Buch lesen: "Уроды: Роман конца века"
Посвящается Елене,
знающей толк в птицах и в их полетах.
В те же времена было знаменье на западе, звезда великая, с лучами как бы кровавыми; с вечера всходила она на небо после захода солнца, и так было 7 дней. Знамение это было не к добру, после того были усобицы многие и нашествие поганых на Русскую землю, ибо эта звезда была как бы кровавая, предвещая крови пролитье. В те же времена ребенок был брошен в Сетомль; этого ребенка вытащили рыбаки в неводе, и рассматривали мы его до вечера и опять бросили в воду. Был же он такой: на лице у него были срамные части, а иного нельзя и сказать срама ради.
Повесть временных лет, 1065 г.
Часть 1. Ночь
Увертюра
- Ангел мой!
Когда я начал видеть, я увидел, что мир — это поток лиц человеческих, обтершихся друг о друга до неразличимости, ваших лиц.
Вот: течёт река людского потока. И лица людей — как речные или морские камушки, которыми любят играть дети, или которые вы привозите с «юга» — камушки, на которых предприимчивые торговцы печатают виды курортных городов, в которых вы «отдыхали» с семьёй прошлым летом: вот, с этого пляжа мы купались, а в этой гостинице жили, и под этой пальмой ели мороженое… Или того лучше: сделает фотограф на таком камушке и ваш личный портрет, и вы его подарите той, вместе с которой хотели бы поехать «на юг», но вместо этого пришлось ехать с семьёй, чемоданами и животом, который хотелось бы сбросить к следующему лету, и вместо ресторанов под пальмами и коктейлей со льдом вам запомнилась очередь за лежаками на общественном пляже в семь утра и тепленькое пиво тайком от жены…
А та поставит этот камушек на одинокий сервант и будет ждать следующего лета или хотя бы звонка… Но звонок раздается лишь в дни зарплат и авансов, и ты приходишь к ней в такие дни уже навеселе, с обмороженными гвоздиками и бутылкой коньяку, которую и выпиваешь в основном сам, а утром покупаешь ещё один букет, уже роз или хризантем и понуро бредёшь с ним домой и придумываешь, как оправдаться перед женой, которая уже давно не ждёт оправданий, а ждёт, когда подрастут дети и мечтает о кудрявом, с поджарым животом индивиде, с которым можно будет поехать «на юг» и сфотографироваться на таком вот камушке. Но никто никуда уже не поедет, потому что на следующий год грянет какой-нибудь экономический кризис, вы лишитесь или работы или сбережений, или и того и другого, а следующим летом нужно будет готовить детей к школе, и пошло-поехало, и всё ближе пенсия и всё дальше «юг» …
Вот, подобно таким вот речным камушкам, отполированным водою и истёртым друг о друга, видятся и наши лица, ангел мой. Не такие уж мы уникальные сущности, какими нам хотелось бы мнить себя. В ином лице светится бог, и на него смотреть радостно. Таких – мало. Чаще в наших лицах видятся животные, но они тоже прекрасны, потому что животные – самые родные нам существа на свете. Самые же страшные лица – человеческие. Лицо, в котором нет ни животного, ни бога. И оно – ужасно. Знаете ли вы, что на Земле живет всего лишь один зверь? Еще нет, не знаете…
Но не знаете вы все и еще одной тайны и истины. Знаете, но боитесь признаться, что знаете. Той, что направляет поток наших лиц в русло судьбы. Это не случай, не бездушный закон, а сила, разумная и жадная. Эта сила имеет свои цели на нас. Она имеет волю, власть над нами, и… она нами питается. Не телами нашими, нет, она – не людоед. Она гораздо страшнее. Она питается нашими душами, точнее – ее страданиями. И потому она больше любит людей отчаянных, страстных, любит, чтобы мы веселились от души, но, и чтобы страдали горько, чтобы мы саму свою жизнь – проклинали и боготворили, молились ей и бежали от нее, наевшись страданиями досыта. Эта сила не любит пресное и тепленькое, она любит блюда горячие, острые, жгучие, хорошо приправленные скорбями и счастьем. Да, и счастьем.
