Buch lesen: "Русь, которую мы придумали"

Глава 1. Конец пути.

Я сдохну в лесу.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала была просто темнота. Потом – боль в затылке, такая, будто кто-то со всей дури огрел меня дверью «КамАЗа». Потом – холод. Промозглый, липкий холод, пробирающий до костей.

Я открыл глаза и увидел небо.

Осеннее, серое, низкое, и сквозь него – голые ветки. Много веток. Я лежал на спине и смотрел вверх, пытаясь вспомнить, какого хрена я тут делаю.

Тело ломило. Каждая мышца ныла так, словно я вчера в качалке решил побыть героем и поднял штангу с весом груженой «Газели». Шея затекла, в ушах звенело, а во рту был такой вкус, будто я час жевал землю. И немного прикусил язык – чувствовался привкус крови.

Приподнялся на локтях и пожалел об этом.

Голова взорвалась фейерверком боли. Перед глазами заплясали белые мухи. К горлу подкатила тошнота – резкая, удушающая. Я зажмурился, переждал, сглотнул горькую слюну и попробовал снова сесть. Медленно. Осторожно.

Я сидел в лесу.

В самом настоящем, дремучем, древнем лесу. Вокруг стояли сосны-великаны, чьи верхушки терялись где-то в облаках. Мох свисал с веток косматыми бородами. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то звериным – острым, мускусным запахом, от которого подсознательно хотелось оглядываться. Где-то каркала ворона – противно, издевательски, будто смеялась надо мной.

– Бред, – сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло и чуждо. – Полный, конченый, ёбаный бред.

Я похлопал себя по карманам. Джинсы – порваны на левом колене, в грязи и прошлогодних листьях. Футболка – когда-то белая, сейчас серая от въевшейся земли. Куртка – легкая, осенняя, не по погоде, вся в царапинах от веток. В кармане куртки – ключи от квартиры, зажигалка, полпачки «Винстона» и смартфон.

Смартфон.

Я вытащил его. Экран был разбит вдребезги – от угла к углу паутина трещин. На попытку включить аппарат не отреагировал никак. Ни вибрации, ни писка, ни даже слабой подсветки. Ни искры жизни. Как и я сам.

– Твою мать.

Я попытался встать. Ноги слушались плохо. Левая ступня отозвалась острой болью – кажется, подвернул, когда падал. Или, когда меня сюда закидывало, если верить всей этой херне, которую я читал на досуге.

Стоп.

А что я вообще помню?

Я ехал. Точно. Вечер, пятница, я свалил с работы пораньше, чтобы не стоять в пробках. Начальник косился, но я сделал вид, что не заметил. Плеер воткнул в уши. Светофор, перекресток, я слушал музыку – кажется, «Кино» играло, Цой пел про перемены.

Перемены, блин.

Дождь начинался. Я помню «дворники» дергались по стеклу. Помню фары встречной машины. И тут…

И тут ничего.

Ни хлопка. Ни вспышки. Ни звука удара. Просто – обрыв плёнки. Кадр есть, следующего нет. Темнота. А теперь – вот это.

– Попадалово, – констатировал я, оглядывая лес. – Классическое попадалово. Только без фанфар и без системы.

Я всегда смеялся над этими книжками. Мужик попадает в другой мир и сразу становится героем. Нагибает драконов, собирает гарем из эльфиек, строит заводы и двигает прогресс. Ага. Щас.

Я сидел в лесу, в одних джинсах, с разбитой головой и дохлым телефоном. И я понятия не имел, где я, какой сейчас год и как мне не сдохнуть в ближайшие сутки.

Интересно, меня уже хватятся? Квартплату когда платить? Десятого. А сегодня какое? Я нащупал часы на запястье – старые «Касио», подарок отца на двадцатилетие. Экран треснул, но циферки теплились.

14 октября. 21:47.

Четырнадцатое октября. Я выехал в шесть вечера. Значит, я провалялся без сознания больше суток. В лесу. В октябре. Абсолютный рекорд везения – не сдохнуть от переохлаждения за ночь.

Холод подступал неумолимо. Осень в этом лесу чувствовалась во всем – в сыром воздухе, в запахе гниющей листвы, в том, как быстро немели пальцы. Я подул на руки, спрятал их в карманы. Бесполезно. Ветер пробирал до костей.

