Buch lesen: "Доктор Эбен Александер. Нейрохирург на небесах"

Глава 1: “Когда врач становится пациентом”

Утро, которое перевернуло всё

Четыре часа утра — время, когда город еще спит.

Эбен Александер открыл глаза в темноте своей спальни и понял, что что-то не так. Совсем не так. Боль пришла внезапно — острая, режущая, словно кто-то вонзил нож прямо в основание черепа.

Он лежал неподвижно несколько секунд, пытаясь понять, что происходит. Может, неудобно спал? Может, защемило нерв? Но боль нарастала с каждой секундой, распространялась по затылку, спускалась вниз по позвоночнику.

Эбен попытался повернуть голову — тело не слушалось.

— Черт…

Слово вырвалось хрипло. Рот был сухим, язык тяжелым. Он попытался сглотнуть — не получилось. Горло словно сжала невидимая рука.

Простыни под ним были мокрыми. Он весь в поту — холодном, липком. Сердце колотилось где-то в горле, быстро и неровно.

Пятьдесят четыре года он прожил на этом свете. Из них пятнадцать — нейрохирургом. Видел сотни пациентов с разными заболеваниями. Знал симптомы любой болезни. И сейчас его собственное тело подавало сигналы, которые невозможно было игнорировать.

Но признавать их Эбен не хотел.

— Просто усталость, — прошептал он в темноту. — Переработал. Нужно отдохнуть.

Но тело не слушало никаких убеждений. Боль накатывала новой волной — сильнее, жестче. Эбен застонал, сжал зубы. Руки вцепились в простынь так, что костяшки пальцев побелели.

Рядом зашевелилась Холли.

— Эбен? — голос жены был сонным, спутанным. — Ты чего не спишь?

Он хотел ответить, что все нормально. Что просто проснулся попить воды. Что она может спать дальше. Но вместо слов изо рта вырвался только хрип.

Холли мгновенно проснулась. Она села на кровати, потянулась к ночнику. Свет ударил по глазам — Эбен зажмурился.

— Эбен! Господи, что с тобой?!

Он видел ее лицо сквозь пелену боли. Глаза расширились от ужаса. Она схватила его за плечо, встряхнула.

— Эбен, отвечай! Что случилось?!

Он попытался открыть рот. Губы шевельнулись, но звука не было. Язык не слушался, словно онемел. И тут его начало тошнить.

Эбен попытался повернуться на бок, но тело не реагировало. Мышцы не слушались команд мозга. Он лежал на спине беспомощно, чувствуя, как содержимое желудка подступает к горлу.

— Не могу… дви… гаться…

Слова вырывались по слогам, искаженные, нечеткие.

Холли вскочила с кровати, схватила телефон с тумбочки. Руки у нее дрожали так сильно, что она дважды уронила трубку, прежде чем набрать номер.

— Скорая? Да! Мужу плохо! Очень плохо! Он не может двигаться, не может говорить!

Эбен слышал ее голос откуда-то издалека. Звуки становились приглушенными, будто кто-то накрыл его голову подушкой. В ушах нарастал шум — гул, похожий на рев далекого водопада.

Зрение начало расплываться. Потолок над ним двоился, троился, превращался в размытое пятно. Эбен моргнул, пытаясь сфокусироваться, но не получалось.

Холли бросила телефон и опустилась рядом с ним на колени. Ее руки гладили его по лицу, по плечам. Она плакала — беззвучно, судорожно.

— Держись, — шептала она. — Пожалуйста, держись. Скорая едет. Еще несколько минут.

Несколько минут. Для нейрохирурга это ничто. Эбен проводил операции по двенадцать часов подряд. Стоял у стола, когда ноги отказывались держать. Когда глаза слипались от усталости. Когда голова раскалывалась от напряжения. Несколько минут — смешная цифра.

Но сейчас каждая секунда тянулась бесконечно долго.

Боль пульсировала в такт сердцебиению. Эбен чувствовал, как она разливается по всему телу — по рукам, по ногам, по груди. Мышцы спины скручивались в узлы, пальцы на руках немели и отказывались двигаться.

