Buch lesen: "Мертвец в хороших сапогах"

Детектив. Зареченск. 90-е.

---

Глава 1. Мертвец в хороших ботинках

Савельев не любил морги. Не из-за запаха — к формалину привык ещё лейтенантом. Не из-за трупов — те были честнее живых. А из-за этого ёбаного света.

Люминесцентный, мёртвый, без теней. Делал всех плоскими. Живые выглядели как покойники, покойники — как манекены.

— Здорово, Семён, — сказал Савельев. — Что у тебя?

— Здравствуй, Андрей, — не оборачиваясь, ответил патологоанатом. Он мыл руки над раковиной. Тщательно, как хирург перед мудоёбской операцией. — У меня мертвец в хороших ботинках.

— Ты проебаться решил? — Савельев нахмурился.

— А ты посмотри.

Патологоанатом дёрнул простыню.

Мужчина лет тридцати пяти. Худощавый, бледный, с аккуратным пробором. Пуля в затылок. Руки связаны скотчем. На запястьях — странные полосы.

— Это что за хуйня? — спросил Савельев, наклоняясь.

— А то, Андрей, что руки ему связали не падлы с района. — Семён Борисович ткнул пальцем. — Видишь? Медицинские фиксаторы, сука. Его держали привязанным к койке. А потом перетянули скотчем, чтобы следы замести.

Савельев выпрямился. Посмотрел на ботинки. Итальянские, мать их. Ручная строчка.

— Стоят, поди, три моей зарплаты.

— А то. И зубы лечёные по-советски. Пломбы из цемента, такие уже лет пять никто не ставит. — Патологоанатом вздохнул. — Не бандит это, Андрей. Тварь, кто его держал — бандит. А он сам — никто. Расходник.

Савельев достал сигарету, но не закурил — в морге нельзя.

— Спасибо, Семён. Ты старый пердун, но дело знаешь.

— Иди уже. И смотри там — не вляпайся в говно.

---

Глава 2. Полковник

Отдел внутренних дел Зареченска размещался в здании, построенном ещё при Брежневе. Когда-то оно было гордостью города — стекло, бетон, монументальная лестница. Теперь фасад облупился, в вестибюле пахло кислыми щами из столовой на первом этаже, а на третьем, в кабинете начальника, потели окна так, что за ними ничего не было видно.

Савельев поднялся на третий этаж не спеша. Ждал у дверей ровно минуту — ритуал, выработанный годами. Постучал.

— Войдите.

Кабинет полковника Кузьмина был просторным, но не уютным. Стол из карельской берёзы — подарок от местного лесопромышленника, о котором все делали вид, что не помнят. Портрет президента Ельцина — выцветший, с правого боку. Сейф в углу — открытый, внутри папки и бутылка коньяка «Кизляр». На подоконнике — фикус, единственное живое существо, которое Кузьмин не пытался контролировать.

Сам полковник сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Ему было под пятьдесят, но выглядел он старше — мешки под глазами, седина на висках, пальцы желтоватые от многолетнего курения «Примы». Кузьмин не курил дорогие сигареты. Говорил, что «Прима» честнее.

— Савельев, — сказал он, не поднимая головы. Читал какую-то бумагу. — Садись.

Савельев сел. Не на стул напротив стола — тот был для подчинённых, которых хотели унизить. Сел на стул у окна, под фикусом. Маленькая победа.

Кузьмин дочитал бумагу, отложил в сторону, снял очки.

— Был в морге?

— Был.

— И что тебе сказал этот старый пердун Семён?

— Сказал, что убитый — не бандит. Ботинки дорогие, зубы лечёные по-советски. Связан был медицинскими фиксаторами, а потом перевязан скотчем.

Кузьмин молчал. Потом медленно, как будто каждое слово давалось с трудом, спросил:

— И что ты думаешь?

— Думаю, что дело не в разборках.

— А в чём?

— Пока не знаю.

Кузьмин встал. Подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи ничего не было видно — ноябрьская муть, серая пелена, редкие машины с включёнными фарами в четыре часа дня.

— Закрывай это дело, Андрей, — тихо сказал он.

Савельев не ответил.

— Ты слышал меня?

— Слышал.

— Я сказал — закрой. Труп опознан?

— Нет.

— Вот и отлично. Неопознанный мужчина, огнестрельное ранение, личность не установлена. Дело приостановить за неимением. Я подпишу.

Савельев медленно встал. Подошёл к столу, положил руки на столешницу.

— Кто он, Виктор Степанович?

Кузьмин резко обернулся.

— Я тебя не понял.

— Кто этот мертвец, — спокойно повторил Савельев. — Вы знаете. Иначе зачем бы вам приезжать в морг в шесть утра? Дежурный сказал, вы были там до меня.