– Ладно. Так, – я попытался взять себя в руки. – Паника – путь в никуда. Что у нас есть?

Я выложил содержимое карманов на поваленное дерево.

Ключи. Три ключа от квартиры, брелок – пластиковый ёжик с глупой улыбкой, подарок бывшей. Зачем я его вообще хранил? Бесполезно.

Зажигалка. Обычная, китайская, прозрачная, на заполненная. Газ есть – я потряс её, слушая бульканье. Уже теплее.

Сигареты. Десять штук, если не считать раздавленных. Две точно превратились в труху. Курить хотелось зверски, но я понимал, что сейчас это не главное.

Носовой платок. Сопли вытирать.

Мелочь. Рубли, копейки, пара сотен бумажными. Металлический рубль – новенький, блестящий. В лесу не кафе.

Чётки. Да, у меня были чётки – деревянные, чёрные, купил когда-то в Пскове в монастырской лавке. Просто так, по приколу. Тоже бесполезно.

Всё.

Я посмотрел на это богатство и рассмеялся. Истерика подкатывала к горлу липким комом. Великий попаданец. Арсенал – зажигалка и ёжик.

– Цой, ты обещал перемены, – сказал я в небо. – Ну, где они? Где мои перемены, а?

Ворона ответила карканьем. Похоже, она надо мной тоже смеялась.

Я зачем-то перекрестился. Привычка с детства, от бабушки. Потом подумал – а есть ли тут Бог? И если есть, зачем он меня сюда засунул? Может, я умер? Может, это чистилище? Или ад? Лес как ад – почему бы и нет.

Ладно. Сидеть на месте нельзя. Нужно двигаться, искать людей, воду, тепло. Люди – главное. Если тут вообще есть люди. Может, я в каком-нибудь заповеднике? Или в Сибири? Вдруг самолет упал? Или поезд сошел с рельсов?

Я прислушался. Тишина. Только ветер шумит в кронах и та дурацкая ворона.

Ни самолетов. Ни машин. Ни даже отдаленного гула трассы. Тишина, какой в современном мире уже не бывает. Глухая, древняя, ватная. Такая тишина бывает только в глухой тайге или… или в прошлом.

– Хреново, – сказал я и пошел.

Куда? Выбрал направление на глаз – туда, где, кажется, деревья чуть реже. Авось к опушке выйду. Или к реке. Вода – это жизнь. Вода – это люди.

Идти было тяжело. Нога болела, подворачивалась на каждой кочке. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за куртку, царапали руки. Я проваливался в мох, спотыкался о корни, которые торчали из земли, как змеи, матерился сквозь зубы и продолжал переставлять ноги.

Главное – не останавливаться. Остановишься – сядешь. Сядешь – замерзнешь. Замерзнешь – труп.

Я шел, наверное, часа два. Или три. Или целую вечность. Время в этом лесу будто остановилось. Солнце, если оно вообще было, пряталось за тучами, и я даже не мог определить, сколько сейчас времени.

Периодически я останавливался и кричал: «Ау! Есть кто?!» Тишина. Только эхо, отраженное деревьями, возвращало мой голос, делая его чужим и пугающим.

К вечеру я выдохся окончательно.

Ноги гудели, в голове шумело, желудок скрутило голодным спазмом так, что к горлу подкатывала кислота. Я не ел с обеда пятницы, а судя по тому, что уже светало, когда я очнулся, прошла минимум ночь.

Есть хотелось зверски. Так, как не хотелось никогда в жизни. Даже когда в студенчестве сидел на одной гречке месяц – так не хотелось.

Я попытался вспомнить уроки выживания. Передачи про медведей и лес. Съедобные грибы. Я видел вокруг грибы. Вон семейка опят на пне. Вроде опята. Желтенькие, на тонких ножках. Или ложные? А если ошибусь? В кишечнике сдохнуть как-то не хочется. Медленная мучительная смерть от отравления – не мой вариант.

Ягоды. Ни одной ягоды. Поздно уже для ягод.

Кора? Кору едят? Кажется, березовую можно, если содрать нижний слой. А это не береза. Это сосна. Сосну не едят.