И вдруг его вырвало.

Холли вскрикнула, отшатнулась на мгновение — но тут же вернулась. Схватила полотенце с прикроватного столика, вытерла его лицо, шею. Прижала его голову к своей груди.

— Все будет хорошо, — повторяла она как мантру. — Все будет хорошо. Врачи помогут. Все будет хорошо.

Но Эбен слышал дрожь в ее голосе. Чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, панически. Она боялась. Больше, чем он сам.

Потому что она не врач. Она не знала, что с ним происходит. А он знал.

И это было страшнее всего.

Боль, пронзившая спину как молния

Где-то внизу завыла сирена.

Эбен услышал этот звук сквозь шум в ушах. Скорая помощь. Они приехали. Быстро — значит, дежурили неподалеку.

Холли вскочила, побежала вниз открывать дверь. Эбен остался один в спальне. Один со своей болью и со своим страхом.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Ничего. Левой — тоже. Ноги тоже не реагировали. Тело превратилось в чужой, неуправляемый предмет.

Паралич. Восходящий паралич.

Эбен знал этот синдром. Видел его у пациентов с тяжелыми поражениями центральной нервной системы. Когда паралич начинается с конечностей и постепенно поднимается вверх. К груди. К легким. К сердцу.

Если процесс не остановить — человек перестает дышать. Задыхается. Умирает.

— Нет, — прохрипел Эбен. — Не сейчас. Не так.

Но тело не слушало никаких уговоров.

Топот ног по лестнице вернул его в реальность. В спальню ворвались двое фельдшеров — молодой парень лет двадцати пяти и женщина постарше, лет сорока. За ними вошла Холли.

— Вот он, — ее голос дрожал. — Помогите ему. Пожалуйста.

Парень подошел первым, присел на корточки возле кровати. Направил фонарик прямо Эбену в глаза.

— Сэр, вы меня слышите? Если слышите — моргните.

Эбен моргнул. Это было единственное, что он еще мог делать.

— Хорошо. Вы можете говорить?

Эбен попытался. Открыл рот — но вместо слов вырвался только невнятный стон.

Парень выпрямился, повернулся к напарнице.

— Афазия. Возможно, инсульт. Нужно везти немедленно.

— Нет, — внезапно вмешалась женщина-фельдшер. — Погоди. Посмотри на него внимательнее.

Она наклонилась ближе, всмотрелась в лицо Эбена. И вдруг глаза ее расширились.

— Господи. Это же доктор Александер. Нейрохирург из клиники Линчбурга.

Парень резко обернулся.

— Что? Тот самый?

— Он самый.

Повисла тяжелая пауза. Эбен видел, как они переглянулись. Видел страх в их глазах. Если нейрохирург лежит вот так — значит, случилось что-то действительно серьезное. Что-то, с чем не справляются даже врачи.

Женщина первой взяла себя в руки.

— Измерь давление и пульс. Я готовлю носилки.

Они работали быстро, четко, профессионально. Манжета тонометра сдавила руку Эбена — он даже не почувствовал этого. Онемение распространялось все выше.

— Давление сто тридцать на восемьдесят, — доложил парень. — Пульс девяносто два. В пределах нормы.

— Зрачки?

— Реагируют. Но вяло.

Женщина кивнула, записала что-то в планшет.

— Везем в реанимацию. Код красный.

Код красный. Критическое состояние. Угроза жизни.

Эбена переложили на носилки. Движения фельдшеров были осторожными, но каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли. Он стиснул зубы, стараясь не кричать.

Холли схватила его за руку.

— Я еду с вами, — сказала она твердо. — Никуда его не отпущу.

Никто не стал спорить.

Спуск по лестнице показался вечностью. Носилки покачивались, каждая ступенька отдавалась ударом в основание черепа. Эбен закрыл глаза, пытаясь дышать ровно. Но дыхание срывалось — короткое, поверхностное, панически быстрое.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда они вынесли его из дома. Было начало ноября, температура около нуля. Но Эбен не чувствовал холода. Он вообще почти ничего не чувствовал — только боль.

