Buch lesen: "DSS: Кодекс Гоцмана. Книга первая"

Посвящается моему отцу

Пролог

Город где-то в центре России. Год 1986.

Маленький Богдан сидел на берегу местной речушки, которая в его воображении была как минимум Атлантическим океаном. Рядом, на старом брезенте, расположился отец – Борис Гоцман. Человек-скала, пахнущий табаком «Золотое руно», мазутом и тем особым соленым ветром, который не выветривается из кожи даже после месяца на берегу.

Отец ходил на траулерах в Баренцевом, на торговых судах в Индийском. Когда он возвращался, дом наполнялся диковинными ракушками, заморским шоколадом и историями, от которых у Богдана перехватывало дыхание. Мама, тихая и светлая, в эти дни будто расцветала – она ждала его из рейсов так, как умеют ждать только жены моряков: с верой, переходящей в святость.

– Бать, – спросил десятилетний Богдан, распутывая леску. – А если шторм такой, что корабль как щепку? Если страшно так, что дышать забываешь?

Отец не спеша раскурил сигарету, посмотрел на поплавок и положил тяжелую, мозолистую ладонь на плечо сына. – В море, Богданчик, страх – это нормально. Только дурак не боится. Но у моряка должно быть что-то покрепче страха. Внутри, понимаешь? Под ребрами.

Он достал старую медную зажигалку, на которой была выцарапана надпись на латыни. – Гляди сюда. Dum spiro spero. Пока дышу – надеюсь. Это мне старый боцман в Мурманске передал. Смысл простой: пока у тебя есть хоть один глоток воздуха в легких – ты не побежден. Пока ты дышишь – ты дерешься. За корабль, за маму, за сестру. Понял?

Богдан кивнул, впитывая эти слова как губка. Он еще не знал, что пройдут годы, и этот девиз он будет повторять про себя на глубине сорока метров в ледяной воде Балтики, когда в баллонах останется воздуха на два вдоха, а задача еще не будет выполнена.

– Служи морю, сын, – добавил отец, глядя на закат. – Оно честное. Оно не любит подлецов и трусов. Оно – как зеркало: что ты в него принес, то оно тебе и покажет.

Глава1

Дмитрий появился в их классе в сентябре. Одессит, переехавший к тетке после смерти матери. У Димы не было отца, зато был язык, подвешенный на шарнирах, и неисчерпаемый запас шуток, от которых у Богдана сводило челюсти.

Гоцман тогда был типичным «трудным подростком» – вечно помятый, со сбитыми костяшками и вечными двойками по поведению. Дима же раздражал его своей болтовней. – Посмотрите на этого Гоцмана! – вещал Дима на переменах. – Богданчик, у тебя такое лицо, будто тебе засунули тот самый ананас, который Сатана приготовил для Гитлера, а ты пытаешься сделать вид, что это – новейший вид массажа!

Богдан пару раз пытался «поправить» Диме физиономию, но тот уворачивался с такой грацией, будто всю жизнь тренировался убегать от кредиторов на Привозе.

Дмитрий Исаакович, к тому времени уже две недели как «десантировавшийся» из Одессы, стоял, прислонившись к кирпичной стене, и с выражением глубочайшей скорби наблюдал за происходящим.

Трое «блатарей» из местного ПТУ, во главе с угрюмым Кабаном, прижали к забору двух первоклашек. Те дрожали, размазывая слезы по щекам и выуживая из карманов мятые рубли, данные мамами на пирожки.

– Таки посмотрите на этих гигантов мысли, – громко, на весь двор, произнес Дима, поправляя очки. – Трое лбов против двух микробов. Это что, новая олимпийская дисциплина – скоростной грабеж детских садов?

Кабан медленно повернулся, сплюнул под ноги и двинулся на Диму: – Слышь, кучерявый, ты чё, самый умный? Сейчас и ты, и твои очки поедете в травматологию.