Я сел под дерево и закрыл глаза. Сил не было. Холод пробирался под куртку, под футболку, под кожу. Меня трясло. Крупная дрожь – первые признаки переохлаждения. Я знал это. Но ничего не мог с собой поделать.

– Значит так, – сказал я сам себе, стуча зубами. – Сейчас я тут посижу, отдохну пять минут и пойду дальше. Обязательно пойду. Нельзя сдаваться. Я же… я же как-то выживал… я…

Я не додумал.

Где-то совсем рядом хрустнула ветка.

Громко. Сочно. Так хрустит, только если на нее наступили. Или если её сломали.

Я замер. Открыл глаза. Дыхание перехватило.

В двадцати метрах от меня, между стволами, мелькнуло что-то большое. Темное. Мохнатое.

Звук тяжелого дыхания – хриплого, мощного.

Запах – кислый, звериный, тошнотворный. Запах старого пса, только в тысячу раз сильнее. Запах хищника.

Медведь.

Я не видел его целиком, но я понял – медведь. Огромный, злой, голодный медведь, который тоже ищет пожрать перед спячкой. Шатун? Или просто хозяин леса?

И я был в его меню.

Сердце ухнуло в пятки. Адреналин ударил в кровь так, что затряслись руки, а в ушах зашумела кровь. Усталость исчезла мгновенно, сменившись животным, первобытным ужасом. Таким ужасом, какой чувствует заяц, когда видит волка.

Медведь сделал шаг. Еще один. Из-за деревьев показалась голова – огромная, с маленькими злыми глазками. Он смотрел прямо на меня.

– Хороший мишка, – прошептал я одними губами. – Хороший…

Медведь не оценил.

Он встал на задние лапы.

Господи, какой же он огромный. Метра два с половиной, не меньше. Гора мышц, шерсти и клыков. Из пасти капала слюна.

Я вскочил и побежал.

Я не думал, куда бегу. Я просто ломился сквозь кусты, перепрыгивал через поваленные деревья, падал, вставал и бежал снова. Ветки хлестали по лицу, кровь заливала глаза, но я не останавливался. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнем.

Сзади слышался треск – медведь ломился за мной. И он был быстрее. Намного быстрее.

– Не-не-не-не-не! – орал я на бегу, срывая голос. – Я не согласный! Я не подписывал договор! Это ошибка! Не хочу быть завтраком! Я веган! Слышишь, тварь?! Я ГАДКИЙ! У МЕНЯ МЯСО ЧЕРВИВОЕ!

Треск приближался. Я чувствовал его дыхание за спиной. Тяжелое, горячее, вонючее. Запах падали. Рев – низкий, утробный, от которого кровь стынет в жилах и подкашиваются ноги. Бежать. Только бежать. Не оглядываться.

Ветка.

Я не заметил её. Она была низко, на уровне шеи. Толстая, сухая ветка, торчащая из куста. Я влетел в неё со всей дури.

Удар в горло – резкий, ослепляющий. Хруст. Боль. Темнота.

Вспышка света перед глазами и провал.

Последняя мысль была глупая и обидная:

«Ну вот. Даже не медведь сожрал. Сам убился, как лось… Дурак. Какой же я дурак…»

Сквозь темноту пробился голос. Чужой, гортанный, незнакомый. Слова странные, но почему-то понятные. Не все, но общий смысл улавливался.

– Ишь ты… Живой ещё?

Другой голос, помоложе, нагловатый:

– Бесовское отродье? Может, добьём, Ратибор? Чтоб не мучился?

– Погодь, Воян. Не торопись. Старуху надо позвать. Ведана разберётся – бес али человек. Ежели бес – сама выгонит. Ежели человек… глядишь, пригодится.

– На что он сгодится? Тощий, хилый, одёжа странная. И воняет от него… химией какой-то.

– Язык не чеши. Лучше свяжи покрепче.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Получилось только приоткрыть один – узкую щелочку. И тут же захотелось закрыть обратно.

Надо мной стояли двое.

Бородатые. В звериных шкурах – медвежьих, волчьих. С копьями в руках – настоящими, с каменными наконечниками. Длинные волосы, перетянутые кожаными ремешками. Лица суровые, обветренные.