В машине скорой помощи пахло антисептиком и резиной. Эбена пристегнули ремнями, воткнули иглу капельницы в вену на левой руке. Холодная жидкость потекла в кровь.

— Физраствор с анальгетиком, — объяснила женщина-фельдшер, видя вопрос в глазах Холли. — Чтобы облегчить боль.

Но боль не уходила. Она нарастала, становилась все более интенсивной, всепоглощающей. Эбен чувствовал, как его тело превращается в сплошной комок страдания.

Машина тронулась с места. Сирена завыла над головой — пронзительно, настойчиво. Водитель гнал на максимальной скорости, не останавливаясь на красный свет.

Холли сидела рядом, держа Эбена за руку. Ее пальцы были холодными, влажными от слез. Она смотрела на него не отрываясь, словно боялась, что если отведет взгляд — он исчезнет.

— Сколько ехать? — спросила она фельдшера.

— Минут десять. Может, восемь.

— Он продержится?

Женщина посмотрела на монитор, показывающий сердечный ритм Эбена.

— Продержится, — сказала она. Но голос ее звучал неуверенно.

Эбен попытался сжать пальцы Холли. Хотел дать ей знать, что он здесь, что он борется. Но пальцы не шевелились. Рука лежала безжизненно, как у трупа.

В голове мелькали обрывки мыслей. Несвязные, хаотичные.

Дети. Бонд в университете. Эрин в школе. Они еще не знают. Холли не успела им позвонить. Что они подумают, когда узнают? Испугаются. Приедут. Увидят отца в реанимации.

Пациенты. У него на завтра назначены две операции. Сложные. Опухоли мозга. Люди надеются на него. Ждут. А он не придет.

Жизнь. Пятьдесят четыре года. Много это или мало? Он столько еще хотел сделать. Увидеть, как дети получат дипломы. Как создадут свои семьи. Как родятся внуки.

Выйти на пенсию и наконец-то отдохнуть. Путешествовать с Холли. Купить дом у океана, о котором они мечтали двадцать лет.

Все эти планы. Все эти мечты. Они могут закончиться сегодня. Прямо сейчас. В машине скорой помощи, по дороге в больницу.

— Нет, — прохрипел Эбен. Или подумал. Он уже не различал.

Холли наклонилась ближе.

— Что? Что ты сказал?

Он посмотрел на нее. Попытался улыбнуться — получилась жалкая гримаса.

— Люб…лю…

Больше он ничего не успел сказать. Потому что в этот момент его тело выгнулось дугой.

Скорая помощь: когда коллеги смотрят с ужасом

Судороги начались внезапно.

Тело Эбена забилось в конвульсиях. Руки и ноги дергались беспорядочно, голова металась из стороны в сторону. Челюсти сжались так сильно, что заскрежетали зубы.

— Черт! — женщина-фельдшер рванулась к нему. — Большой эпилептический припадок!

Она схватила шприц, быстрым движением сняла колпачок с иглы.

— Держи его! — крикнула она парню, сидевшему за рулем.

Но Холли уже прижимала мужа к носилкам, пытаясь удержать. Слезы текли по ее лицам.

— Эбен! Эбен, остановись! Пожалуйста!

Игла вошла в вену. Препарат начал действовать почти мгновенно. Судороги постепенно стихли. Тело обмякло, расслабилось.

Но Эбен больше не дышал.

— Апноэ! — крикнула фельдшер. — Дыхание остановилось!

Она схватила мешок Амбу — ручной аппарат для искусственной вентиляции легких. Быстро надела маску на лицо Эбена, начала ритмично сжимать мешок.

Воздух поступал в легкие принудительно. Грудная клетка поднималась и опускалась в такт движениям.

Холли отшатнулась, прижав руки к губам. Глаза ее были огромными от ужаса.

— Он умирает? — прошептала она. — Скажите мне правду. Он умирает?

