С каждым километром, отделяющим нас от центра, фонарей становилось все меньше и меньше. Такси неслось вдоль ночных улиц: то тут, то там встречались группы местных жителей. В кромешной тьме разрушенные дома и трущобы выглядели жутко, не хотела бы я тут оказаться одной, без сопровождения. Гид предупреждал нас: если отправитесь в город, на прогулку, на экскурсию, берегите документы и кошельки! Никогда не носите с собой все свои деньги, паспорта оставляйте в номере – так это днем! А ночью, наверное, здесь можно запросто лишиться не только кошелька, но и жизни.
Водитель включил тихую арабскую музыку. Наташа дремала у меня на плече. Глядя в окно, я подумала о том, что жизни лишиться страшно лишь тогда, когда в ней есть хоть какой-то смысл. Последние несколько лет мне казалось, что его нет.
Почему-то душа моей дочери, ее хрупкий внутренний мир, колебания и сомнения, которые бушевали, подобно цунами, были сейчас от меня так далеко, что мне даже в голову не могло прийти, что Наташа нуждается в опоре. Нуждается в той маме, которая сможет выдержать ее переживания и быть рядом – не только физически, но и эмоционально. Нуждается в той маме, которая духовно сильнее и может показать пример того, как следует вести себя, встретившись с трудностями лицом к лицу, как достойно вынести все испытания.
Это так странно: я жила с призраком бывшего возлюбленного, но не замечала реального человека рядом, своего ребенка. Что правда, то правда, Кирилл заменял мне все – и небо, и землю, и космос, и вселенную, а когда он исчез, то во мне не осталось ничего. У меня больше не было никаких сил. Ощущала себя я как растение, которое вырвали с корнем и бросили на раскаленную сухую землю.
Вспомнился первый год после расставания, наверное, самый тяжелый. Я даже ходила в группу анонимных алкоголиков. Зачем? Моя здоровая часть осознавала, что любовь к Кириллу – это болезнь, а от болезни нужно лечиться. А еще, думаю, занятия уберегли меня от диких, безрассудных поступков, последствия которых были бы печальны. Меня разрывало на куски от боли, и вся она осела, как пепел, внутри, а после трансформировалась в тягу к чему-то безумному (в тот период меня часто посещали фантазии о том, как избиваю посторонних людей на улице, совершаю кражу или уродую свое тело, например, режу его лезвием или жгу огнем).
Вместо этого я притворялась зависимой от алкоголя и играла эту роль, надо сказать, вполне неплохо. Никаких безумств я не совершила. Благодаря такому экстравагантному хобби я смогла подружиться со своим внутренним авантюристом, а вдобавок дать выход накопившимся эмоциям, которых, как я понимаю, была целая тонна.
Тот период остался в памяти как исполненный приключений, я и совершенно ни о чем не жалею. Единственное, слегка мучает совесть за вранье ведущему. Первое время я очень боялась, что другие участники меня разоблачат, но вскоре до меня дошло, что там никому ни до кого нет дела, и никто не присматривается, как ты себя ведешь и почему. Даже если придешь с трусами на голове, никто не заметит.
Итак, Кирилл собрал вещи и исчез. У меня было состояние, как у наркомана, которому нужна доза, ломало меня зверски. А может, все проще: я нуждалась в общении с живыми людьми, с теми, кто сможет хоть немножко меня понять, кто знает, каково это – мучиться изнутри, а не кивать с умным видом и раздавать советы типа «забей и наплюй».
Втянувшись в эту тусовку, я поняла, что мучаются они как-то не очень сильно, а скорее, этот термин можно отнести к родственникам или друзьям. Сами зависимые вообще не страдали. Так, случались иногда проблески сознания или публичного покаяния, после чего эти товарищи бесследно исчезали.
Сама идея ходить туда пришла внезапно. Однажды вечером я поднималась по ступенькам подъезда и решила проверить почту. Ящик был забит цветными листовками, в нем лежали пара уведомлений из налоговой, несколько квитанций, реклама доставки суши, газеты. Всю дорогу до своих дверей я читала объявления. Первое, что мне попалось на глаза – это объявление о бесплатной помощи алкоголикам и наркоманам. В голове пронеслась шальная мысль: «А почему бы и нет?»