Богдан Гоцман, шедший с тренировки с сумкой через плечо, замер. Он увидел испуганных малышей и самодовольную рожу Кабана. В голове всплыли слова отца: «Море не любит подлецов, сын. И жизнь их любить не должна».

– Оставь малых в покое, Кабан, – негромко, но веско сказал Богдан, делая шаг вперед.

– О, еще один защитник, – заржал Кабан. – Ну, нападайте, герои.

Богдан не стал ждать. Он знал: в драке с превосходящим противником первый удар – это пятьдесят процентов успеха. Он ударил профессионально – так, как учил отец, привыкший к портовым потасовкам. Кабан охнул и осел.

Но двое других навалились на Богдана. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Дима, вместо того чтобы сделать ноги, с диким воплем: «Не расчесывайте мне нервы, я за эти очки три года на скрипке пиликал!» – прыгнул на спину одному из нападавших. Он вцепился в него, как одесский клещ в туриста, мешая махать кулаками.

Драка была грязной и злой. Богдан принял на себя основные удары, закрывая Диму и давая пацанам-первоклашкам возможность убежать. Когда всё закончилось, и ПТУшники, потирая ушибленные места, скрылись в гаражах, Богдан и Дима остались стоять среди луж и оберток от жевачек.

Богдан сплюнул кровь, посмотрел на тяжело дышащего Диму, у которого один глаз стремительно заплывал фиолетовым.

– Ты из-за пацанов полез? – спросил Богдан. – Мог же просто мимо пройти. – Мог, – шмыгнул носом Дима. – Но мой дедушка в Одессе говорил: «Димочка, если ты видишь, как обижают маленьких, и проходишь мимо, то ты не человек, ты – пустая консервная банка из-под шпрот». Так что выбора у меня не было, Богданчик. Пришлось портить лицо этим поцам.

Богдан протянул руку – большую, в ссадинах. Дима вложил в нее свою. – Богдан. – Дима. Но для друзей – Димон. И запомни, Богданчик: за это спасение мира ты мне теперь должен как минимум экскурсию в свое морское училище.

Эту клятву, скрепленную кровью за первоклашек, они несли через всю жизнь.

Глава2

К десятому классу в «неправильном» Богдане что-то щелкнуло. Пока сверстники открывали для себя прелести дешевого вина в подъездах, Гоцман вдруг засел за учебники. Его больше не интересовали разборки за гаражами – у него появилась Цель. Военно-морское училище в Ленинграде принимало только лучших, а «блат» у сына рыбака был нулевой.

Богдан тренировался до посинения: кроссы по утрам, турники до кровавых мозолей и физика с математикой до глубокой ночи. Он стал еще суше, жестче и молчаливее. Если раньше он саботировал учебу из вредности, то теперь он делал её инструментом. Море звало, и он не собирался давать ему повод для отказа.

Дима же, напротив, вошел в период своего расцвета как главный аниматор школы. Пока Богдан вычерчивал векторы, Дмитрий Исаакович вычерчивал траектории к сердцам (и не только) местных красавиц.

– Богданчик, я тебя умоляю! – восклицал Дима, вваливаясь в комнату друга, где тот обложился справочниками. – Ты скоро сам станешь похож на интеграл! Посмотри в окно: там гуляет Леночка из параллельного, у неё такие глаза, что в них можно утонуть без всякого акваланга! А ты сидишь и считаешь плавучесть какого-то ржавого корыта.

– Леночка мне в училище не поможет, – бурчал Богдан, не поднимая глаз от тетради. – Иди, гуляй, стратег.

– Я не гуляю, я провожу рекогносцировку! – обижался Дима. – У нас в Одессе говорили: если ты не уделил внимание даме в семнадцать лет, в семьдесят она тебе этого не простит, а ты сам себе не простишь, что был таким поцем. Не расчесывай мне нервы своей дисциплиной, у меня от твоих формул изжога!

Несмотря на разность интересов, их связь только крепла. Богдан «подтягивал» Диму, когда того хотели выгнать за очередную выходку, а Дима не давал Богдану окончательно превратиться в боевого робота, разбавляя его суровую жизнь своим неиссякаемым юмором.