Смотрели на меня без капли сочувствия – как на дохлую собаку на обочине. Или как на товар, который ещё нужно оценить.

И тогда я понял окончательно.

Это не Сибирь. Это не заповедник. Это даже не другая страна.

Это вообще другое время.

Время взад. Прошлое. Древняя Русь, мать её. Или что-то очень похожее.

И если я не хочу сдохнуть здесь и сейчас, мне придется очень, очень быстро учиться выживать заново.

– Очухался, – сказал тот, что постарше – Ратибор, кажется. – Ну, давай, вставай, чудило. Пошли к князю. Там решат, что с тобой делать.

Меня грубо схватили за шкирку и поставили на ноги. Голова кружилась, горло саднило так, что глотать было больно, в глазах темнело. Ноги подкашивались.

– Пить, – прохрипел я. – Воды…

Молодой – Воян – засмеялся:

– Ишь, барин какой! Воды ему подавай! А может, ещё и баньку истопить, да баб позвать?

Ратибор зыркнул на него, но всё же снял с пояса кожаный мех и сунул мне в руки.

– Пей. И молчи. Лишнего не болтай. Князь сам спросит – тогда ответишь.

Я припал к меху. Вода была холодная, чуть отдавала болотом и кожей, но слаще этого напитка я в жизни не пробовал. Пил жадно, захлёбываясь, проливая на грудь.

– Ишь, хлещет, – хмыкнул Воян. – Утопленник, и правда. Может, из Нави вышел?

– Молчи, сказал, – оборвал его Ратибор. – Пошли. Темнеет уже.

Меня подхватили под руки и поволокли сквозь лес. Я перебирал ногами, пытался идти сам, но получалось плохо. Голова кружилась, перед глазами всё плыло.

Я успел заметить, что мы вышли на тропу – узкую, но утоптанную. Значит, люди здесь ходят часто. Хороший знак. Не совсем дикие.

Впереди замаячили просветы. Запахло дымом – приятным, жилым запахом очага. И ещё чем-то – едой? Похлебкой? У меня свело желудок.

Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку, и я увидел поселение.

Частокол из заостренных бревен. Ворота – массивные, дубовые. За ними виднелись крыши – землянки, крытые дёрном, пара деревянных срубов побольше. Дымок тянулся из нескольких отверстий.

Люди. Много людей. Женщины в длинных рубахах, дети в одних портках, мужики у ворот с топорами.

Все смотрели на меня.

Как на диковинного зверя.

– Чудной какой, – сказала баба с коромыслом. – Голый почти, а не мёрзнет.

– Мёрзну, – прохрипел я. – Ещё как мёрзну.

Она отшатнулась. Перекрестилась. Странно – креститься в языческом поселке? Или уже крещёные? Или это просто жест такой?

– Ведёт бесовским шёпотом, – зашептались в толпе. – Слышали? По-нашему лопочет, а слова чужие…

– Ведите его к князю! – распорядился Ратибор. – Вон, к очагу, старейшины уже собрались.

Меня поволокли дальше, к центральному костру, вокруг которого на брёвнах сидели бородатые мужики. Самый крупный – с седой бородой, в плаще, подбитом мехом, с тяжелым взглядом исподлобья.

Князь.

Я стоял перед ними – грязный, оборванный, в порванных джинсах, с разбитым лицом, и пытался не упасть. Ноги дрожали. Холод пробирал до костей. В голове стучало.

– Кто таков? – голос князя был низким, густым, как смола. – Откуда явился? Чей будешь?

Я открыл рот. И понял, что не знаю, что сказать.

Здравствуйте, я Алексей, тридцати двух лет, из две тысячи двадцать шестого года, программист, холост, детей нет. Прибыл к вам на машине, но машина сломалась, а вы, собственно, кто?

Они меня убьют. Сразу. Или сожгут. Или принесут в жертву каким-нибудь Перунам.

– Я… – голос сорвался. – Я не помню.

Князь прищурился.

– Не помнишь? А имя своё помнишь?

– Ле… – я осекся. Леша? Алексей? Слишком чужое для них. – Лексей. Кажется.

– Лексей, – повторил князь. – Имя не наше. Чудское. Откуда идёшь?