Кузьмин побледнел. Или показалось? В этом люминесцентном свете все выглядели мертвецами.

— Ты нарываешься, капитан.

— Я работаю, полковник.

— А я тебе говорю — не надо. — Кузьмин подошёл вплотную. От него пахло дешёвым табаком и коньяком. — Это дело не твоё. Не нашего отдела. Не нашего города. Забудь.

— Почему?

— Потому что я приказываю.

Савельев выдержал паузу. Посмотрел Кузьмину в глаза — серые, усталые, с красными прожилками. И вдруг понял: полковник не врёт. Он действительно считает, что защищает Савельева. От чего — непонятно. Но защищает.

— Есть, — сказал Савельев. — Закрою.

Он повернулся и пошёл к двери.

— Андрей, — окликнул Кузьмин.

Савельев остановился, не оборачиваясь.

— Твоя язва как?

— Болит.

— Вот и лечи её. А не лезь в дерьмо.

Савельев вышел в коридор. Прошёл мимо дежурки, мимо курилки, где молодые оперы травили анекдоты про чеченцев. Спустился на второй этаж, зашёл в свой кабинет.

Кабинет был маленький, на двоих. Стол Савельева — письменный, ещё советский, с выдвижными ящиками, которые вечно заедали. Стол его напарника — пустой. Напарник уволился два месяца назад. Говорили, ушёл в ЧОП к новым русским. Савельев не осуждал.

Он сел, достал из ящика папку с делом — тонкую, только заведённую. Положил перед собой.

«Неопознанный мужчина. Пулевое ранение в затылок. Обнаружен в подъезде дома №17 по улице Строителей».

Савельев открыл папку. Там был только протокол осмотра места происшествия, подписанный дежурным, и первая страница заключения Семёна Борисовича.

На первой странице было написано:

«На запястьях трупа обнаружены странгуляционные следы, не характерные для связывания скотчем или верёвкой. Предварительно — медицинские фиксаторы.»

Савельев достал ручку. Хотел написать резолюцию: «Дело приостановить». Но ручка замерла над бумагой.

Он вспомнил лицо убитого. Спокойное, умиротворённое. И ботинки. Итальянские ботинки, которые стоят три его зарплаты.

И ещё — странное чувство. Будто кто-то смотрит на него из темноты. Будто этот мертвец в хороших ботинках не просит его о помощи. Нет. Он предупреждает.

«Не лезь, — шепчет кто-то внутри. — Слышишь, Савельев? Не лезь.»

Капитан юстиции закрыл папку. Положил её в ящик стола. Запер ящик на ключ.

Потом достал из другого ящика початую бутылку «Балтики №3», отхлебнул прямо из горла.

Язва кольнула. Или не язва. Или уже всё равно.

За окном темнело. В кабинете стало совсем темно. Савельев не включал свет. Сидел в темноте, пил пиво и думал о том, что Господь — или кто там наверху — даёт следователям дела, которые они не могут закрыть.

Их можно приостановить. Сдать в архив. Забыть.

Но не закрыть.

---

Глава 3. Соседка сверху

Подъезд дома №17 по улице Строителей пахло кошками, мочой и дешёвым стиральным порошком. Лифт не работал — на нём висела табличка «Профилактика» ещё с 1994 года. Савельев поднялся на третий этаж пешком. Сердце колотилось где-то у горла, но он списал это на язву.

На площадке у квартиры, где нашли труп, до сих пор стоял жирный запах крови. Уже не свежей — сладковато-гнилостной, как в морге. Криминалисты давно уехали, жёлтая лента «Оцеплено» болталась на дверной ручке, наполовину оторванная местными алкашами.

Савельев не стал заходить внутрь — там уже ничего не было. Он поднялся этажом выше.

Квартира №47. На облупившейся двери — табличка «Ивановы» (наверняка чужая). Он позвонил в звонок. Тишина. Постучал костяшками пальцев — три коротких, как учили в академии.

— Открывайте, милиция.

За дверью зашаркали тапки. Долго, будто человек раздумывал — открывать или притвориться, что никого нет. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку.

В щель выглянуло женское лицо. Лет пятидесяти, морщинистое, с испуганными глазами навыкате. Волосы нечёсаные, халат в цветочек — советский ещё, из ситца.

— Чего надо? — спросила она сиплым голосом.

— Старший следователь Савельев, — он показал удостоверение, не дожидаясь, пока она рассмотрит. — Поговорить надо.

— А я ничего не видела. Ничего не слышала. Я спала.

— Не пизди, — спокойно сказал Савельев. — Я не спрашивал, видели вы или нет.

Женщина помолчала. Потом вздохнула, сняла цепочку и открыла дверь.