Когда в 1993 году Богдан привез документы в ВВМУПП имени Ленинского комсомола на Васильевский остров, Питер встретил его сырым ветром и запахом больших перемен. Дома, в провинции, этот выбор дался нелегко.

Мать была категорически против. Она, видевшая море только как бесконечную разлуку, плакала на кухне: – Богдан, сынок, ну куда ты? В железную бочку под воду? Пойди в политех, будешь уважаемым человеком, всегда при доме, при земле… Но за Богдана неожиданно вступилась старшая сестра. Она, всегда чувствовавшая его лучше других, твердо сказала матери: – Мама, оставь его. Человек должен заниматься любимым делом, иначе вся жизнь пройдет зря, как черновик. Если у него в глазах – шторм, ты его в офисе не удержишь. Отец лишь кивнул, коротко бросив: «Езжай. Флот дураков не любит, но мужиков ценит».

Так Богдан стал курсантом «Десятки». Учеба была адом, но он вгрызался в нее с яростью обреченного. Ко 2 -му курсу он понял: либо он станет лучшим, либо море его выплюнет. Дисциплину он по-прежнему саботировал, считая строевую подготовку пустой тратой времени, но во всем, что касалось устройства реактора, тактики и водолазного дела, Гоцман был первым.

Дмитрий же в это время штурмовал юридический факультет СПбГУ. Пока Богдан в курсантской робе драил палубы и зубрил навигацию, Дима обживал коридоры двенадцати коллегий.

– Богданчик, я тебя умоляю! – вещал Дима, когда они встречались в увольнении на набережной Лейтенанта Шмидта. – Твои подводные лодки – это вчерашний день. Будущее – за законом! Я буду таким адвокатом, что смогу оправдать даже Сатану по делу о незаконном обороте ананасов в аду! Ты только представь: ты их топишь, а я их вытаскиваю из судов. Мы же идеальный тандем!

Глава3

Первое серьезное погружение в «Десятке» случилось на втором курсе. Это была не современная легкая снаряга, а старая добрая «трехболтовка» – водолазное снаряжение УВС-50. Шестьдесят килограммов меди, свинца и прорезиненной парусины, превращающие человека в подобие неуклюжего краба.

Инструктор, старый мичман с лицом, напоминающим подошву сапога, орал над ухом: – Гоцман, не дрейфь! Это тебе не в ванне с уточкой плескаться! Сейчас узнаешь, почем фунт лиха на грунте!

Когда на плечи Богдана опустили тяжелую медную манишку, а затем, после трех гулких ударов по шлему, закрутили те самые три болта, мир сузился до размеров иллюминатора. Внутри шлема запахло тальком, старой резиной и чем-то еще – специфическим ароматом замкнутого пространства, который моряки называют «духом отсека».

– Пошел! – рявкнул телефон в шлеме.

Богдан шагнул с трапа. Вода приняла его неласково, обжав костюм холодными тисками. Но как только он ушел с головой, страх, терзавший его на палубе, мгновенно испарился. Его место занял дикий, первобытный восторг.

Он падал в зеленую муть, слыша только хриплое дыхание в шлеме и свист воздуха, подаваемого по шлангу. Когда свинцовые боты коснулись грунта, Богдан замер. Вокруг него был другой мир – мир тишины и огромного давления, где человек – лишь гость, живущий по милости воздушного насоса.

– Гоцман, ты там не уснул?! – прохрипел мичман. – Доложи обстановку!

Богдан прижал палец к тангенте связи, но слова застряли в горле. Он смотрел, как в свете фонаря колышутся водоросли, похожие на волосы утопленниц, и как мимо проплывает шальная балтийская камбала.

– Я на грунте, – выдохнул он. – Видимость три метра. Чувствую себя… дома.

– Ишь ты, поэт нашелся, – буркнул инструктор, но в голосе его проскользнуло одобрение.