– Оттуда, – я махнул рукой в сторону леса. – Из леса.

В толпе засмеялись.

– Из лесу, вестимо. А род твой где? Племя? Город?

Я молчал. Что я мог сказать? Москва? Питер? Они не знают таких слов.

– Потерялся я, – выдавил наконец. – Шёл, шёл и заблудился. Напали на меня… звери. Медведь гнал. Еле убежал.

– Медведь, говоришь? – князь обернулся к Ратибору. – Медведя видели?

– Следы есть, княже. Свежие. И этого мы у дерева нашли, без памяти лежал. Медведь его гнал – это верно. Только… – Ратибор замялся. – Одет он чудно. И вещи при нём странные.

Он выложил перед князем мои сокровища. Ключи с ёжиком. Чётки. Сигареты. Зажигалку.

Князь взял зажигалку. Повертел в руках. Нажал на кнопку.

Огонь.

Толпа ахнула и отшатнулась. Кто-то вскрикнул. Женщина с коромыслом выронила вёдра.

Я смотрел на это и понимал, что сейчас решится моя судьба.

Князь смотрел на огонь в прозрачной коробочке. В его глазах читалось что-то странное. Не страх. Уважение.

– Кто ты, чужеземец? – спросил он тихо. – Бог? Бес? Колдун?

Я молчал. Я не знал, что ответить.

А потом из темноты вышла старуха. Сгорбленная, с клюкой, с длинными седыми волосами. Глаза – чёрные, глубокие, немигающие.

Ведунья.

Она подошла ко мне близко. Взяла за подбородок костлявой рукой. Повертела голову, заглянула в глаза. Нюхнула воздух у шеи.

– Не бес, – сказала она хрипло. – И не бог. Человек. Только… чужой. Очень чужой. Издалека.

– Издалека – это откуда? – нахмурился князь.

– Из такого далека, княже, что нам и не снилось, – старуха усмехнулась беззубым ртом. – Оставьте его мне. Разберусь.

Князь подумал. Кивнул.

– Забирай, Ведана. Если что не так – головой ответишь.

– Отвечу, – старуха взяла меня за руку. Рука у неё была холодная, но цепкая. – Пошли, чудо залётное. В бане тебя отмоем, накормим. А там видно будет.

Меня повели сквозь толпу. Люди расступались, крестились, плевали через плечо. Дети прятались за юбки матерей.

Я шёл и думал только об одном: Баня. Еда. Тепло.

Выжил.

Пока выжил.

А за спиной у костра князь всё ещё вертел в руках зажигалку, и огонёк плясал на его ладони, освещая суровые лица старейшин.

– Чудны дела твои, Перун, – пробормотал кто-то в толпе.

Я обернулся. Посмотрел на небо. Там, где-то за тучами, садилось солнце.

– Ну, здравствуй, новое утро, – прошептал я одними губами. – Здравствуй, новая жизнь.

Старуха дёрнула меня за руку.

– Не застывай, Лексей. Идём.

И я пошёл.

В баню. В тепло. В неизвестность.

Глава 2. Баня.

Баня оказалась не такой, как я представлял.

В моем мире баня – это храм. Кафельная плитка, горячая вода из крана, веники, которые можно купить в любом супермаркете, и запах эвкалипта. Иногда – пиво и компания друзей. Хаммам, сауна, инфракрасная кабина – на любой вкус и кошелек.

Здесь баня была черной.

В прямом смысле слова. Маленькая бревенчатая избушка без окон, с низкой дверью, из которой валил дым. Не пар – именно дым. Едкий, древесный, от которого сразу защипало глаза и захотелось чихать.

– Полезай, – Ведана подтолкнула меня в спину костлявой ладонью. – Чего встал? Или в первый раз?

– Там же дым, – сказал я глупо, пятясь. – Задохнусь. Угарный газ. Смерть.

Старуха усмехнулась – опять этим беззубым ртом, отчего ее лицо стало похоже на печеное яблоко, морщинистое и доброе одновременно.

– Ты, Лексей, видать, вовсе из другого мира, коли бани не знаешь. По-черному она топлена. Дым-то вверху, он головы не достанет. А ты внизу будешь, на полке. Полезай давай, не морозь меня. Ишь, угарный газ… Слова-то какие мудреные.