Людские потоки, вращаемые неведомыми нам силами, теми же самыми, которые вращают пылинки и черные дыры, порождают вирусы и бомбы, симфонии и романы, эти силы обкатывают наши лица, как гальку, друг о дружку. Однообразная жизнь делает их неотличимыми. Одно лицо встречает другое, и вот, они уж трутся щекой о щеку, снимая слой за слоем свою уникальность. И уже в ваших лицах светится не личность, не ваше «я», а ваше время. Время ткёт узор вашими судьбами, и потому каждая судьба свершится.
Потому что наше время — это и есть та сила, та вода, тот поток, который обкатывает ваше лицо. И благо, когда этот поток — однообразный прибой равномерно бьющихся о берег волн. Лица таких времен скучны, но самодовольны и счастливы. Но вот, поднимается буря, и крушит ваши лица, выламывая вам кусочки щёк, вырывая глаза, ломая линию губ, поражая дробью оспин лбы, покрывая сеткой морщин кожу. Вы не знаете, что вас крушит поток судеб, а думаете, что это сосед причиняет вам ущерб лица. И злитесь на него, а он на вас.
Ударяются камушки друг о дружку с силой, и перестают они быть гладкими да ровными, а становятся угловатыми и некрасивыми. Лица, как капельки дождя стекаются в желоба улиц, воронки площадей, мясорубки метро, спешат. Но пир, на который они торопятся, не для них, а из них.
Вы ходите по улицам, подобным рекам, текущим по руслам своим. Город, который есть ваш мир, в котором вы вздумали прятаться от судьбы, направляет вас в нужное ему русло — в метро, в автобус, в автомобиль, вы движетесь по нему, перенося себя в то место, в котором миру необходимо, чтобы вы были там в тот самый момент, когда вы наиболее слабы и беззащитны. То есть, когда вы счастливы. Вы здесь затем, чтобы продлевать существование мира, а о вашем бытии мир не думает вовсе. Впрочем, думает, но лишь столько, чтобы ему самому не исчезнуть вместе с вами.
Вот утро рабочего дня, вы идете-едете туда, где сможете продать время вашей жизни, вашу жизнь, ведь жизнь – это время: на работу, на службу. Для этого существует транспорт. Он необходим миру так же, как и вы сами. Вы — обмен веществ вашего мира, а транспорт — это жилы города. Что вы здесь делаете? Помогаете миру быть. Для этого вас рожают и обучают, для этой цели существуют родильные дома, ясли, детские сады, школы, университеты. Вы получаете профессию, а уж с ней каждому найдётся применение в этом городе. Он всех переварит, потому что мы – его пища. Вы наполняете собою его органы: заводы, фабрики, учреждения и продаете в них свои жизни. Ради чего? Я не знаю. Знаю лишь, что взамен жизни вы получаете деньги, на которые ничего вне города не купишь, которые можно потратить только на то, чтобы продолжал существовать Город, потому что деньги полностью, все без исключения, принадлежат ему. За стенами Города их ценность исчезает, как туман на рассвете. Они – его паровозики для его питательных веществ. А питательные вещества – ваши жизни. То есть, по моему разумению, вы отдаете свои жизни бесплатно. Но эти паровозики очень неплохо работают!
Затем, вечером, вы бегаете по магазинам, чтобы на полученные деньги купить себе еды, или заходите в кафе и рестораны, чтобы съесть приготовленное другими людьми, выпить и повеселиться, то есть, потратить ваши деньги. Потом наступают выходные дни, вот бы, казалось, время и отдохнуть, но не тут-то было: и здесь вы привязаны к миру и к его деньгам. В эти дни вы тратите все заработанное за неделю и, с чувством легкой досады и с головной болью средней тяжести в понедельник вновь упорно спешите стать кормом для мира.
Так проходят годы. Ваши тела изнашиваются, истираются о мир, силы иссякают, вы становитесь пенсионерами, мир выдает вам небольшую кучку денег, чтобы вы могли спокойно умереть и вас было на что похоронить. Вот и вся ваша жизнь. Ну и где же в ней вы? А мир как стоял, так и стоит. Вы мечтали выйти замуж, сделать карьеру, построить дом, написать книгу, а в итоге были лишь марионетками в руках Города, исполняя его прихоти. Но некоторые – были его лакомством.