Я с интересом стала изучать текст и обнаружила, что сообщество устраивает встречи в центре города, на Тургеневской. Каждый уголок, каждый кирпичик и каждый камушек в этом районе был мне до боли знаком. Слишком много воспоминаний, связанных с Кириллом, остались захороненными здесь, погребенными и втоптанными в асфальт, точно так же, как и мои чувства, которые оказались ему не нужны.
На углу Буденновского располагалась элитная пивоварня, витрины которой украшали полки с книгами. Это место так и называлось: «Пивная библиотека», и я часто просила Кирилла туда меня сводить из-за особой атмосферы. Больше всего мне нравился там старинный рояль с раскрытыми нотами, он как будто приглашал сесть и заиграть изысканную мелодию, а еще помню клумбы с пестрыми цветами по периметру. В спорт-баре неподалеку мы ели пиццу, запивая ее пивом, Кирилл смотрел футбол, а я делала вид, что что-то в нем соображаю. Итак, я доберусь до места назначения легко! А совпадение с улицей восприняла как знак. Где все началось, пусть там и закончится.
Странно: ни с кем и никогда я не испытывала такого невероятного ощущения счастья, как рядом с ним. Мне было безразлично, куда идти и что делать, лишь бы вместе. И никого в жизни я так отчаянно не пыталась забыть. Хотелось вытравить из головы эти воспоминания, как яркое пятно жгучей кислотой, пусть даже она уничтожит все живое вместе с неживым. Я прописывала свои обиды в письмах, пела мантры и читала псалмы. Но все это напоминало борьбу с ветром: чем больше шагов делаешь вперед, тем сильнее тебя новым порывом отбрасывает назад.
Поэтому объявление в газете пришлось весьма кстати. Во всей этой затее меня смущало только одно: я не выглядела, как пьяница. У меня не было отеков и красных пятен на лице, белки глаз не пожелтели, волосы не повыпадали. Да, имелись темные мешки из-за недосыпа, на них-то и оставалась вся надежда.
В тот самый вечер, открывая ключом дверь, я уже поняла, что решение принято. Теперь по четвергам, раз в две недели, к нам приезжала няня, а я оставляла ребенка с ней и уезжала на собрание. Как и прежде, я стеснялась просить о помощи своих родственников. Мне просто не хотелось им врать, изворачиваться, называть несуществующие причины. Если бы я сказала правду – меня никто бы не понял, а если бы солгала – то сделала бы хуже самой себе.
Мое первое впечатление от собрания алкоголиков и наркоманов (надо сказать, довольно неоднозначное) сформировали два фактора: атмосфера и ведущий. Атмосфера в зале царила угнетающая. Лампа вверху потрескивала, паркетный пол давно перестал сверкать и потускнел, занавески выгорели на солнце и побледнели. Ковер давно следовало сдать в химчистку, хотя глядя на него, возникали сомнения, можно ли его спасти. Осторожно шагая вдоль стенки, я пробралась в самую даль. Темно-синяя поверхность стула была покрыта пятнами, но в отсутствии других вариантов пришлось, преодолевая брезгливость, садиться прямо туда.
Руководителем группы оказался мужчина среднего возраста, Александр Иванович. Говорил он тихо, его порой приходилось переспрашивать. Он носил затертый пиджак и растянутые на коленях брюки, отчего вид у него был довольно жалкий. Вся эта странная одежда дополнялась кедами на шнуровке, и я все размышляла, уставившись на него, неужели так сложно купить туфли.
Александр Иванович обладал мягким тембром голоса, отчего складывалось впечатление, что перед вами человек ранимый и сентиментальный. Чем-то он притягивал взгляд снова и снова, а я все не могла взять в толк, отчего так происходит. Если бы меня попросили описать его парой фраз, я бы сказала так: «Не очень молод, лысоват. Не слишком счастлив». Не знаю, почему сложно было назвать его счастливым, хотя добрым – однозначно да. Как много добрых людей несчастны, и так много счастливых злодеев.
Когда «наши наркоши» (так я в шутку называла участников) приходили на собрание, они с порога начинали шуметь и возмущаться, провоцировать Александра Ивановича, в общем, вели себя как разбушевавшиеся подростки. Жуткое зрелище: один человек изо всех сил пытается навести порядок, а остальные орут. Думаю, Александра Ивановича никто не воспринимал здесь всерьез, исключение составляла лишь я и еще парочка таких же тихонь, забившихся в угол. Иногда ведущему удавалось всех успокоить, и мы начинали почти вовремя, но чаще «наркоши» срывали занятия, и в группе творился бардак.
