Buch lesen: "Санта это ты?"

Пролог

Снег падал за окном тяжелыми хлопьями, словно погребальный саван, укутывающий маленький городок в мертвую тишину. Это был канун Рождества 2000 года, в доме на окраине, где гирлянды мигали неровно, отбрасывая кроваво-красные блики на стены. 10-летняя Эмма сидела за кухонным столом, механически жуя сухое печенье. Её родители, мистер и миссис Харпер, натянуто улыбались, но в их глазах затаилась черная тень – та, что дети инстинктивно чувствуют, а взрослые пытаются игнорировать, зная, что она вот-вот прорвется наружу.

– Пора спать, милая, – прошептала мама, её пальцы, холодные как лед, скользнули по волосам Эммы. – Ночью придет Санта. Он принесет подарки только послушным… только тем, кто не смотрит в темноту.

– А если я не усну? – спросила Эмма, её глаза расширились от смеси восторга и первобытного ужаса.

Папа издал смех, но он вышел хриплым, как предсмертный хрип.

– Тогда он пройдет мимо. Санта видит всё. Ложись-ка, солнышко, пока не поздно.

Эмма кивнула, её шаги эхом отдавались в коридоре, словно дом уже оплакивал живых. Она забралась под одеяло, уставившись в потолок, где наклеенные звёзды мерцали тускло, как угасающие души. Сон навалился внезапно, тяжелый, как могильная плита, – как всегда в канун этого проклятого Рождества.

Но глубокой ночью её вырвали из забытья шорохи. Тихие, но упорные – словно когти скребут по дереву, словно кто-то с хриплым дыханием крадется по дому, вынюхивая секреты. Эмма села в постели, сердце колотилось в ушах, как барабан казни.

«Это Санта», – подумала она, но восторг смешался с липким страхом, от которого кожа покрылась мурашками. На цыпочках она спустилась по лестнице, каждая ступенька скрипела, как сломанная кость.

Гостиная тонула в зловещем полумраке, освещенная лишь пульсирующим светом ёлки, который отбрасывал длинные, извивающиеся тени. Печенье на тарелке исчезло – остались лишь крошки, пропитанные чем-то липким, похожим на слюну. Стакан молока был пуст, с осадком на дне, от которого веяло гнилью. А у ёлки стоял он. Высокий, в красном костюме, пропитанном чем-то темным, с белой оторочкой, покрытой инеем, как паутиной. Мешок за спиной шевелился, словно внутри что-то живое билось. Он упаковывал большой подарок в яркую бумагу с снежинками, но его движения были рваными, нечеловеческими – как у марионетки, дергаемой невидимыми нитями.

Эмма замерла, воздух в комнате сгустился, стал холодным и вязким.

– Санта? – прошептала она, голос дрожал.

Фигура повернулась медленно, с хрустом, словно кости ломались и мясо рвалось. Под капюшоном мелькнуло лицо – борода, слипшаяся от чего-то вязкого и алого, румяные щёки, покрытые трещинами, как старая маска, из которых сочилась сукровица. Но глаза… они были чёрными, как бездонные колодцы ада, где в глубине шевелились тени забытых грехов, и из них капала чёрная жижа, похожая на разложившуюся кровь. Он поднёс палец к губам: "Тссс". Жест казался мягким, но в нём пульсировала чистая угроза, от которой по спине Эммы пробежал мороз, а палец был окровавленным, с кусочками плоти под ногтем. Затем Санта отвернулся, продолжая упаковывать подарок, но теперь из мешка доносился тихий, мокрый шлепок – словно что-то капало.

Эмма развернулась и метнулась наверх, сердце молотило как сумасшедшее, эхом отдаваясь в пустоте дома. Она нырнула под одеяло, зажмурилась и повторяла про себя: «Это сон, это сон, это всего лишь сон». Но сон пришёл снова – тяжелый, пропитанный кошмарами.

Утро вломилось с пронзительным криком петуха из соседнего двора, но он звучал как предсмертный вопль. Эмма вскочила, полная лихорадочного возбуждения, смешанного с тошнотворным предчувствием.

– Мама! Папа! Я видела Санту! Настоящего! – кричала она, сбегая по лестнице.