Итак…
Вот, было:
Все идут, бегут, едут, летят исполнить чужую судьбу, как велит Город. Город же тот был не простым городом, а специальным: Питером, ну, или еще – Ленинградом.
И все успокоились от трудов своих и пошли насытиться плодами, – кто плодами рук своих, а кто ног своих, и многие – плодами голов своих или чужих. Ведь в городе всегда есть, куда пойти. К тому же был декабрьский вечер, и на улице города шел мокрый снег, приятный глазу, но неприятный для передвижения пешим ходом. И потому прохожих было меньше, чем обычно: то есть, не было. И Город приглушил свет фонарей своих и во многих фонарях разбил заранее лампочки, чтобы дела темные свершались легче. И снег желтел в свете фонарей уличных, и освещал светом пространство города, и мы смотрели на этот свет, и улыбались улыбками поверхностей голов своих. Но потом мы переключились на свет из телевизоров.
И вот, закрылось метро, а следом и последнее заведение, где можно было закусить по государственным ценам, и одинокий прохожий уже забоялся ходить темными улицами Лиговки, воспетыми Александром Розенбаумом. Гоп-стоп, как говорится! Но кто-то шел и не боялся гоп-стопа. Потому как сам мог так стопануть, что оконечностей ваших ни в Фонтанке, ни в Мойке, ни в Канале… Чу! Кто это такой смелый? Кому на Пяти углах жить хорошо?
Было: кусок материи двигался по улице. Внутри куска изредка булькало сознание. Сознание было озабочено благами мира сего, и не замечало, что движется прямиком в ад. Оно думало, что идет в нужном направлении. Этот кусок материи был женщиной с фигурой борца сумо. Фигура мелким, но торопливым шагом приближалась по Разъезжей улице к Пяти углам. Шла она от дома в Свечном переулке, прямо из той самой квартиры, на втором этаже, с обвалившимся балконом. Профиль женщины напоминал скорее средневековое стенобитное орудие, чем женщину, но будьте спокойны, это была женщина, а не стенобитное орудие. Хотя ею тоже можно было и стену пробить. Ведь на ней длинная норковая шуба и шапка такая, какую мужчина ни за что не наденет на верхушку головы своей, даже под страхом отморозить лысые уши. Но на этом различия и заканчиваются. И меряться с нею физической силой я бы не посоветовал даже сильному мужчине, который занимается спортом по субботам. А вы – точно не из таких.
Она идет осторожно, потому что знает, что вес ее туловища может сыграть злую шутку с ее тазобедренным суставом. Она его боится, этого тазобедренного сустава. Он ей еще долго будет нужен, она не хочет как та, с Песков, как ее… Потому и следит она за здоровьем, пьет таблеточки, и витаминки, и всё, что надо, и массажист у нее каждый день бывает, и еще чего для здоровья. Но откуда здоровье с такой экологией?
Она широко расставляет выгнувшиеся колесом от тяжести существа ноги. Она громко дышит и кряхтит. Она озирается и гадливо морщится на пакет, который несет в правой руке своего тела. На пакет в левой руке она смотрит с восхищением. Одного пакетика ей безумно жалко, а другого она страшно боится.
Женщина не могла понять, что с ней происходит, поскольку она и не пыталась этого понять. Она чувствовала только силу, которая ее вела и заставляла делать то, чего она никогда в жизни не сделала бы. А она спасала жизнь.
Если бы она посмотрела наверх, в небо, она очень бы удивилась. Если бы, конечно, у нее были хоть какие-то астрономические познания. Она бы увидела в небе одну-единственную звезду, даже звездочку, которой не должно было быть в декабрьском балтийском небе. Но она светила и указывала путь. Именно эта звездочка вела нас. Куда?