«Точно так же вели себя мои одноклассники на ОБЖ», – вспомнила я. «Наркоши» вскакивали со стульев, перебегали с одного места на другое, что-то доказывали Александру Ивановичу, а он пытался их перекричать. Если вслушаться, то можно было понять, что именно их не устраивает: они обязаны сюда ходить против своей воли, и смысла в терапии они не видят.
«Дожились… Что я здесь делаю?.. Как что! Я такая же, как они», – обреченно вздыхала я, сидя в углу.
Как-то раз Александр Иванович привел и представил нам своего стажера. Тощий парнишка лет двадцати пяти, он пришел однажды и больше не появлялся. Мне он запомнился тем, что нес какую-то просветительскую чушь, и у него была на лице родинка – такая же, как у Кирилла. И к тому же они имели схожие черты: длинный ровный нос, слегка приподнятый кверху, острый подбородок, густые широкие брови. Вдруг я поняла, что совершила ужасную ошибку, записавшись на групповую терапию, и мне совершенно нечего здесь делать.
«Вот идиотка! Какого черта я сюда приперлась?» – ругала себя я. Но в тот момент пришла моя очередь говорить.
– Ты можешь рассказать, что тебя сюда привело?
Я словно набрала в рот воды и сверлила глазами стенку прямо перед собой. На стене виднелось расплывчатое мутное пятно. «Неудобно вот так встать и уйти», – пронеслось в голове.
– Для тех, кто впервые пришел сюда, мы еще раз сделаем круг знакомств. Представься, пожалуйста, – попросил Александр Иванович. Светло-карие глаза обволакивали светом и излучали безусловную любовь. Заглянув в них, я решила остаться.
– Маргарита. Я страдаю такой же болезнью, как и все, и… И надеюсь от нее вылечиться.
– Можешь поделиться с нами, что ты ждешь от нашей встречи?
– Сегодня или вообще от всех встреч?
– Как хочешь.
– Жду… Познакомиться, узнать людей, и как они справляются с этим.
– Хорошо, ты хочешь добавить что-то еще?
– Нет.
– Спасибо. Если ты уже все, – тихо произнес он и слегка кивнул, – то мы можем перейти к следующему участнику.
– Да. Я не против.
В этот момент мне открылась истина: ведь он лечит людей не силой своего железного характера (которого у него, очевидно, нет), а своим душевным теплом. Я видела перед собой человека пожилого и некрасивого, но во мне пробудилась целая гамма эмоций. Мне вдруг захотелось обнять его и расплакаться. Наконец я поняла, как отчаянно истосковалась моя душа по таким простым вещам, как доброта и сочувствие.
Находясь рядом с ведущим, меня не покидало ощущение, что через мою макушку спускается сверху сильнейший поток энергии. Этот поток наполнял все вокруг каким-то своим особенным смыслом, в водопаде невидимых лучей я считывала вселенскую мудрость. Она гласила о том, что надо жить ради самой жизни. В то же самое время зарождалась надежда на то, что я справлюсь. Уходя, я вглядывалась в лица людей и пыталась понять: что с ними сейчас происходит? Есть ли у них в сердце отклик?
Но их стеклянные глаза ничего не выражали. Горькое разочарование одолевало меня в те минуты, а затем я спрашивала себя: «А может, никакого потока и нет? Мне просто показалось?» Но поток был. Я возвращалась через две недели и вновь чувствовала его: он шел через макушку к полу, а от пола – куда-то вверх. И похоже, здесь, в группе, никто не обращал внимание на такие вещи, как энергии или оттенки эмоций. Всем на все было наплевать.
«Способен ли свет человеческой души творить добро?» – задавала я себе вопрос. Чаще всего он оставался без ответа, а как бы мне хотелось, чтобы хоть кто-то еще почувствовал себя особенным, уникальным, неповторимым, имеющим силы к выздоровлению.
Каждый раз, приходя на встречу, я испытывала стыд. Острый жгучий стыд за всех участников группы: они устраивали хаос и были чертовски неорганизованны. Состав наш постепенно менялся. Кое-кто начинал вести себя чуть более сдержанно и даже помогал Александру Ивановичу успокаивать других. Непробиваемые, эмоционально нестабильные и те, кто «в танке», со временем отсеивались и уходили прочь. Потом вдруг стало ясно, что многие пришли просто отсидеться, они не собираются лечиться от своей болезни (а может, таковой ее и не считают). Если человек сам ни в чем не заинтересован, то вряд ли у него что-то получится. Обычно проблему видели мамы, дети, жены, мужья зависимых, но не они сами.