В тот день Богдан понял: там, наверху, может быть инфляция, развал страны, дикие шутки Димона и мамины слезы. Но здесь, на глубине, всё честно. Здесь есть только ты, твой страх и запас воздуха. Dum spiro spero здесь звучало не как девиз, а как физиологическая необходимость.

Когда его подняли и отвинтили шлем, Богдан жадно вдохнул свежий морской воздух. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском.

Глава 4

Вечером того же дня Богдан, еще чувствуя на плечах фантомную тяжесть медной манишки, сидел в баре «Якорь» на углу 8-й линии и Большого проспекта Васильевского острова. Это было место намоленное: стены, пропитанные табачным дымом и морскими байками, видели столько будущих адмиралов в состоянии «нестояния», что могли бы написать учебник по военно-морской психологии.

Дима уже ждал его за угловым столиком, нетерпеливо постукивая пальцами по липкой поверхности столешницы.

– Богданчик, я тебя умоляю! – воскликнул Дима, как только Гоцман опустился на стул. – Ты молчишь уже пять минут, а у тебя в глазах отражается Атлантический океан вместе со всеми его селедками. Ну, рассказывай! Как оно там, в этой консервной банке с иллюминатором?

Богдан сделал долгий глоток холодного пива. Перед глазами всё еще стояла зеленая муть Балтики. – Дима, это не передать. Когда тебе на голову навинчивают шлем, ты перестаешь быть человеком. Ты становишься частью моря. Глухо, давит со всех сторон, и только свист воздуха в ушах.

– И что, никакой паники? – Дима прищурился. – Я бы на твоем месте уже через три секунды начал подавать сигналы SOS азбукой Морзе с помощью собственных зубов.

– Сначала было не по себе, – признался Богдан, глядя на пену в бокале. – А потом… я коснулся грунта. Свинцовые боты ушли в ил, и я понял: там всё честно. Там нет этой городской суеты, нет политики, нет вранья. Есть только ты и твой запас воздуха. Это… это был восторг, Димон. Чистый, как спирт. Я как будто заново родился. Dum spiro spero, понимаешь? Там это чувствуешь каждой клеткой.

– Ой, вэй, – вздохнул Дима. – Ты теперь окончательно больной на всю голову своим подплавом. Пока нормальные люди ищут счастье в судах, деньгах или, на худой конец, в глубоком декольте Леночки из педвуза, ты решил искать его на дне Маркизовой лужи. Не расчесывай мне нервы, Гоцман! Если ты там найдешь золото Колчака, обещай, что первым делом мы купим этот бар и заменим здесь пиво на что-нибудь приличное!

Богдан рассмеялся – впервые за долгое время легко и открыто. Он еще не знал, что в Александрии он вспомнит этот разговор в «Якоре», когда на дне настоящей морской впадины найдет не золото Колчака, а нечто гораздо более опасное.

Вечер в баре был в самом разгаре. Стены, увешанные морскими картами и фотографиями судов, казалось, сами источали запах штормов и дешевого табака. Богдан сидел за тяжелым дубовым столом, всё ещё ощущая в ушах звон от давления и хриплый голос инструктора в телефоне шлема.

Дима, сияющий как медный таз, уже успел заказать два «ерша» и тарелку сухариков, которые по твердости могли соперничать с обшивкой подлодки.

– Богданчик, я тебя умоляю, не делай такое лицо, будто ты только что съел живьем капитана Немо! – Дима вальяжно откинулся на спинку стула. – Ты совершил подвиг, ты коснулся дна и вернулся, не потеряв по дороге ни совести, ни плавок. Это нужно отметить так, чтобы даже у памятника Крузенштерну развязался узел на галстуке!

И тут двери «Якоря» распахнулись, впуская порцию холодного питерского воздуха и… их.

Появление девушек было эффектным, как выход авианосца из тумана. Дима, который «в тайне» всё организовал, подмигнул Богдану и расплылся в улыбке.