Фигура женщины, похожей на борца сумо спешила, но – очень медленно. Она шла медленно, потому что тщательно выбирала, куда наступить нижней конечностью своего туловища. Ее суетливые и бегающие глазенки подолгу выискивали достойное её ноги место на разбитом асфальте тротуара, но ее ум тщательно отбраковывал места недостойные и опасные. И часто уже занесённая нога вдруг передумывала наступать в чужой след или в лужицу, и она в задумчивости стояла на одной ноге, как толстая цапля посреди болота. И стояла бы так очень долго, если бы не начинала крениться в сторону противоположную, и только тогда она делала вынужденный шаг. И конечно, прямо в лужицу, предательски скрывшуюся под свежим снежочком! И очень дорогой ботиночек терял свою ценность в процессе этой ходьбы, и эта потеря ценности отражалась на передней части головы фигуры женщины в виде физиологического омерзения. Но может быть это омерзение возникало не только от погодных условий окружающей среды, а и от содержания пакета, который она несла в правой руке и который иногда шевелился и, возможно, посмеивался. Уж не над Викторией ли Павловной?
Только один человек попался навстречу женщине с тазобедренным суставом, да и то это был такой человек, которого она за человека-то и не считала. Он шёл походкой пьяного матроса, но человек этот не был матросом, вы поняли? Он шел так, будто кругом была качка, но качка была в его головушке. Спина его туловища, казалось, вот-вот соприкоснется с асфальтом, но он не падал навзничь, а шел, будто бы сопротивляясь сильному ветру в лицо. Но ведь ветер действительно был. Человек вначале выбрасывал вперед правую ногу и левую руку. А затем – наоборот. Лицом он как будто бы хотел что-то спросить, например дорогу, но на самом деле он ничего не хотел спрашивать, просто качка в его мозгу отражалась и на выражении его лица. Он разводил руки в стороны, но затем беспомощно сводил их к туловищу. Он как будто недоумевал, но непонятно, по какому поводу. Он шел очень целеустремленно, и даже подошел близко к стенобитному орудию с двумя пакетами в руках, побольше и поменьше. Человек-не-матрос шатался и чуть было не задел её плечом. Женщина-борец его узнала. Это был Костя-Моряк (так его прозывали друзья, хотя, повторю, он во флоте никогда не служил). Он шел туда же, куда и женщина, но только другим путём. Ну, вы поняли, что он немножко запутался в этой жизни. Женщина-борец тоже как бы признала Костю-Моряка, и потому посторонилась, чтобы он мог свободно размахивать руками и ногами. Брезгливо она продолжила свой путь.
Ей неприятно. Неприятно, что промокли ее дорогие ботиночки, в которых она движется по щиколотку в мокром снегу, под белой шкуркой которого прячутся свинцовые лужицы. Неприятно, что снег и ветер прямо в лицо. Неприятно, что пола норковой шубы испачкалась об изгородь заметенного снегом газона. Но самое неприятное, что правая рука в крови. Да-да, и не в моей! Это кровь моей матери.
Но успокойтесь, убийца – не Виктория Павловна. Напротив, ее материнское чувство, неизвестно отчего пробудившееся этим вечером, пересилило ее расчетливый ум, и она спасла меня от верной гибели. И оттого, что в ней этот давно заглохший инстинкт проснулся в такой неподходящий момент, ей на ее душе было особенно гадко. Она сегодня познала, что ее разум – не единственный голос, который она слышит.
«Зачем я это делаю? Куда я это несу? – Выбрось в урну, сэкономь деньги. Куда столько денег? Квартиру можно купить! Не мое ведь это дело, лишние хлопоты. Оно все равно сдохнет. – Вот и пусть там сдыхает, мне квартира чистая нужна. – Что ты меня заставляешь? Ты-то кто такая? Приживалка, живешь во мне, так и живи спокойно, я тебя кормлю, пою…» Внутри ее души спорили два голоса, и она не понимала, чью сторону занять. Один голос, здравого, видимо, рассудка, заставлял выбросить пакет, а второй, сильнее первого, но происхождение которого было ей неизвестным, заставлял спасать жизнь чужую. И пока ее разум наблюдал за этим спором, ее тело выполняло приказ второго существа, голоса которого она не слышала очень давно, еще с детства, но который в этот раз имел силу заставить ее решиться на невыгодное для себя дельце.