Женщина не ответила. Просто продолжала сжимать мешок. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три.

Монитор над головой пищал тревожно. Частота сердечных сокращений падала. Восемьдесят. Семьдесят. Шестьдесят.

— Быстрее! — крикнула фельдшер водителю. — Теряем его!

Машина рванула вперед еще быстрее. Эбена бросало из стороны в сторону, но он этого не чувствовал. Сознание его уходило все глубже в темноту.

Звуки становились приглушенными. Голоса фельдшеров превратились в неразборчивый гул. Вой сирены слился в один монотонный звук.

Эбен чувствовал, как его затягивает вниз. Словно он тонет в черной холодной воде. Он пытался грести, пытался подняться на поверхность — но течение было слишком сильным.

Последнее, что он успел подумать — это лицо Холли. Ее глаза, полные слез и мольбы.

А потом наступила тьма.

Последние минуты сознания

Больница встретила их ярким светом и запахом хлорки.

Двери реанимации распахнулись с шумом. Носилки с Эбеном вкатили внутрь, за ними бежала Холли. Но ее остановили на пороге.

— Миссис Александер, вы не можете войти, — медсестра преградила ей путь. — Это реанимация. Только медперсонал.

— Но это мой муж! — Холли пыталась протиснуться мимо. — Я должна быть с ним!

— Вы только помешаете врачам. Пожалуйста, подождите здесь.

Холли хотела спорить. Хотела оттолкнуть эту женщину, ворваться внутрь, быть рядом с Эбеном. Но двери уже закрылись. С характерным щелчком электронного замка.

Она осталась одна в пустом коридоре.

А внутри, за этими дверями, разворачивалась битва за жизнь ее мужа.

Эбена окружили врачи. Шесть человек в зеленых халатах склонились над ним. Кто-то резал одежду ножницами, освобождая доступ к телу. Кто-то устанавливал новые капельницы. Кто-то подключал датчики к груди.

— Дыхание самостоятельное отсутствует! — громко сказал кто-то. — Подключаем ИВЛ!

Трубку интубации ввели через рот, протолкнули в трахею. Подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Машина загудела, начала ритмично закачивать воздух.

— Давление падает! — крикнул кто-то еще. — Девяносто на шестьдесят!

— Адреналин! Быстро!

Новая инъекция. Сердце Эбена забилось чаще, давление немного поднялось.

— Нужна люмбальная пункция, — раздался спокойный голос. — Подозрение на менингит.

Эбена перевернули на бок. Врач в перчатках нащупал промежуток между поясничными позвонками. Длинная игла вошла в спину, прокалывая кожу, мышцы, связки.

Дошла до спинномозгового канала.

Врач медленно потянул поршень шприца. В прозрачную колбу начала набираться жидкость.

Но она была не прозрачной.

Она была мутной. Белой. Как молоко.

Врач замер, глядя на шприц. Потом поднял глаза на коллег.

— Черт, — выдохнул он. — Это менингит.

Повисла тяжелая тишина. Все понимали, что это значит.

— Бактериальный? — спросил кто-то.

— Судя по цвету — да. Нужен анализ, но времени ждать нет. Начинаем антибиотики широкого спектра. Немедленно.

В капельницу добавили новый препарат. Мощный антибиотик последнего поколения. Доза, способная убить любую бактерию.

Если, конечно, еще не слишком поздно.

Один из врачей выпрямился, снял перчатки. Подошел к двери, вышел в коридор. Холли вскочила с кресла, в котором сидела последние двадцать минут.

— Как он? — она вцепилась врачу в рукав. — Что с ним?

Врач посмотрел на нее усталыми глазами.

— Вы миссис Александер?

— Да. Скажите мне правду. Прошу вас.

Он вздохнул.

— У вашего мужа бактериальный менингит. Воспаление оболочек головного и спинного мозга. Очень тяжелая форма.

— Он… он выживет?

Врач помолчал. Слишком долго.

— Не знаю, — признался он наконец. — Честно — не знаю. Мы делаем все, что можем. Но инфекция очень агрессивная. Если это штамм E.coli… статистика не в нашу пользу.