Первой шла Виктория – яркая, с копной рыжих волос и взглядом, который обещал либо страстный роман, либо пожизненное заключение в её капризах. Она не вошла, а вплыла, мгновенно оценив обстановку и количество свободных стульев.

Следом за ней, чуть медленнее, шла Надежда. На ней было простое пальто и серый шарф, который подчеркивал бледность кожи и удивительную глубину темных глаз. Пока Виктория громко цокала каблуками и стреляла глазами по сторонам, Надежда смотрела прямо на Богдана. Тихо, изучающе, будто видела его насквозь – вместе с курсантскими погонами и той соленой пылью, что еще не выветрилась из волос.

– Дамы! – Дима вскочил, едва не опрокинув пиво. – Познакомьтесь с этим суровым морским волком! Это Богдан. Он сегодня впервые надел «трехболтовку» и узнал, что на дне Невы живут не только раки, но и истина! А это Виктория – будущая прима всех подмостков, и Надежда – ангел милосердия, обучающийся в Первом меде.

Виктория тут же принялась щебетать, подсаживаясь к Диме и забирая всё внимание на себя. А Надежда села напротив Богдана.

– Дима сказал, ты сегодня спускался под воду? – её голос был мягким, контрастируя с общим гулом бара. – По-настоящему?

Богдан посмотрел на неё, и вдруг вся суета «Якоря» – крики за соседним столом, звон бокалов, запах жареной мойвы – отошла на второй план. – Да. В первый раз в тяжелом снаряжении. Пятьдесят килограммов меди и свинца на плечах.

– И как там? – Надежда чуть подалась вперед, не обращая внимания на Викторию, которая уже вовсю смеялась над очередной шуткой Димы про одесскую таможню. – Страшно было?

– Поначалу – да, – признался Богдан, удивляясь собственной откровенности. – А потом… там тишина. Наверху всё кричит, бежит куда-то, а там – покой. Если честно, Надежда, мне там понравилось больше, чем здесь, на берегу. Там всё понятно. Есть ты и твой шланг с воздухом. Если он целый – ты живешь. Если нет – никакие шутки не помогут.

– Ты максималист, Богдан, – Надежда грустно улыбнулась и коснулась его руки. Её пальцы были прохладными, но от этого прикосновения по спине Богдана пробежал разряд, покруче любого кессонного шока. – Но ты знаешь, в медицине так же. Либо сердце бьется, либо нет. Остальное – лирика. Пока дышишь – надеюсь, так?

Богдан замер. – Ты откуда знаешь? В меде хорошо преподают латынь?

– Нет, – она покачала головой. – Просто я вижу, как ты на этот стакан смотришь. Как на иллюминатор. Ты уже там, в своей бездне. Не уходи туда совсем, ладно? Оставь нам немного воздуха здесь.

В этот момент Дима, заметивший эту искру, громко прошептал: – Богданчик, я тебя умоляю! Не строй из себя Ихтиандра в депрессии! Надежда пришла спасать твою грешную душу, а ты её грузишь глубиной! Вика, посмотри на них: они уже делят одну надежду на двоих, а мы еще даже не заказали вторую порцию гренок!

Богдан не ответил. Он смотрел в глаза Надежды и чувствовал, что под ногами больше нет твердого пола «Якоря». Он снова падал в бездну, но на этот раз – в самую прекрасную бездну в его жизни.

Глава5

Шли годы. Питер девяностых менялся на глазах: из обшарпанного города-музея он превращался в поле боя, где на одном углу продавали беляши, а на другом – целые заводы.

Богдан и Надежда стали той самой парой, на которую в «Десятке» смотрели с завистью и уважением. Она ждала его из коротких учебных походов, принося на пирс термосы с горячим чаем и конспекты по анатомии. Богдан же, вопреки своему ершистому характеру, в учебе стал напоминать ледокол. Он знал: чтобы быть с Надей, чтобы обеспечить ей ту жизнь, которую она заслуживает, он должен быть не просто офицером, а лучшим из лучших.