В неблизкий путь идет эта могучая женщина: от улицы Достоевского до улицы Рубинштейна, пешком, своими собственными ногами! Да как идет: поспешает, вот-вот поскользнется и ударит в грязь… нет, не лицом. Это у вас лица, а у нее такая огромная часть головы является лицом, что вам и не снились такие лица! Скорее это – припудренная и нарумяненная морда хряка. Как будто поверх ее человеческой головы надета еще одна, свиная. И клык вот-вот выглянет из-под розовой щечки. А огромный, налитый кровью глаз опасливо озирается.
Эта женщина – Виктория. Точнее – Виктория Павловна. Идет одна, без помощников. Обычным делом – даже зада своего мощного не подняла бы с кресла антикварного, мальчикам бы приказала, вмиг бы все сделали! Но здесь нельзя никому поручить, особенно этим, нельзя чтобы они даже догадались! Живо донесут своему… В таком деле свидетели ей не нужны. Эх, какая хата у Светки была, трёшка, с балконом, хоть и обвалившимся. Ничего, новый сделаем. А кухня, скажу я вам! А гостиная! Хоромы! Если бы вот, скажем, там роялю стоять, то вы бы его не сразу и заметили! Вот такая гостиная была. У Светки. Была. А теперь – у меня.
Как она эту Светку пасла два года, выхаживала, лелеяла, пылинки, можно сказать, сдувала, и вот тебе на: напилась и умерла, да еще родить как-то при этом умудрилась… Пускай ребята лучше помогают ментам поскорее оформить этого Гену-Крокодила!
Виктория Павловна несет в пакете меня. Она – проводник меня в этот мир. Моя повитуха. Город выбрал ее. Разноцветные ниточки событий начались сплетаться в коврик, и вытягивать за собой ниточки из других тряпочек. За то, что она меня спасла, я всю свою жизнь буду ей благодарен и буду беречь ее. А может – мстить. Ведь не знаем мы, есть ли долгая жизнь человеку награда, или наказание? Дар или пытка? Это она связала в один узелок все наши судьбы, хотя этот узелок чуть не стал ей петлей.
Виктория Павловна
Виктория Павловна особа примечательная. Виктория Павловна женщина видная. Кто не знает Виктории Павловны? Да почитай все. По крайней мере в нашем доме на Пяти углах. И кстати, чтобы не возникало ни у кого ненужных ассоциаций: никакого Сашу Соколова здесь никто не знает. Вот Санька-Князь, такой есть, это да, спорить не стану. Но он Романов, а не Соколов. А если это тот, с Фонтанки, так тому и правильно, что дали. Хотя пел он хорошо.
Торгует Виктория Павловна, торгует. Да не семечками, поверьте! Квартирами торгует Виктория Павловна. Потому и известна кругом.
У Виктории не друзья, а клиенты. А кто из нас не клиент? Даже у кого нет жилплощади, тот тоже клиент. Потому что у него либо она была, либо будет. И тогда ему один путь: к Вике-Свиноматке. То есть, извините, к Виктории Павловне.
Виктория Павловна, как мы уже сказали, женщина видная. Видная и весомая. Но ее вес в обществе — это тайна. Тайна даже для нее самой. Хи-хи… Вы поняли, о чем я? Потому что она очень много весит. Ну, в общем, очень полная женщина.
Ей тяжело двигаться. Ей лучше бы не двигаться вовсе. Но ее клиенты — самые главные клиенты, которым нужны большие квартиры и на Большой Конюшенной – так они, по старинке, называли улицу Желябова, и на Большой Морской, то есть, Герцена, и особенно на Миллионной, или Халтурина — помогают ей передвигаться. С ней всегда два юноши. Юноши! Скажу тоже — юноши! Два молодых человека. С большой черной машиной и еще с чем-то под мышкой, что они то и дело трогают.
Когда они проезжают по набережной мимо «Крестов» — сигналят во всю мочь, приветы передают.
А уж о чем они с Викторией Павловной говорят — лучше б и не слушать вам. Но говорят они редко. Более они смеются. Они — люди веселые.