Первое время я побаивалась, а не окажется ли группа психологической помощи хорошо замаскированной сектой. Но со временем мои страхи рассеялись: конечно, ни о какой религиозной подоплеке здесь не шло и речи. Никто не принуждал нас молиться и каяться, да и со слов Александра Ивановича, к вере он относился весьма скептически. Не было культа личности, вслед за которой должна была идти «толпа неразумных»; не было порядка; не было структуры занятий; не было четко очерченных границ дозволенного или хотя бы каких-то элементарных правил приличия. И все это наш ведущий безропотно терпел, а мне оставалось лишь смотреть с сожалением.
Вскоре, вслед за стажером, похожим на Кирилла, бесследно исчез и Александр Иванович. Новый психолог мне не понравился (по причине плотоядного взгляда, пожирающего всех женщин), и я перестала ходить на собрания. Новенький улыбался фальшиво, его губы с масляным блеском растягивались, произнося какие-то пустые, ничего не значащие слова. Меня аж выворачивало при одном виде.
Вот так и закончилась эта история. Можно было бы сказать, что ничем… Но прежде, чем покинуть группу, Александр Иванович зажег в моей душе маленький лучик надежды, и встречу с этим человеком я много лет вспоминала с благодарностью.
Конечно, никто из участников так и не раскрыл секрета, как справиться со своей болезнью, но думается мне, никто его и не знал. Знали бы – не приходили на встречи. Очень большое впечатление на меня произвели рассказы очевидцев, как лечат наркоманов в диспансерах. Одни истории были жуткими, а другие в красках описывали бессилие врачей перед пагубной привычкой пациентов.
Как-то раз участница нашей группы по борьбе с зависимостью, Светлана, поведала одну такую историю. Только началась перемена. Рассказчица была пожилой добродушной женщиной, ее волосы, выкрашенные в рыжий цвет, раздувал ветер из открытого настежь окна. Светлана что-то увлеченно вещала, бурно жестикулируя. Александр Иванович вышел в коридор, «наши наркоши» разбрелись по зданию. Несколько человек сгруппировались полукругом в самом конце зала. Я только что поднялась из столовой, которая располагалась на первом этаже. Пластиковый стаканчик с кофе жег мне руки, и я боялась, как бы дно не прорвало – оно уже надулось пузырем и отвисло.
«Наверное, тут рассказывают что-то интересное», – подумала я, поставив стаканчик остывать на подоконник, и присоединилась к слушателям.
– Когда он в очередной раз ушел из дома, его никто не бросился искать. Они и так уже потратили все деньги, продали все квартиры, осталась лачуга – флигель, где они жили. «Пусть катится к черту», – решили родственники и стали себе спокойно жить-поживать и добра наживать. Месяца три от него ничего не было слышно. Ни слуху, ни духу. Потом малому его надо было собираться в первый класс. И тут он объявился, – всплеснув руками, добавила Светлана. Лица людей, окружавших ее, выражали заинтересованность. – Он пришел домой, потому что заболел чем-то, не помню, то ли гепатитом, то ли заражение крови у него было. Его положили в больницу. Там кое-как очухался, он просил у родных деньги, якобы на капельницы. Они передавали деньги, он начал покупать наркоту через каких-то левых людей, охранники проносили что ли, подробностей не знаю… Не могу сказать. Когда пришел главный врач, он обнаружил, что тот обдолбанный лежит, и вызвал семью, мол, забирайте своего обратно, я здесь такое не потерплю. Тем оно и подавно не надо, чтоб он дома лежал, забирать не стали. Потом выписался кое-как и опять пустился в бега.
От услышанного у меня мурашки пробежали по коже.
– А с ребенком его что?
– Ну, что? Растет вроде. В школу ходит.
Мне стало жутко: кому будет нужен этот ребенок, когда его бабушка и дедушка умрут? Уж явно не отцу.
Такси прибыло к отелю. Я кое-как растормошила Наташу и осторожно взяла ее под руку. Нежная и теплая ладошка показалось мне невесомой, как у младенца. У входа нас ждал администратор, дежурная улыбка которого все же не могла скрыть откровенной скуки. Не удивительно: ночью на ресепшене делать нечего, разве что встречать редких гостей.