Я полез.

Пришлось согнуться в три погибели, чтобы протиснуться в дверной проем. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Глаза сразу защипало от дыма, но дышать и правда можно было – если пригнуться пониже. Дым скапливался под потолком, густой и сизый, клубился там живыми облаками и медленно уходил в приоткрытую дверь и в маленькое отверстие в крыше.

В углу тускло светились угли в печи-каменке. Жар от них шел такой, что через минуту я перестал чувствовать холод. А еще через минуту начал потеть. По-настоящему потеть – как в сауне, только в тысячу раз интенсивнее.

– Раздевайся, – Ведана зашла следом и прикрыла дверь. Стало совсем темно, только угли светились алым, да изредка вспыхивали искры, когда старуха ворошила дрова кочергой.

– Э.… – я замялся. В темноте было не видно, но присутствие старухи чувствовалось остро.

– Не бойся, не съем. Стара я уже для таких дел, – хмыкнула она. – Да и не гоже в одежде в бане. Кожа дышать должна. И грязь с потом выходить. А у тебя грязи, поди, за сутки налипло – как на свинье после грязевых ванн.

Я стянул куртку, футболку, джинсы. Остался в трусах – и то скорее от стеснения, чем от необходимости. В темноте все равно ничего не видно. Пальцы не слушались – от холода? от напряжения? – путались в мокрых узлах шнурков.

– Трусы сымай, – скомандовала старуха. – Всё сымай. Потом высушим, а пока пар тебя примет. Нечего на себя тряпки мотать, когда очищаться надо.

Я вздохнул и снял трусы. Стыдно перед старухой? Смешно. После всего, что случилось, стесняться какого-то там голого тела… Хотя в темноте я хотя бы не видел ее, а она – меня. Надеюсь.

– На полок полезай, – голос Веданы донесся откуда-то снизу. – На самый верх. Там жарче.

Я нащупал ступеньки – грубо сколоченные, скользкие от воды – и полез. Деревянный полок был горячим, обжигал кожу. Я лег на живот, вытянулся, стараясь занимать как можно меньше места.

Ведана плеснула ковш воды на камни.

Пар ударил такой, что я взвыл. Горячий, густой, обжигающий. Казалось, кожа сейчас слезет с костей, мышцы расплавятся, а легкие просто сварятся заживо.

– Терпи, – голос старухи звучал спокойно, будто она сидела не в аду, а на лавочке у подъезда. – Это грязь из тебя выходит. И хворь. Ты, Лексей, битый сильно. И застуженный. И испуганный до смерти. Пар тебя лечит. Боги через пар говорят с телом.

Я терпел. Зубы сжаты до скрежета, глаза закрыты, пот течет градом – по лицу, по спине, по груди, заливает глаза, хотя они закрыты. Никогда не думал, что баня может быть такой… агрессивной. Такой первобытной. В фитнес-клубах было не так. Совсем не так.

– Откуда ты, говоришь? – спросила Ведана, подкидывая дров в печь. Пламя на миг осветило ее лицо – морщинистое, но с живыми, внимательными глазами. Глаза светились в отсветах огня, как у кошки.

– Я не говорил, – выдохнул я. Говорить было трудно – воздух обжигал горло.

– То-то и оно, что не говорил. А я спрашиваю. Ты не думай, я не из любопытства. Я здесь за людей отвечаю. За их здоровье. За то, чтобы хворь не зашла, чтобы духи злые не вселились. Коли ты враг – я должна знать. Коли свой – тоже.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Здравствуйте, я из 2026-го, приехал к вам на «Киа Рио», только машину угнал медведь? Она же решит, что я бесноватый.

– Ладно, – старуха плеснула еще воды. Пар снова обжег, но уже чуть слабее. Или я начал привыкать. – Не хошь – не скажешь. Твоя тайна. Только ты, Лексей, пойми: здесь тебе не дома. Здесь за правду убивают. И за ложь – тоже. Если ты враг – лучше сознайся сразу, может, пощадят. Если чужой – мы примем. Если беглый – скажи, от кого бежишь, укроем. Мы тут свои люди, лесные. Друг за друга горой.