Холли покачнулась. Врач подхватил ее под локоть, усадил обратно в кресло.

— Сейчас пришлют результаты анализа, — продолжал он. — Тогда будем знать точнее. Пока мы ввели антибиотики, подключили к аппарату ИВЛ. Его состояние стабильно. Критическое, но стабильное.

— Я могу его увидеть?

— Пока нет. Дайте нам еще час. Потом пустим на пару минут.

Холли кивнула. Слезы текли по ее лицу, но она даже не вытирала их.

Врач вернулся в реанимацию. А Холли осталась одна в коридоре. В тишине, нарушаемой только гудением ламп дневного света и далеким писком медицинского оборудования.

Она достала телефон. Смотрела на экран долго, не в силах нажать кнопку вызова.

Но звонить детям было необходимо. Они должны знать.

Холли набрала номер Бонда. Первый гудок. Второй. Третий.

— Мам? — сонный голос сына. — Ты чего так рано? Там же шесть утра.

Холли открыла рот. И не смогла произнести ни слова. Горло сжала спазм.

— Мам? — голос Бонда стал встревоженным. — Что случилось?

— Это… это папа, — выдавила наконец Холли. — Приезжай. Срочно. Он в больнице.

И больше она ничего не сказала. Просто повесила трубку и разрыдалась.

Диагноз, который звучит как приговор

Результаты анализа пришли через сорок минут.

Майкл Даффи, врач-реаниматолог и старый друг Эбена, лично принес распечатку. Он вошел в ординаторскую, где сидели остальные врачи, участвовавшие в реанимации.

Все повернулись к нему.

— Ну? — спросил кто-то. — Что там?

Даффи молча положил лист на стол. И каждый, кто прочитал результат, застывал с одинаковым выражением на лице. Шок. Ужас. Безнадежность.

— E.coli, — произнес наконец Даффи. — Грамотрицательная бактерия. Штамм K1.

Повисла тяжелая тишина.

— Господи, — выдохнул молодой интерн. — Это же…

— Смертный приговор, — закончил за него Даффи. — Да. Именно это.

E.coli K1 — один из самых агрессивных возбудителей бактериального менингита у взрослых. Эта бактерия обычно живет в кишечнике, не причиняя вреда. Но если она попадает в кровоток и добирается до мозга — начинается катастрофа.

Бактерия пожирает мозговую ткань. Разрушает нейроны быстрее, чем любая опухоль. Вызывает массивный отек, который сдавливает жизненно важные центры.

Смертность при таком менингите у взрослых превышает девяносто процентов. А среди тех, кто выживает, большинство остаются инвалидами. С необратимыми повреждениями мозга.

— Сколько у него шансов? — спросила медсестра Джейн Робертс.

Даффи потер лицо руками.

— Процентов десять. Может, пятнадцать. И это при самом оптимистичном раскладе.

— А если он выживет?

— Скорее всего, будет в вегетативном состоянии. Или с глубокой деменцией. Память, речь, личность — все может быть уничтожено.

Джейн закрыла лицо руками. Она знала Эбена больше десяти лет. Работала с ним в операционной. Он оперировал ее мужа, спас ему жизнь. А теперь сам умирал.

— Кто-то должен сказать жене, — произнес интерн.

Все посмотрели на Даффи. Он вздохнул, поднялся с кресла.

— Я скажу.

Холли все еще сидела в коридоре. Она не двигалась последний час. Просто смотрела в одну точку, обхватив себя руками.

Рядом с ней уже сидели двое. Бонд и Эрин приехали полчаса назад. Примчались на такси прямо из дома, не переодеваясь. Бонд в спортивных штанах и растянутой футболке. Эрин в пижаме, накинув сверху куртку.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу. Бонд держал мать за руку. Эрин уткнулась лицом ему в плечо.

Когда Даффи вышел из реанимации, все трое вскочили одновременно.

— Майкл, — Холли шагнула к нему. — Ну?