Они строили планы – наивные и грандиозные, как и положено в двадцать лет. Маленькая квартирка на Васильевском, лето у моря, и обязательно – собака, большая и глупая, которая будет встречать его со службы. Надежда видела в нем скалу, а Богдан в ней – тот самый маяк, ради которого стоило выплывать из любой тьмы.

Дмитрий Исаакович в это время осваивал совсем другие глубины. Его юридический талант в сочетании с одесской изворотливостью оказался идеальным инструментом для эпохи первичного накопления капитала. Пока Богдан изучал устройство ядерного реактора, Дима изучал дыры в законодательстве и устройство сознания новых хозяев жизни.

– Богданчик, я тебя умоляю, – говорил Дима, заезжая за другом в училище на подержанной, но сверкающей «девятке». – Пока ты там учишься правильно тонуть, я учусь правильно всплывать! Связи, мой дорогой, – это единственная валюта, которая не обесценится. Сегодня я помог одному уважаемому человеку оформить приватизацию склада, а завтра этот человек поможет нам не стоять в очереди за колбасой.

Дима уже носил костюмы, которые стоили больше, чем годовое довольствие курсанта, и в его записной книжке значились телефоны людей, чьи фамилии произносили либо шепотом, либо с придыханием. Он был мостом между суровым миром Гофмана и гибким миром больших денег.

Глава6

Это был 1998 год – время, когда страна трещала по швам, а на флоте вместо зарплаты иногда выдавали консервированную морскую капусту и обещания. Но для Богдана это был год триумфа.

ВВМУПП имени Ленинского комсомола Богдан окончил с отличием по спецпредметам и «неудом» по строевой части. На плацу, когда под звуки оркестра лейтенанты подбрасывали в воздух монеты, Богдан искал глазами только одно лицо. Надежда стояла у края, в легком платье, которое трепал балтийский ветер, и сияла так, что затмевала золотое шитье на новеньких погонах.

Это произошло в тот самый день, когда Богдан получил лейтенантские погоны. Питер в тот год задыхался от июньского зноя, и город накрыло настоящими Белыми ночами – когда сумерки так и не превращаются в темноту, а небо над Невой становится прозрачно-жемчужным.

Богдан не хотел банальностей вроде колена в Летнем саду. Он был молод, полон сил и только что официально стал лейтенантом ВМФ Российской Федерации.

После официального банкета, когда однокурсники отправились допивать шампанское в кабаки, Богдан выкрал Надю из компании друзей. На нем была парадная белая форма, которая удивительно шла его загорелому лицу.

– Куда мы? – смеялась Надя, едва поспевая за его широким шагом. – К истокам, – коротко бросил он.

Он привел её к мосту Лейтенанта Шмидта. Внизу у причала стоял старый ялик, который Богдан «арендовал» на ночь у знакомого боцмана из училища. Он сам сел на весла. Мощные гребки быстро вынесли их на середину реки. Город с воды выглядел величественно и немного призрачно: шпиль Петропавловки, громада Исаакия и гранитные набережные, которые, казалось, еще хранили тепло дневного солнца.

Богдан перестал грести прямо напротив Медного всадника. Лодку мерно покачивало на невской волне.

– Надя, – он замялся, что было ему совершенно несвойственно. – Через месяц я уезжаю к месту службы. Начинается совсем другая жизнь. Там не будет балов и парадов. Будет соль, железо и много работы.

Он достал из кармана кителя не коробочку, а… обычный флотский линь – короткий кусок каната.

– Ты что, собрался меня связывать? – Надя удивленно приподняла бровь.

– Почти, – Богдан улыбнулся. – В море есть узел, который называется «брам-шкотовый». Он связывает два каната разной толщины так, что чем сильнее их тянут в разные стороны, тем крепче они держатся.

Его пальцы, уже огрубевшие от тренировок, быстро и ловко сплели сложную петлю прямо у неё на глазах. В центр узла он вложил кольцо – простое, тонкое, без единого камня, но из чистейшего золота.

– Я не обещаю тебе спокойного моря, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Но я обещаю, что этот узел не развяжется, пока я жив. Надя, ты выйдешь за меня?