– Я не враг, – сказал я хрипло. – И не беглый. Я.… я сам не знаю, кто я.

– Как это? – старуха наклонила голову, и в свете углей ее глаза блеснули странно – желтым, почти звериным блеском. – Человек всегда знает, кто он. Сын своих родителей. Муж своей жены. Отец своих детей. Воин своего племени.

– А если у него ничего этого нет? – спросил я тихо. – Если он один?

Ведана помолчала. Потом я услышал, как она поднимается по ступенькам. Скрип дерева, тяжелое дыхание. Села рядом – я почувствовал тепло ее тела даже сквозь жар.

– Рассказывай, – сказала она просто. – Я слушаю.

И я рассказал.

Не всё. Не про интернет и компьютеры – это было бы слишком. Но про то, что я из очень далекого места. Про то, что там всё по-другому. Про то, что я потерялся. Про то, что не знаю, как вернуться. И про то, что боюсь.

– Боишься, это хорошо, – кивнула Ведана, когда я замолчал. – Бояться – значит, жить хочешь. Глупые не боятся. Глупые быстро помирают.

Она протянула мне что-то – я нащупал мокрый веник. Березовый, с листьями. Липкий, пахучий.

– Повернись. Спиной.

Я перевернулся на живот. И началось.

– Это чтобы кровь гнать, – приговаривала Ведана, хлестая меня веником. – Это чтобы хворь выходила. Это чтобы силу набрать. Это чтобы сон хороший был.

Каждый удар отдавался болью, но потом приходило странное тепло. Глубокое, внутреннее, не от пара – откуда-то изнутри. Будто кровь действительно побежала быстрее, будто каждая клеточка просыпалась после долгой спячки.

– Хватит, – сказала наконец старуха. – Слезай. Теперь мыться.

Я сполз с полка – ноги не держали. Тело горело, дышалось легко и глубоко, и мир вокруг казался новым. Даже сквозь дым и темноту.

Ведана подала мне какую-то мочалку – жесткую, из лыка, и глиняный горшок с чем-то склизким.

– Что это? – спросил я, нюхая содержимое. Пахло золой и травами

– Щелок. Из золы сделан. Волосы мой, тело мой. Грязь смывает лучше мыла. Мыла у нас нет, мыло дорогое, купцы издалека везут. А щелок – он свой, лесной.

Я мылся. Щелок и правда смывал грязь – я чувствовал, как кожа скрипит под пальцами. Вода, которую Ведана подавала ковшом, была холодной, обжигала после жара, но это было приятно.

– Спина у тебя чистая, – заметила Ведана, ощупывая меня в темноте. – Ни одного шрама. Не воин. Руки мягкие, не работник. Кожа белая, не паханая. Барин, значит. Или писарь.

– Программист, – сказал я машинально.

– Чего?

– Писарь, – поправился я. – Только не на бумаге, а в машине. Машина считает за меня. Цифры. Буквы. Всё.

– Машина считает? – старуха хмыкнула. – Чудно. Как мельница, что ли? Зерно мелет, а тут – цифры?

– Вроде того, – согласился я. – Только сложнее.

– Ладно, писарь так писарь. Выходи. Остынешь.

Я выполз из бани на четвереньках – ноги действительно не держали. Холодный воздух ударил в лицо, и это было прекрасно. Небо уже совсем почернело, звезды высыпали крупные, яркие, как на картинке. Месяц висел над лесом – тонкий, молодой.

Ведана сунула мне в руки холстину – обтереться. Потом накинула на плечи что-то вроде длинной рубахи из грубого льна. Колючее, но теплое.

– Идем в избу. Есть будешь.

Я думал, что сейчас меня поведут в общий дом, к людям. Но Ведана повела меня в маленькую избушку на краю поселения, почти у самого частокола. Внутри было чисто, пахло травами – мятой, полынью, еще чем-то терпким и сладким одновременно. В углу висели пучки сушеных растений, на полках стояли горшки и склянки, в центре – очаг из камней, над ним котелок.

– Садись к огню.

Я сел на лавку, придвинулся к очагу. Тепло разливалось по телу, веки тяжелели, но спать пока не хотелось – только блаженная истома после бани.