Мы с Наташей прошли по каменному мостику и оказались в самом сердце гостиничного парка, усаженного пальмами и цветами. Ночью он чем-то напоминал сочинский Дендрарий. Где-то вдалеке гремела веселая музыка. Приближаясь к развилке, все ближе к ресторану, стало понятно, что мелодия раздается именно оттуда.
Путь к нашему домику лежал через всю территорию отеля, расстояние было приличное. Первые дни мы путались и все время попадали не туда, но со временем запомнили дорогу. Замысловато переплетенные тропы, поднимающиеся вверх и спускающиеся вниз, вели нас в самую даль, где живая изгородь росла вдоль забора, а в сторожевой будке сидел охранник. Наши окна смотрели на океан – пожалуй, единственное преимущество ужасного номера, это хоть как-то утешало.
Повсюду были разбросаны блестки – оказалось, сегодня кто-то из местных играл свадьбу в нашем отеле. Не успела я подумать, как это их еще не съели комары, так наши мелкие враги тут же заявили о себе. Огромные серые тучи замелькали в свете фонарей, пронзительно и угрожающе звеня. Комары снова набросились на нас, только еще яростнее, чем в кафе на берегу, и мы почти бегом помчались в номер. Я закрыла плотно двери, проверила сетки на окнах. Вскоре мы крепко уснули.
Наступило теплое и солнечное утро. Шел восьмой день нашего пребывания в Африке. До обеда мы с Наташей успели посетить обзорную экскурсию с заездом на рынок.
– Мама, давай устроим «день кабачка»?
– Давай.
Так дочка шутливо описывала состояние, когда просто хочется лежать и ничего не делать. Мы отъедались фруктами, которые привезли с собой, и отсыпались после раннего подъема, а под вечер пошли на пляж, чтобы искупаться в океане и посмотреть на закат.
Но не тут-то было! Наши планы накрылись медным тазом, потому что местные парни решили поиграть в футбол прямо у нас под носом. В конечном итоге нам пришлось собирать вещи и уходить. Мы почти не поплавали – лишь окунулись. Повышенный интерес у спортсменов вызвали две приезжие особы с белой кожей, не каждый день тут встретишь такое. Ребята пытались с нами заговорить на ломаном английском, но нам совсем не хотелось с ними общаться. Настроение окончательно испортилось.
Особенность нашего отельного пляжа заключалась в том, что он также являлся городским. Здесь толпами бродили жители с утра до ночи. В первой половине дня, преимущественно, гуляли дети, и их присутствие никак не мешало нам отдыхать (все равно до 14:30 по местному времени был отлив, и мы не могли купаться). Зато по вечерам здесь собирались целые компании – парни устраивали спортивные соревнования и курили траву, запах которой разносился вдоль по побережью. Даже вид сторожа в будке не вселял мне никакой уверенности в том, что мы под защитой.
Однажды вечером я выскочила в магазин, который находился за пределами территории отеля. На мне был купальник, шорты и пляжное платье из сплетенных между собой веревочек, напоминающее сетку. Каждый день мы ходили в этот магазин с нашими соседями – за чипсами, газировкой, мороженым, и каждый день я надевала это платье. Ничто не предвещало беды, но в тот раз я оказалась совершенно одна.
Неожиданно рядом притормозил черный внедорожник с тонированными стеклами, из него вышла угрожающего вида женщина, тоже вся в черном, окутанная тканью с ног до головы, и начала что-то возмущенно говорить. Я не поняла, что происходит, и быстро пошла прочь. «Может, она ошиблась, или она меня с кем-то путает», – подумала я.
Машина стала догонять меня. Я ускорилась. Женщина распахнула двери и стала кричать еще сильнее, а затем потащила меня за руку в свой автомобиль. Перепугавшись до полусмерти, я бросилась с мольбой о помощи к двум темнокожим парням, которые стояли тут, на дороге, и о чем-то болтали.
Но они сделали вид, что меня не существует: просто смеялись и шутили, как ни в чем ни бывало. Я подошла вплотную и посмотрела каждому в глаза.
– Help me! – завопила я в ужасе, а они даже не шелохнулись.
Таким образом, я усвоила: оказавшись в беде в чужой стране, ты никому не нужен. Местные всегда будут друг за друга, а тебя легко отдадут на растерзание.