Дом был тих. Мертвенно тих. Родители не ответили – только эхо её голоса металось по пустым комнатам, смешиваясь с капающими звуками. Эмма ворвалась в гостиную, прямо к ёлке, где воздух пропитался металлическим запахом меди и разложения, таким густым, что она едва не задохнулась. Под ней лежал тот самый подарок – большой, аккуратно завёрнутый, но бумага теперь казалась испачканной бурыми пятнами, пропитанными свежей кровью, которая ещё не запеклась и стекала по сторонам. Бирка гласила: «Для Эммы, от Санты», буквы корявые, как нацарапанные когтем в плоти, с каплями алого по краям.

Дрожащими руками она разорвала бумагу, пальцы липли к чему-то теплому и пульсирующему, как будто коробка ещё дышала. Коробка открылась с влажным чмоканьем, словно разрываемая рана. Внутри, на подстилке из искусственного снега, пропитанного алым и кусочками плоти, лежали две отрубленные головы – мамина и папина. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены в вечном ужасе, рты искривлены в безмолвном крике, из которого сочится слюна, смешанная с кровью и пеной. Кровь запеклась на рваных шеях, где виднелись обрывки сухожилий и мышц, торчащие как разорванные нити, а из ран всё ещё сочилась свежая струйка, стекая в коробку. На лбу у каждого была выжжена крошечная снежинка, пульсирующая, словно живая, с коркой обожжённой кожи вокруг, от которой шёл дымок. В воздухе повис запах смерти – густой, удушающий, с привкусом желчи и внутренностей.

Эмма закричала, её вопль разорвал тишину, но в доме никто не услышал – кроме, возможно, той твари, что уже ушла, оставив за собой след из крошек, смешанных с каплями крови, и теней, которые теперь шептали её имя.

Глава 1

– Кевин, давай вставай! – орала мать за дверью, её голос эхом отдавался в холодных стенах дома, словно крик из пустоты, полный той же истерии, что и её скрытые пороки – бутылки, спрятанные в шкафу, и вспышки ярости, которые могли перешагнуть черту. – Даю пять минут, если не встанешь, вылью на тебя воду! – Раздались уходящие шаги и скрипучее стонущее эхо лестницы, как будто дом сам жаловался на свою ветхость, предчувствуя надвигающийся холод.

Я потер руками свое лицо от безысходности, кожа казалась холодной и липкой, будто покрытой невидимым инеем.

– Как ты меня бесишь! – прорычал я шепотом, слова повисли в воздухе, тяжелые и горькие.

Встав с кровати, я оделся в широкие джинсы и свободную черную кофту с капюшоном на замке, затем ушел в ванну, чтобы сделать всю утреннюю рутину. В зеркале отразилось мое бледное лицо с тенями под глазами – словно ночь оставила на мне свой отпечаток.

Я лениво спустился по лестнице, каждый шаг отзывался скрипом, напоминающим тихий стон. Сел за стол, где уже ждала каша – густая, комковатая масса, которую мама снова приготовила невкусно, с привкусом чего-то прогорклого.

– Давай ешь, и дуй уже в школу, – собиралась она на работу, женщина стояла у зеркала и красила губы помадой, её отражение казалось искаженным в тусклом свете. – Шапку надень, а то и так голова дурная у тебя, – она застегивала пальто и заматывала шею шарфом, движения резкие, как будто спешила сбежать от чего-то невидимого.

Мама вышла из дома и хлопнула дверью так сильно, что стекла задрожали, а эхо прокатилось по пустым комнатам.

– Истеричка, – промолвил я ей вслед, слова растворились в тишине, но мне показалось, что дом их услышал.

Потрогав густую кашу, я со злостью ее отодвинул, ложка звякнула, как далекий колокольчик. Встал и начал рыскать по полкам в поисках более нормальной еды, пальцы дрожали от холода, проникающего сквозь щели.

– О, хлопья, – нырнул рукой, загреб немного в кулак и положил в рот.

Они были уже твердые и не совсем вкусные, с привкусом плесени, словно пролежали в шкафу целую вечность.

– Это лучше, чем та блевотина от нее, – убеждал я себя, но в горле встал ком.

Я оделся потеплее, схватил портфель и направился в школу.

Наш город не очень большой – Монпелье, штат Вермонт, типичный американский городок, где зимой сугробы наваливает так, что улицы тонут в белом безмолвии. Здесь всегда тихо и безлюдно, особенно в эти предрождественские дни, когда снег глушит все звуки, а мне иногда казалось, что я вообще один в этом мире теней и холода.