Виктория с раннего утра за делом. Звонки, звонки, звонки… Тридцать пять тысяч одних звонков! Не хочет ли кто чего-то купить, не придумать ли чего кому-то продать! Деловая Виктория Павловна женщина.
Много, много сведений к ней поступает. Все в гениальной голове находит место. Мозг бурлит! Некогда двигаться, думать надо. Юноши у нее (ой, чего это опять я?: молодые люди) вместо рук и вместо ног: сбегают куда надо, привезут кого следует. (Но в этот раз она им не доверила пакетик передать!)
Круто думает Виктория Павловна. Из мыслей у нее сделки получаются. И себя, и клиентов и мальчиков (вот, правильное слово!) не забыть. Ведь дан же человеку на что-нибудь ум!
Целое производство в голове Виктории Павловны. Ведь не только зарабатывать приходится, но и думать обо всем другом.
О себе, во-первых. Прикупила Виктория себе недавно второй этаж, квартирку прямо над собою. Ведь делать теперь надо! И ремонт, и мебель! И лестницу в потолок.
А во-вторых, о всяких прошлых и текущих клиентах. Тот продать-то продал свою комнатушку, да не давать же ему денег! Ведь пропьет все равно. Лучше водкой сразу и дать! Так делу полезней. Не то деньги будут другим глаза мозолить, до греха доведут. А на море водки как взглянет его дружок, и тоже захочет поцарствовать, как Граф или Князь, и тоже придет на поклон к Виктории Павловне. А после нужно увезти в деревню, подальше от Питера, чтоб не добрался обратно, не канючил, мол, по пьяне подписал, простите, Виктория Павловна. А Виктория Павловна что ж? Не деловой разве человек? Подпись есть подпись, «в здравом уме и твердой памяти», иди, жалуйся, пиши в суд, если умеешь. И становится какой-нибудь «Виконт» или «Витян» владельцем небольшого сарайчика в далеком селе. А ведь это надо все оформить, по закону чтоб! Да и его самого доставить туда, да вместе с водкой — сам-то не поедет ведь, не в Петушки, чай. Делов делать — не переделать! На то и помощники ей нужны. А им — плати.
Или вот другой. Продал свои метры уж давно, да не выписать никак, в диспансере туберкулезном, скотина, на излечении вечном. Не имел права он комнатушку свою продавать, а продал! Обман, кругом одни мошенники! И хранит Виктория его паспорт, пенсию ему получает за инвалидность, передает в больницу денежку. А это ведь всё помнить надо! Клиенты бывают нервные. А ей лишних слухов да встреч с милицией не нужно. И так вон, один взял, да и помер в сарае зимой (ей-богу сам, напился и замерз, никто и пальцем не…) И прямо накануне сделки. Теперь беда — квартира есть, а как продать — голову сломаешь.
Да, и в-третьих, и о мальчиках надо заботиться, и еще есть кое-какие дела, конкуренция ныне, одной недвижимостью не проживешь… А в этом деле без помощников никак. И без помощников ой каких надежных! Но об этом тсс! Очень нервное дело!
Ну а об Виктории Павловне что ж. Большая Виктория женщина, толстая. Толстая, да не одинокая. И муж есть у Виктории Павловны, и дочка. Их, правда, никто не видел, как-то так получалось, что их как раз не было дома, но Виктория Павловна с удовольствием всем рассказывала подробности их семейной жизни. И что у мужа вчера на работе приключилось, и какой к Олечке сегодня ухажёр приходил, да, всё в подробностях. Просто сейчас их нет дома.