Надя смотрела на его руки, на это кольцо, запутавшееся в канатах, и на суровую честность в его взгляде. Она поняла, что этот парень никогда не будет дарить ей цветы охапками, но он отдаст ей последний глоток воздуха из своего баллона, если потребуется.

– Да, Богдан. Выйду, – прошептала она.

Он надел ей кольцо, а кусок того каната Надя хранила в своей шкатулке долгие годы. Даже когда узел их жизни начал распутываться, она не могла заставить себя его выбросить.

Свадьбу праздновали в небольшом кафе на набережной. Денег было в обрез, но Дима, который к тому времени уже вовсю «консультировал» каких-то серьезных людей в кожаных куртках, взял на себя «культурно-массовую часть».

– Богданчик, я тебя умоляю, – вещал Дима, стоя на стуле с бокалом шампанского, – ты сегодня берешь на абордаж самую прекрасную женщину этого города! И если ты, как истинный подводник, вздумаешь уйти в автономку на диване сразу после банкета, я подам на тебя в суд за оскорбление чувств свидетеля!

Сначала он пытался убедить распорядительницу ЗАГСа, что по одесской традиции жених должен заходить в зал не под марш Мендельсона, а под «Мурку», исполненную на органе. Затем, уже в ресторане, Дима организовал «аукцион», на котором продал право первого танца с невестой какому-то залетному полковнику из тыла, а потом сам же аннулировал сделку, объявив полковника «банкротом в вопросах личного обаяния».

Когда наступил момент кражи невесты, Дима переплюнул сам себя. Он не просто спрятал Надю – он договорился с водителем проезжавшего мимо поливального грузовика, и тот за умеренную плату «эвакуировал» её в ближайший парк под охрану трех местных пенсионеров-шахматистов, которых Дима представил как «агентов Моссада на пенсии». Богдану пришлось выкупать жену, читая стихи Бродского и обещая Диме, что он не будет торпедировать его будущую яхту.

Глава7

А через неделю после свадьбы пришел приказ. Балтийск. Самая западная точка страны, закрытый город, продуваемый всеми ветрами, где ржавое железо кораблей встречалось с суровым немецким камнем.

– Ну что, Надя, – сказал Богдан, пакуя в старый чемодан лейтенантский кортик и пару смен белья. – Романтика закончилась. Начинается служба. Железный забор, песок в зубах и море, которое не любит слабых. Поедешь?

Надежда, собиравшая свою сумку, посмотрела на него тем самым взглядом, которым смотрела в баре «Якорь» в день его первого погружения. – Я же врач, Богдан. Моя работа – спасать жизни. А твоя – защищать их. Куда ты, туда и я. Пока дышу – надеюсь.

Дима провожал их на вокзале. Он выглядел непривычно серьезным в своем новом длинном плаще. – Служи, лейтенант. Я тут остаюсь, в юридических джунглях Питера. Буду плести паутину связей. Если в твоем Балтийске тебя зажмет какой-нибудь адмирал-самодур – свисти. У меня теперь есть выходы на таких людей, перед которыми даже Нептун встает по стойке «смирно».

Поезд дернулся, увозя молодую семью навстречу серым балтийским волнам.

Балтийск встретил их колючим ветром с залива и бесконечным рокотом дизелей. Жизнь за колючей проволокой закрытого гарнизона текла по своим законам, где время измерялось не часами, а выходами в море.

Богдан попал в элиту – в группу специального назначения по борьбе с подводными диверсионными силами и средствами (ПДСС). Здесь «трехболтовка» сменилась на легкие изолирующие аппараты, а медлительность – на молниеносные броски.

Шли годы. Богдан рос в должности, пока не принял под командование группу боевых пловцов. Это были не парадные моряки, а «морские черти», работавшие там, где электроника пасовала перед илом и темнотой.