До школы мне было идти пять минут, пока шел, в моей голове проскальзывали миллиарды мыслей – о матери, о школе, о том, как все это душит. Но тут меня отвлек звук колокольчиков – тихий, мелодичный, но с какой-то зловещей ноткой, словно далекий смех в пустоте. Я остановился, на улице даже машин не было, только снег кружил в воздухе, как призраки. Осмотрев все вокруг – пустые дома с заиндевевшими окнами, – я пошел дальше, но мурашки пробежали по спине.

Почти дойдя до школы, я снова услышал этот звук – ближе, настойчивее, как будто он звал меня.

– Что за черт? – выругался я, голос дрогнул в морозном воздухе.

«За такие слова мне бы мать уже отсыпала подзатыльников» – подумал я, и помчался бегом к зданию школы, сердце колотилось, а снег хрустел под ногами, словно чьи-то шаги следовали за мной.

Зайдя в класс, я почувствовал, как воздух сгустился – это был тот самый школьный запах старой древесины, смешанный с пылью от меловой доски и чем-то металлическим, словно кровь, пропитавшая полы за десятилетия. Комната тонула в полумраке: тусклые флуоресцентные лампы мигали над головой, отбрасывая длинные, дрожащие тени на потрёпанные парты, покрытые царапинами и выцветшими граффити; за окнами, запотевшими от морозного дыхания декабря, снег валил неумолимо, превращая Берлингтон в белую тюрьму, где звуки мира глохли, а внутри царила гнетущая тишина, прерываемая лишь шёпотом одноклассников и скрипом стульев, как будто кто-то невидимый бродил между рядами. Предрождественские украшения – мигающие гирлянды на стенах и бумажные снежинки, висящие с потолка, – казались насмешкой: их свет отражался в глазах детей бледными бликами, а в углу стояла потрёпанная ёлка с обвисшими игрушками, от которой веяло не праздником, а заброшенностью, словно она ждала чего-то тёмного в канун. На одной из парт сидел мой друг Джейк, а рядом на стуле – Эли. Мальчик был одет в потрёпанные чёрные джинсы с низкой посадкой, типичные для 2005 года, с рваными дырами на коленях, словно он только что вернулся с уличных драк; на нём была оверсайз-футболка с принтом какой-то панк-группы вроде Green Day, вся в потёртостях, и чёрные кеды Converse, измазанные грязью, с цепочкой, болтающейся на поясе – весь его вид кричал о бунте, о 16-летнем парне, который плюёт на правила и тайком курит за школой, с волосами, торчащими в беспорядке, как будто он специально их не расчёсывал. Эли, девочка с глазами, полными той же тени, что и у меня – её родители были из тех, кто скрывает бутылки под кроватью и кричит по ночам, – сидела, одетая больше как пацан: в широкие карго-штаны цвета хаки, заправленные в потрёпанные кроссовки Nike, с мужской рубашкой в клетку поверх простой белой майки, волосы коротко подстрижены и спрятаны под бейсболкой, повернутой козырьком назад, – она выглядела так, будто пыталась спрятаться от мира в этой мальчишеской броне, но в её взгляде сквозила та же пустота, что и в наших домах

– Ты чё так вяло выглядишь, опять до утра дрочил? – хохотнул Джейк, его голос эхом отразился в душном классе, а Эли рядом прыснула, прикрыв рот ладонью.

– Идите в жопу, – промямлил я, плюхнувшись на соседнюю парту, дерево скрипнуло подо мной.

– Да ладно тебе, чувак, – Джейк хлопнул меня по плечу, его рука была холодной, как из холодильника, и потряс меня, словно пытаясь вытрясти душу. – Сегодня родаки сваливают опять. Ко мне идем? Пива возьмём, как всегда.

Я не повернулся, только пожал плечами, чувствуя, как тишина в классе сгущается, словно перед бурей.

– Короче, как всегда, – буркнул он, и в этот момент зазвенел звонок – пронзительный, как крик в пустоте, эхом прокатившийся по коридорам.

Учительница вошла в класс, её шаги стучали, как гвозди в гроб, не глядя ни на кого, она направилась прямо к своему столу: – Джейк Андерсон, убираешь сегодня весь класс, – она швырнула папки на стол с грохотом, и её взгляд упёрся в него, холодный и безжалостный, как зимний ветер Монпелье.