Зато дома всегда есть Вера. Вера тоже человек нужный. То принести что-нибудь, то подать, то горшочек ночной помыть, а то и одеться помочь. Не мальчиков же просить! И во многих предприятиях Вера незаменимый для Виктории Павловны человечек. Потому и особое доверие к Вере. Во всем Виктория советуется с Верой, все ей рассказывает. Бывало, уже все решено, сделка вот-вот, все сходится, да-к нет, Виктория Павловна говорит: «Щас, с Верой посоветуюсь; у Веры спросить надо». Молча выслушает Вера все дело в подробностях, да и пододвинет Виктории блюдо (дорогое блюдо, красивое) с намытыми сливами. Значит, правильно решила всё Виктория Павловна, значит сходится дельце. А то послушает, и подаст тарелочку попроще, с лесными орехами. И рядом пустое блюдце — для шелухи. И Виктория лузгает и дальше думает — значит, не сходится что-то, промашку где-то допустила. Еще нужно подумать. Так всегда думает Виктория Павловна: если видишь, что орешки грызёт — лучше и не подходи, не беспокой. Весь день может грызть, пока не решит, как дело правильно сделать.
Учёный сидит где-нибудь в библиотеке и думает, что он думает. И мысли у него какие-то библиотечные получаются. Никакого толку от них. Потом приходит домой и жалуется детям, что денег ему не платят! Дурак, ну кто ж за это будет платить? Живи да радуйся, что тебя никто не трогает, тунеядец. Думать уметь надо! Вот Виктория Павловна умеет думать. Что ни мысль — то слиток золота. А ведь все вокруг думают. Вокруг денег больше всего мыслей человечьих крутится. Вот где дух работает! Вот где «критика»! Вот где разумение! Не глупее тебя люди на твои деньги зарятся. И других облапошить надо, и своё не проиграть, да еще и жизнь сохранить. И всё гении вокруг, и того гляди так обманут, что и глазом не моргнёшь! Это почище шахмат раза в четыре будет. А учёный всё: «проблема синхронии киргудинских языков». Да кто ж тебе за это заплатит? Сидел бы уж!
Только знали ли вы, что не всегда была Виктория Павловна такой… полной? Нет, не знали. А ведь была она хрупкой девушкой, протирающей юбочки в пыльных кабинетах городских контор. А вот начальница ее, Альбертина Герцевна, та, напротив, была дама пышная. Пышная и… почитай, что знатная, чуть ли не из высшего света петербургского, бог весть как продолжающего свое существование в Ленинграде. По крайней мере, на это она всячески любила намекать. Были у нее покровители и друзья из высшего слоя начальств нашего города, и многих артистов знала, и в театры ее директоры всегда приглашали, и гордилась она своим бывшим благородным почти происхождением, и наивысшим почти образованием, и ложечку всегда вынимала из чашки, прежде чем поднести чашку к губам, никогда не говорила «позвонишь», но всегда «позвонишь». А Вике всякая убогая коллега, не знаю, как коллегу женского рода называют, припоминала ее псковское происхождение и посмеивалась, когда она в трубку говорила «созвонимся завтра». Эти смешки… Она слышала их спиной, и худенькая спинка Викули сморщивалась при каждом таком смешке. А еще шепот: «деревня». Но ведь она городская! Дно – это никакая не деревня, а настоящий город, как и Ленинград, только – Дно. И она – горожанка, просто есть ленинградцы, а она – дновчанка. А никакая не «донка», как в спину говорил этот уродец из статистического отдела. Донка – это рыбу ловить, а уроженка города Дно - дновчанка. А мужики там – дновцы. А вы, питерские, знали это? Нет. То-то же. Теперь вот знайте. А этот уродец из статистического отдела стал в спину после этого звать ее «плоскодонкой». Но грудь у нее была! Да, маленькая, но была. Не такая, как у Альбертины Герцевны, и уж тем более, не как у Анжелы Камильевны, конечно, но и не плоская!
И вот, решила она, в ту еще пору, будучи зеленой девчонкой, стать даже более статной дамой, чем начальница ее. И завести друзей еще более знатных и могучих, чем у Альбертины Герцевны! И чтоб в театры ее тоже звали, и не только, и в кино чтобы тоже. Ну, и для начала решила увеличить фигуру. В общем, стала она кушать почаще и побольше, кашу с хлебом, как учила бабушка, которая при немцах прожила и войну, и всё. Грудь, правда, особенно не выросла, зато все остальное еще как! Так что теперь назвать ее плоскодонкой ни у кого не хватило бы духу. Однажды, на смешок сзади со стороны сослуживки, она на нее так посмотрела, что та перестала вообще говорить в ее присутствии. Так, из чувства самосохранения, которое в ее нутре в этот момент сформировалось. На подобного же рода колкость сослуживца она ответила уже увесистой оплеухой, такой, что тот два дня слышал один только ушной звон. Так что смешки прекратились. Уважать начинали.