Ведана поставила передо мной глиняную миску с чем-то горячим. Похлебка. С крупой – похоже на ячмень, с травой – укроп, крапива? – с кусочками мяса. Плавали в бульоне желтые кружочки – то ли яйцо, то ли еще что.

– Ешь.

Я попробовал. Самая вкусная похлебка в моей жизни. Горячая, соленая в меру, наваристая. Я ел жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только голод. Огромный, звериный голод, который проснулся, когда организм понял, что выжил.

Ведана смотрела и молчала. Сама не ела – только подкладывала мне хлеба. Хлеб был темный, тяжелый, пах ржаной мукой и тмином.

– Спасибо, – сказал я, выскребая миску до дна. Пальцем собрал остатки, облизал. Не стыдно. Голод не тетка.

– На здоровье. Спи сегодня здесь. Завтра князь решать будет, что с тобой делать.

Я кивнул. Глаза слипались. Жар очага, сытый желудок, чистое тело делали свое дело.

– А та девушка… – спросил я, засыпая. – Которая воду несла. С длинной косой, в красной рубахе. Кто она?

Ведана усмехнулась. Я даже сквозь сон почувствовал эту усмешку.

– Заряна. Дочь князя. Красивая, да? Гордая. Своенравная. Женихов гоняет – ни один не мил. Спать давай, Лексей. До девок ли тебе сейчас.

Я хотел что-то ответить, но сон накрыл меня, как волна – теплая, черная, глубокая.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Вставай, чудо. К князю идти надо.

За окном светало. Сквозь маленькое окошко, затянутое чем-то прозрачным – бычий пузырь, что ли? – пробивался серый утренний свет. Ведана стояла надо мной с вязанкой хвороста под мышкой.

Я сел на лавке, растирая лицо. Тело ломило после вчерашнего, но в целом чувствовал я себя почти человеком. Даже голова не болела, хотя после такого падения должна была.

– Одежку тебе справила, – старуха кинула на лавку сверток. – Не баскую, конечно, но ходить можно. А то в твоем-то виде только чучело огородное пугать. Сожгут ведь, подумают – леший.

Я развернул сверток. Длинная холщовая рубаха – белая, с вышивкой на вороте? Пригляделся – нет, просто нитки другого цвета, для крепости. Порты из грубой ткани, серые, на веревочке. Онучи – длинные полосы ткани для обмотки ног. И лапти.

Лапти.

Настоящие лапти, плетеные из лыка, с веревочками для крепления.

– Серьезно? – спросил я, разглядывая эту обувь. Я думал, лапти – это что-то из сказок, из музея деревянного зодчества. А тут – реальные, рабочие. – Лапти?

– А что? – нахмурилась Ведана. – Не нравится? Кожу на сапоги тебе князь даст, если заслужит. Если воином станешь или мастером. А пока носи, что дают. Или босиком пойдешь? Ноги отморозишь – лечить не буду. У меня дел других хватает.

– Нет-нет, – я быстро натянул порты и рубаху. Рубаха оказалась длинной, почти до колен, с длинными рукавами. Подпоясаться? Ведана кинула веревку – я обвязался кое-как.

Лапти намотал с трудом, путаясь в онучах, никак не мог понять, как их крепить. Ведана смотрела и качала головой. В глазах ее читалось что-то среднее между жалостью и насмешкой.

– Бестолковый ты, Лексей. Совсем бестолковый. Мужик, а одеться сам не может. Дитя малое, ей-богу.

– У нас по-другому носят, – буркнул я, запутавшись в веревках окончательно.

– Вижу, что по-другому. Давай сюда ногу.

Она ловко, привычными движениями перемотала мне онучи – плотно, но не туго, чтобы нога дышала. Замотала крест-накрест, закрепила лапти веревочками. Стало удобно. Странно, но удобно. Нога дышала, лапоть не жал, даже пружинил немного при ходьбе.

– Спасибо, – сказал я искренне.

– Пойдем. Князь ждать не любит.

Мы вышли из избушки. Поселок просыпался. Женщины шли к ручью с коромыслами, мужики тащили дрова из общих куч, дети бегали с криками, играя в догонялки. На меня косились, но уже не шарахались. Некоторые даже кивали – осторожно, вопросительно.