Вернувшись в отель, я списалась с нашим менеджером из турагентства, но она не слышала прежде ничего подобного, и даже выразила свое сочувствие. От этого сочувствия легче не стало. Потом выяснилось, что в период нашего отдыха в Танзании приняли закон о запрете хождения на улице в пляжной одежде. То, что буквально вчера не было наказуемо, сегодня грозило штрафом в две тысячи долларов. Вспоминая тот случай, я приняла решение и озвучила его Наташе:
– Вечером на пляж ни ногой!
– Хорошо, мам.
– Мне не нравятся эти типы.
– Мне тоже…
Поднимаясь по ступенькам вверх, я заметила у охранника на поясе пистолет. «Не думаю, что это реально поможет. Если что случится, вряд ли охранник кинется защищать нас. Просто будет сидеть там с важным видом, и все», – подумала я тогда.
Мы вернулись в номер, переоделись, развесили пляжные вещи и отправились в город. Путь лежал по привычному маршруту: вдоль дороги, мимо ларьков с овощами и невысоких густо растущих пальм. Когда мы дошли до центра, ноги уже гудели от усталости, и невыносимо хотелось пить. Я огляделась по сторонам: в квартале от нас виднелся магазинчик с красно-белым логотипом Coca-cola. Схватив Наташу покрепче за руку, опять же, из соображений безопасности, я направилась прямо к нему. Мимо проносились трехколесные такси и велосипеды, а теперь, после той страшной истории, мне каждую секунду казалось, что вот-вот кто-то нас схватит и похитит. Правда, я держала все это при себе и не запугивала ребенка.
Постоянное ожидание нападения пагубно сказывается на психике человека. Хорошо, что мои меры предосторожности были объективны и обоснованны. Гораздо страшнее, когда родители создают вокруг своего ребенка картину ужасного, опасного мира, в котором все хотят ему навредить.
Тогда, шагая вдоль дороги, я невольно вспоминала картины из детства: никто из взрослых не запугивал меня, никто не внушал, что на улице кишат бандиты и мошенники, но почему-то я не доверяла людям. Ни здесь, в Африке, ни там, у себя, в России. Наверное, схожим было чувство дискомфорта и нависшей угрозы.
Я купила маленькую бутылочку ледяной воды, которую мы тут же осушили до последней капли. Объем был настолько крошечным, что ни глотка не осталось, чтобы взять с собой. «Ну и хорошо, зато пойдем налегке», – подумала я и выбросила пустую бутылку в урну.
Потом мы направились в Стоун-Таун, единственный город на всем острове Занзибар. Разумеется, мы вновь бродили по африканским трущобам – скорее, от безысходности, чем от страстного желания на них посмотреть. Нашему взору открылись пыльные дороги, где то и дело валялись кучи мусора. Горы старых и испорченных вещей, продукты, какие-то коробки выбрасывались прямо на улицу без зазрения совести просто потому, что теперь они стали не нужны.
Многие здания превратились в руины, а рядом, буквально в одном метре, сияли яркой мраморной плиткой и золотой отделкой новехонькие постройки. Тут же, прямо на асфальте, сидели бедняки. Влажный удушливый воздух медленно проникал в ноздри, и я стала задыхаться. Проходя по переулку, вдруг почувствовала острое желание сбежать отсюда, причем, как можно скорее. Может, потому что я против воли отождествила себя с увиденным и была потрясена: «Каков этот внешний мир, таков и мой внутренний».
Надев темные очки и панамы, а также рубашки с длинным рукавом, которые защищали нас от посторонних взглядов, мы продвигались вперед. То тут, то там продавали мыло, чай, ароматические смеси, все это терпко и приятно пахло за версту. Тут же торговали полотенцами, сувенирами.
В перерывах между остановками в магазинчиках я пыталась примерить на себя, как новый пестрый платок, мысль о том, что одиночество – это перевалочный пункт, некое пространство, открывшееся человеку для самопознания. Первая мысль, которая пришла в голову, была о том, что теперь надо учиться проживать свои чувства в одиночку, не пытаясь их с кем-то разделить. От этого на душе стало странно и пусто, как будто чего-то не хватало. И я даже знала, чего именно: родной души.