— Заходите только быстро. Соседи увидят — потом не отмоешься.

---

Квартира была маленькой, запущенной, но не бедной. Савельев сразу заметил — на серванте стоит импортный телевизор «Sony», на кухне холодильник «Stinol» (двухкамерный, за такие в 96-м отдавали полторы тысячи долларов). Женщина жила не на одну пенсию.

— Как вас зовут? — спросил он, садясь на продавленный стул.

— Зинаида Петровна, — буркнула она, запахивая халат. — Вы попить будете?

— Не откажусь.

Она ушла на кухню, загремела посудой. Вернулась с двумя кружками мутного чая и вазочкой с карамельками «Белочка».

— Спрашивайте уж, — сказала она, садясь напротив.

Савельев отхлебнул чай. Кисловатый, с лимоном и мятой — такой в девяностых уже почти никто не пил, все перешли на пакетированный «Принцессу Нури».

— Вы когда в последний раз видели соседа снизу?

— Какого соседа? — она моргнула. — Там никто не жил. Квартира пустовала года три, после того как старуха Померанцева умерла.

Савельев поставил кружку.

— Пустовала?

— Пустовала. Я ключи соседям на почту отдавала — они присматривали. А полгода назад, где-то в мае, дверь заколотили. Я думала, ЖЭК запечатал.

— Кто заколотил?

— Не знаю. Мужики какие-то. Мне Васька, участковый, сказал — не лезь, мол, там ремонт делают. Но я никого не видела, чтобы заходил. Ни шума, ни голосов.

Савельев почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Не язва. Что-то другое.

— Зинаида Петровна, — медленно спросил он. — Вы говорите, дверь была заколочена. А в ночь убийства?

Она побледнела. Даже в тусклом свете лампы было видно — лицо стало серым.

— Я же сказала — я спала.

— Зинаида Петровна.

Она отвела глаза. Пальцы теребили край халата.

— Я… я слышала шаги, — выдохнула она. — В два часа ночи. У меня бессонница, я всё время просыпаюсь. Шаги на лестнице. Не на нашей площадке — снизу. И голоса. Двое. Один спокойный, второй… второй не говорил. Только дышал. Тяжело так, будто его несли.

— Что именно говорил первый?

— Не разобрала. Но он его успокаивал. Тихо так, ласково. Сказал: «Сейчас, сейчас, уже почти пришли». Как ребёнку.

Савельев молчал. Секунд десять, наверное. Потом спросил:

— Почему вы не позвонили в милицию?

Зинаида Петровна посмотрела на него. И в её глазах вдруг проступило что-то жёсткое, почти злое.

— А вы бы на моём месте позвонили? — спросила она. — В девяносто шестом году? Когда ментовская «Волга» сама бандитов возит? Я вас боюсь больше, чем тех, кто с топором в подъезде ходит.

Она встала, подошла к серванту, достала пачку «Мальборо» — настоящих, не контрафактных.

— Хотите знать, что ещё я слышала?

— Да.

— За два часа до выстрела. Часов в двенадцать ночи. Над моей головой. — она ткнула пальцем в потолок. — На четвёртом этаже. Там Кузнецовы живут, алкаши оба. Я думала, они опять бухают. А потом поняла — это не они. Это ходили. Тяжёлые шаги. И что-то волокли. Словно мешок с картошкой.

— Вы сообщили участковому?

— Ваське? — она хмыкнула. — Васька сам бухой в стельку. Он мне сказал: «Зина, не бери в голову. Убьют — позвоню, приеду».

Савельев достал блокнот. Записал: «Шаги на четвёртом в 00:00. Волокли что-то. Дверь была заколочена, но убитый появился в квартире на третьем».

— Зинаида Петровна, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо. Если вспомните что-то ещё — вот телефон.

Он протянул визитку. Старуха взяла, покрутила в пальцах, положила на стол.

— Не позвоню, — сказала она. — Вы же всё равно ничего не сделаете.

— Почему?

— Потому что вам сверху скажут — не лезь. — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я здесь двадцать лет живу. Я знаю, как работает ваша милиция.

Савельев хотел возразить. И не нашёл слов.

Он вышел на лестничную клетку. Поднялся на четвёртый этаж. Дверь квартиры Кузнецовых была открыта — внутри храпел кто-то мощно, с присвистом.

Савельев заглянул. В прихожей — горы пустых бутылок, на стене календарь за 1994 год. На полу — тёмное пятно. Может, кровь. Может, вино.

Он спустился обратно. На площадке третьего этажа остановился у жёлтой ленты.

«Неопознанный мужчина. Ботинки за три зарплаты. Медицинские фиксаторы. Пуля в затылок.»

Кто-то принёс его сюда уже мёртвым? Или привёл живым, успокаивая, как ребёнка? А потом выстрелил?