Но Виктория понимала, что веса мало для уважения. И она решила получить высшее образование. Правда, в университет, на юридический, как Альбертина Герцевна, она решила не поступать, потому что там не было вечернего образования, а такую выгодную работу – в «Горжилобмене» – бросать из-за «корочки» она не собиралась. А какая разница? Высшее, оно и в Африке – высшее. В анкетах ведь не просят писать: университет. Высшее. И точка. Никто потом эту корочку не смотрит. Кроме кадровика. Лежит себе в отделе кадров и лежит. Корочка, о высшем образовании. Пускай кадровик и любуется.
Поэтому решила она поступить в «Тряпочку», где училась ее школьная подруга. Ну, потом перевелась на заочное отделение, потому что вечерами сидеть на лекциях скучно. А корочка – она и есть корочка, высшее, кто там знает: универ это, очное, заочное? Никто! Кроме кадровика.
Итак, все дороги вели к кадровику. Мужчине немолодому, но с серьезными намерениями и с семейной проблемой. Он бы предпочел, конечно, Анжелу Камильевну, но к той была солидная очередь из более продвинувшихся по служебной лестнице сослуживцев. Даже один замминистра из Москвы частил. Виктория тогда еще не приобрела фигуру борца сумо, а только набирала вес, в том числе и в обществе, и была очень даже соблазнительна, и ей нужен был покровитель со стажем. Который понимает, что к чему. Ну, вы меня понимаете. Не век же ей бегать по чужим квартирам да замеры делать. Нужно на серьезную должность переходить, чтобы с бумажками работать. В общем, решила она семейную проблему кадровика весьма элегантным образом. А я вам же сказал уже, что она только родом была из деревни, ну, то есть с самогó Дна, а по уму, по сообразительности, она многих москвичек бы обошла, если бы те оказались в Питере. Вместе с его семейной проблемой решила она и свою жилищную. Потом решила еще раз, и еще, а потом уже было и не остановить, а кадровик через год-другой оказался совсем не нужным в ее бурно развивающейся карьере.
Затем наступила золотая пора перестройки, кооперации, либерализации и прочей мути, в которой отважилось поплавать довольно много очень жирных карасей, которые сами просились в голые руки людей, подобных Виктории Павловне. И «Горжилобмен» пришлось бросить, но связи есть связи: прикормила – теперь уже Виктория Павловна, а не Вика-Плоскодонка – двух коллегинь, чтобы помогали выполнять непростые задачи, которые приходилось отныне решать ей в сфере недвижимости.
Но что ж мечта Викина? А мечта развивалась, благо, средств у Вики теперь было предостаточно. И диплом о высшем, опять же, образовании. И норковая шуба. И антикварные украшения, и дорогая машина, и французские духи «из Чухляшки», а уж про ее личную недвижимость она боялась рассказывать даже себе, поскольку времена дикие, сами понимаете, люди вокруг завистливые, потому – молчок! Но подъезжала она каждое воскресение к Мариинскому театру в длинной черной машине (в марках она не очень разбиралась, какую мальчики скажут, ту и покупала, главное – чтоб новая была), проходила в песцах да чернобурках к гардеробу, и сам Гергиев с ней за ручку здоровался, и Ростропович приветливо кивал, и Вишневская открыто, как старую подружку, лобызала в розовую щечку. Правда, говорила она при этом редко и мало, так ее косметолог научила, чтобы морщины на лбу не скапливались, и чтобы глупость случайно какую не сказать: кто их знает, сегодня у них «поняла», а завтра «поняла». У них, на заочном, все говорили просто, а эти, светские дамочки, еще те штучки! В общем, мудра стала Виктория Павловна, поняла, что молчание – золото, а золото дороже серебра, и что бабушкина мудрость «промолчи – за умную сойдешь» имела свою стоимость.