Были «адреналиновые» выходы на разминирование старых немецких донных мин, которые Балтика выплевывала после штормов. Были секретные операции по поиску обломков испытательных ракет. Богдан лично руководил захватом судна-нарушителя, которое пыталось выставить разведывательные буи в территориальных водах. Его группа работала как единый организм, а сам Гоцман заслужил репутацию командира, который никогда не бросает своих, даже если приказ велит иное.

Надежда в это время делала свою карьеру. Начав рядовым хирургом в военно-морском госпитале, она за десять лет прошла путь до заместителя главврача. Её любили за легкую руку и ненавидели за принципиальность – Надя не подписывала «липовые» справки даже самым высоким чинам.

Но в их доме была тишина, которая порой давила сильнее, чем сорок метров воды. Детей не было. Врачи разводили руками, а Богдан лишь крепче сжимал зубы, считая это своей платой за опасную работу.

Трещина в их идеальном, казалось бы, мире появилась с назначением нового замполита – капитана1 ранга Аркадьева. Этот человек был прямой противоположностью Богдана: гладкий, хитрый, умеющий «правильно» подать себя начальству и всегда пахнущий дорогим парфюмом, что в условиях сурового Балтийска выглядело вызывающе.

Аркадьев быстро положил глаз на эффектную жену командира пловцов. Он начал «курировать» госпиталь, засыпая Надежду знаками внимания под предлогом заботы о кадрах. Богдан, чье чутье было заточено на поиск диверсантов, почувствовал угрозу сразу. Конфликт вспыхнул на офицерском собрании, когда Аркадьев вскользь, с приторной ухмылкой, заметил, что «некоторые командиры слишком часто уходят в море, оставляя своих жен скучать в одиночестве».

Богдан тогда не стал взывать к уставу. Он просто подошел и, глядя в глаза, тихо сказал: – Слышь, идеолог… Если я еще раз увижу твою машину у госпиталя в неурочное время, ты узнаешь, как быстро тонет тело, привязанное к балласту. Без протокола и идеологии.

Глава8

В этот накаленный момент в Балтийск на своей новой иномарке (купленной, по его словам, «на сдачу от приватизации одного свечного заводика») ворвался Дмитрий Исаакович. Он приехал «наведаться к друзьям», а на деле – привез запах того самого Питера, который они оставили десять лет назад.

Вечер в служебной квартире Гофманов был шумным. Дима выставил на стол армянский коньяк и икру.

– Богданчик, я тебя умоляю, ты стал похож на гранитный памятник самому себе! – вещал Дима, разливая напитки. – Посмотри на свои кулаки, они же чешутся! Надя, скажи ему: жизнь в этом вашем железном раю – это прекрасно, но в Питере сейчас такие дела крутятся, что твоя квалификация хирурга там ценится на вес платины, а не за паёк из тушенки!

– Дима, здесь служба, – глухо отозвался Богдан.

– Служба – это хорошо, когда она тебя ценит! – Дима посерьезнел и понизил голос. – Я слышал про твоего нового «комиссара». Аркадьев – скользкий тип, Богдан. У него волосатая лапа в Москве. Он не просто ревнивец, он карьерист, который пойдет по трупам. Не расчесывай мне нервы, друг. Если он начнет копать под тебя – звони. Я его засужу так, что он будет платить алименты собственному отражению в зеркале.

Дима уехал, оставив после себя легкую тревогу и ощущение, что мир за забором части меняется слишком быстро. Богдан еще не знал, что слова друга окажутся пророческими: Аркадьев не простил унижения. Именно его доносы и интриги в итоге приведут к тому, что Богдана спишут «по состоянию здоровья» в самый неподходящий момент, а Надежда… Надежда осталась верна себе и мужу.

Балтийск выплюнул их внезапно. Подковёрные игры Аркадьева принесли плоды: заключение медкомиссии о «непригодности к службе в плавсоставе» выглядело как приговор. Богдан, привыкший к давлению воды, не выдержал давления кабинетной плесени. Сборы были недолгими. Чемоданы, кортик в ящике и тяжёлое молчание в купе поезда до Питера.