А может, дело вовсе не в том, что у меня нет любимого мужчины, и мне не с кем поделиться своими переживаниями. Просто пришло время стать чуть свободнее в общении и раскрепоститься… Начать как-то впускать в свою жизнь новых людей. Ведь это же никуда не годится: мечтать о партнере, чтобы было, с кем поговорить. Пора, наконец, стать собой, а не делать то, что от меня ждут. Сколько это может продолжаться? Или все эти годы мне просто не хватало смелости?.. Еще как не хватало!
Я вечно боялась озвучить Кириллу свое мнение. Какую я хочу еду на ужин? Куда хочу ехать отдыхать летом? Какого цвета диван нам нужен в прихожую? Я так боялась проявить себя настоящую и оказаться кем-то другим (не тем, кого Кирилл ожидает увидеть), что полностью растворилась в нем.
– Мам, ну что, мы скоро уже придем? – жаловалась Наташа. – Я устала.
– Скоро.
Я открыла карту города, которую скачала на смартфон. Если ориентироваться по ней, то нам оставалось всего лишь пройти пару улиц.
– Давай еще там воды купим и пройдем вон туда, направо, осталось совсем чуть-чуть.
– Ну, ладно, – ответила дочка с недовольным видом.
Мы с Наташей купили фрукты, бутылку воды и пришли в порт, там уселись на лавочку с видом на океан. На наших глазах медленно садилось солнце, оно словно тонуло в розовых облаках, дул приятный прохладный ветерок.
– Ненавижу эти отпуски! – воскликнула дочка. – На фиг это все! Зачем ты меня сюда привезла?
Я опешила и не знала, как реагировать.
– Ты просто устала.
– Че ты меня повезла в эту Танзанию? Тебе нравится, вот и езжай сама, куда хочешь, я не хотела сюда ехать!
– Дочь, ну неужели тут совсем нет ничего хорошего?
– Хорошее есть! Знаешь, что?
– Что?
– То, что скоро мы едем домой!
– Мне очень больно, когда ты так говоришь, я же хотела, как лучше.
– А я вообще никак не хотела! Эти типы на пляже, они страшные, и в городе страшно, я тут боюсь! – сказала Наташа, отодвигаясь от меня на самый край лавки.
– Я думала, когда мы вместе, то нормально. И тем более, тут Рома с нами гулял…
– Ага, конечно. Этот твой Рома ничего не сделает. Если они нападут… Он тощий и слабый.
– Слушай… Ну мне тоже тут на улицах неспокойно, я тебя понимаю, но уже как есть, так есть. Я тоже много чего не знала и не представляла, как оно будет.
– И номер ужасный! И эти комары, – продолжала добивать меня Наташа.
– Да. Комары… Бесят.
– Я хочу домой! Ненавижу Африку! Ненавижу все! И тебя тоже ненавижу! – расплакалась вдруг она.
Дочка встала, отошла к дереву и отвернулась. Плечи ее дрожали. Я подошла к Наташе, мне хотелось обнять ее, но я боялась попасть под горячую руку и сделать еще хуже.
– Никогда в жизни с тобой не поеду, никуда, это все из-за тебя! Это дерьмовая поездка!
Мне было нечего ответить, я просто стояла несколько минут в шоке, переваривая сказанное.
– Слушай, а как ты с мамой разговариваешь вообще? – не выдержала я.
– Как хочу! – всхлипывая, отвечала Наташа, повернувшись ко мне спиной.
– Ты не можешь со мной разговаривать в таком тоне.
– А ты не можешь меня возить во всякие дерьмовые поездки.
– Хорошо. Не буду. А ты если еще раз такое скажешь, получишь.
– И что ты мне сделаешь? – вдруг она повернулась и посмотрела мне в глаза. – Да ты ничего мне не сделаешь! Ты вообще меня не знаешь! Ты ничего не знаешь.
– Про что?
– Да ни про что! Я в гостиницу хочу.
Наташа села на край лавки и надулась. Я подошла к ней, обняла и погладила по плечам, по волосам, кажется, дочка немного успокоилась.
– Слушай, ну мне жаль, что так вышло, потерпи еще чуть-чуть, все скоро закончится. Обещаю, никогда в жизни, никогда-никогда я не повезу тебя, если ты не захочешь…
– Правда?
– Да. Обещаю.
– Угу.
Мы обнялись, но мне показалось, что я обнимаю чужого ребенка. Вроде Наташа была здесь, а ее душа – где-то не со мной.
Der kostenlose Auszug ist beendet.