И главное — где его держали эти полгода? На четвёртом этаже? В подвале? В той самой квартире, которую «заколотили»?

Савельев достал сигарету. Закурил прямо в подъезде, наплевав на запреты.

«Тебе сверху сказали — не лезь, — усмехнулся он про себя. — И снизу сказали — не лезь. А ты всё равно лезешь, старый дурак.»

Он потушил сигарету о косяк. Достал ключи от «Волги».

Завтра он поедет в ЖЭК. Узнает, кто «заколачивал» квартиру. А потом — в архив. За двадцать лет в Зареченске пропало больше людей, чем перестреляли в Чечне.

И почему-то Савельев был уверен: этот мертвец в хороших ботинках — только первый.

---

Глава 4. Печать третьего сорта

Жилищно-эксплуатационная контора №7 Зареченска располагалась в подвале пятиэтажки на улице Мира. Когда-то здесь был бомбоубежище, потом склад, а в девяностые — рай для взяточников и пьяниц в униформе.

Савельев толкнул тяжёлую дверь. В нос ударило запахом мазута, старых тряпок и дешёвого курева. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в синем халате и с укладкой «химия» на голове. Перед ней — гранёный стакан с чаем и пачка «Примы».

— Здравствуйте, — Савельев показал удостоверение. — Мне нужна информация по квартире на Строителей, 17, квартира 45.

Женщина даже не взглянула на корочки. Помешала ложечкой чай.

— А что с ней?

— Хозяин кто?

— Долго объяснять.

— У меня есть время.

Она вздохнула, отхлебнула чай, достала из ящика амбарную книгу в потрёпанном переплёте.

— Квартира муниципальная. До 1993 года была прописана Померанцева Антонина Степановна, 1918 года рождения. Умерла в девяносто третьем. С тех пор пустует.

— В мае этого года дверь заколотили. Кто разрешил?

— А кто разрешил? — женщина усмехнулась. — Сами заколотили, чтобы бомжи не лезли. У нас каждую вторую квартиру так заколачивают.

— Есть документ?

— На заколачивание?

— На то, кто это сделал. Фирма, люди. Или хотя бы заявка.

Женщина перелистнула несколько страниц. Потом ещё. И ещё.

— Странно, — сказала она негромко. — Нет заявки.

— То есть дверь заколотили самовольно?

— Выходит, что так.

Савельев подошёл ближе. Заглянул в книгу через плечо женщины. Почерк корявый, записи карандашом, половину не разобрать.

— Кто главный инженер?

— Сергей Михайлович. Но он сейчас в запое. Третью неделю.

— Ключи от квартиры у кого?

— Должны быть у нас. — она открыла ящик стола, порылась в связке. — Нет. Нет ключей. И дубликата нет.

— Украли?

— Не знаю. — женщина вдруг напряглась. Посмотрела на Савельева внимательнее. — Слушайте, товарищ следователь. Я вам ничего не говорила. Поняли?

— Понял.

— Идите лучше к риелторам. У нас всё через них сейчас. Квартиры продают, сдают, заколачивают. Мы только бумажки подписываем.

— Какие риелторы?

— «Вектор-Н». Офис на Ленина, 58. Там какая-то контора. Они в этом доме уже три квартиры продали.

---

«Вектор-Н» оказался крошечным офисом между магазином «Овощи-фрукты» и ларьком с шаурмой. Вывеска — пластиковая, сбитая, с одной буквой «О», которая отвалилась. Внутри — стол, компьютер (толстый монитор, системный блок на боку), и молодой парень в джинсах и водолазке.

— Чем могу помочь? — спросил он, не вставая.

Савельев показал удостоверение.

— Хочу узнать, кто сдавал квартиру 45 в доме 17 по Строителей.

Парень побледнел. Это было видно даже при тусклом освещении.

— Эту квартиру? — переспросил он.

— Эту.

— У нас нет данных.

— Парень, не дури.

— Товарищ следователь, — он понизил голос. — Мне директор сказал — если кто спросит про эту квартиру, сказать, что мы не работали с ней. Я вам ничего не говорил, вы меня не видели.

Савельев присел на край стола. Посмотрел парню в глаза — молодой, лет двадцать пять, наверное, студент вечернего.

— Директора зовут?

— Вячеслав Борисович. Фамилию не скажу.

— Адрес?

— За городом живёт. Коттедж на Тихой, 15.

— Откуда у риелтора коттедж?

Парень промолчал. Потом тихо сказал:

— Оттуда же, откуда у всех в этом городе. Не знаю я ничего.

Савельев встал. Написал на листке свой номер.

— Если вспомнишь что-то про квартиру — позвони. И директору передай — я всё равно узнаю.