Даффи посмотрел на нее. Потом на детей. Потом снова на нее.

— Давайте присядем, — сказал он тихо.

— Нет, — Холли покачала головой. — Скажи мне стоя. Прямо сейчас. Что с Эбеном?

Даффи сделал глубокий вдох.

— У него бактериальный менингит. Вызванный кишечной палочкой штамма K1. Это… это очень серьезно.

— Насколько серьезно?

— Смертность при таком менингите составляет около девяноста процентов. У Эбена есть шанс, но он очень маленький.

Холли качнулась. Бонд поддержал ее, обнял за плечи.

— Девяносто процентов, — повторила она механически. — То есть… то есть он умрет?

— Я не сказал этого. Мы делаем все возможное. Антибиотики, противоотечная терапия, ИВЛ. Но инфекция очень агрессивная. И она уже повредила мозг.

— Как сильно? — спросил Бонд. Голос его был хриплым.

Даффи колебался.

— Мы провели КТ. Кора головного мозга… она отключилась. Полностью. Там нет активности. Мозг работает только на уровне ствола — поддерживает дыхание, сердцебиение. Но высшие функции…

— Что это значит? — перебила его Эрин.

— Это значит, что даже если ваш отец выживет, он может никогда не прийти в сознание. Или прийти, но не быть собой. Память, речь, личность — все это может исчезнуть.

Холли медленно опустилась на кресло. Лицо ее стало восковым, безжизненным.

— Мой муж… — прошептала она. — Мой умный, сильный муж… превратится в овощ?

— Холли…

— Ответь! — она вскочила, схватила его за халат. — Ответь мне! Он будет овощем?!

Даффи посмотрел ей в глаза.

— Не знаю, — сказал он честно. — Никто не знает. Мозг — непредсказуемая вещь. Иногда случаются чудеса. Но чаще…

Он не договорил. Но все поняли.

Эрин разрыдалась. Бонд прижал сестру к себе, сам стараясь сдержать слезы.

А Холли просто стояла неподвижно. Смотрела в пустоту. Слезы текли по ее щекам, но она не замечала их.

— Можно его увидеть? — спросила она наконец тихим, ровным голосом.

— Да. Но ненадолго. Пять минут.

— Хорошо.

Они вошли в реанимацию втроем. Холли, Бонд и Эрин. Медленно, словно шли на казнь.

Эбен лежал на больничной койке под белой простыней. Трубка аппарата ИВЛ торчала изо рта. К груди были прикреплены датчики. Из обеих рук шли капельницы. Монитор над головой показывал сердечный ритм — ровную синусоиду с редкими всплесками.

Лицо его было бледным, почти серым. Глаза закрыты. Дыхание — механическое, навязанное аппаратом.

Холли подошла первой. Села на край кровати, взяла его руку. Она была холодной.

— Эбен, — прошептала она. — Это я. Я здесь.

Никакого ответа.

— Дети приехали. Бонд и Эрин. Мы все здесь. Мы ждем тебя.

Молчание.

Бонд подошел с другой стороны. Положил свою большую ладонь на плечо отца.

— Пап, — голос его дрожал. — Ты должен бороться. Слышишь? Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты справлялся со всем. И сейчас справишься.

Но Эбен не слышал. Его сознание было где-то далеко. В месте, куда не доходили голоса близких.

Эрин стояла в ногах кровати, рыдая в голос. Ее тело сотрясалось от спазмов плача.

— Папочка, — всхлипывала она. — Пожалуйста. Не уходи. Пожалуйста.

Пять минут пролетели как пять секунд.

Даффи появился в дверях.

— Простите. Вам нужно выйти.

Холли наклонилась, поцеловала Эбена в лоб.

— Я вернусь, — прошептала она. — Обещаю. Буду рядом. Всегда.

Они вышли из палаты. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

А Эбен остался один. Один с машинами, которые дышали за него. Один с болезнью, которая пожирала его мозг. Один на краю пропасти между жизнью и смертью.

И в этот момент что-то внутри него оборвалось.

Он провалился в темноту.