– Сучка, – прошептал Джейк сквозь зубы, так тихо, что только я услышал, и сел ровно, его лицо исказилось в гримасе, но он не посмел поднять глаза.

Уроки тянулись вечностью, а когда наконец закончились, я остался ждать возле кабинета, пока друг отбывал наказание. В школьном коридоре повисла загробная тишина – такая густая и липкая, что казалось, она обволакивает кожу, проникает в поры. Мигающая лампа в конце коридора трепетала, отбрасывая рваные тени на облупленные стены, словно пальцы невидимой руки тянулись ко мне. Я тяжело вздохнул, сполз по стене вниз, обхватил голову коленями, и мир сузился до этого холодного бетона под задницей.

Вдруг снова раздался звон – тихий, мелодичный, но с какой-то надтреснутой, зловещей ноткой, как будто колокольчики звенели не в воздухе, а прямо в черепе. Я резко поднял голову, повернулся налево, откуда донёсся звук, и приподнял бровь, сердце кольнуло холодом.

«Бред», – подумал я, пытаясь убедить себя, и снова уткнулся лбом в колени, но тишина теперь казалась живой, дышащей.

Звук прозвенел опять – ближе, настойчивее, с вибрацией, от которой волосы на затылке встали дыбом. Я резко вскочил, ноги онемели от холода.

– Кто там? – крикнул я в пустоту, голос эхом отскочил от стен, но ответил только гулкий отзвук, как в заброшенном склепе.

Обернувшись назад, я увидел только тени, танцующие под мигающей лампой. Медленно, шаг за шагом, я двинулся в конец коридора, откуда, казалось, доносился звук, стараясь ступать бесшумно, но каждый шорох подошв отзывался предательским скрипом. Сердце колотилось всё сильнее, как барабан в груди, а воздух стал густым, пропитанным запахом пыли и чего-то металлического – крови? Нет, бред…

Снова звон – но теперь с другой стороны, резкий, как укол. Я резко обернулся, и в дальнем конце коридора, за углом, мелькнул красный клочок одежды – не просто ткань, а что-то рваное, пропитанное тьмой, свисающее, как обрывок плоти с крюка, с каплей чего-то тёмного, капающего на пол, и в полумраке оно шевельнулось, словно живое, дышащее, манящее ближе, от чего по спине пробежал ледяной озноб, а в голове вспыхнула мысль: «Это не ткань… это что-то смотрит на меня».

– Кевин, – прошептал голос, прямо у уха, хриплый, как дыхание мертвеца, и я почувствовал лёгкое дуновение на шее.

Я заорал, как с цепи сорвавшийся, развернувшись: – Твою мать, Эли! – Она стояла сзади, вздёрнув брови, и начала угорать.

– В штаны наложил? – ухмыльнулась она, но глаза её метнулись в ту сторону, куда я смотрел.

– Не смешно, – буркнул я хмуро, пытаясь унять дрожь в голосе. – Где этот вонючий колокольчик!? – я грозно уставился на неё, кулаки сжались.

– Какой колокольчик? – она пожала плечами, и она шагнула в кабинет, где убирался Джейк.

– Которым ты звенела, – настаивал я, но она уже скрылась за дверью.

Я пригляделся в даль – красного клочка за углом уже не было и воздух вдруг стал ещё холоднее, словно кто-то ушёл, но оставил после себя след из холода.

Мы вышли из школы, и на улице уже сгустилась такая тьма, что даже тусклые фонари едва пробивались сквозь завесу, отбрасывая дрожащие тени, похожие на пальцы, тянущиеся из снежной бездны. Ледяной ветер хлестал по лицу, проникая под куртки, а снег валил огромными хлопьями, которые липли к одежде, словно пытаясь заморозить нас заживо. Джейк, как всегда, ухмылялся, его дыхание вырывалось клубами пара.

– Короче, план на вечер: мои родаки свалили в бар, дом свободен. Берём пиво из магазина дяди Сэма – он не проверяет возраст, если дать на лапу, – сказал он, хлопнув меня по спине так сильно, что я почувствовал холод его ладони сквозь куртку.

Эли кивнула, её бейсболка съехала набок, а глаза блестели от предвкушения.

– Я за, надо бегом только добежать, а то уже продрогла от этого холода, – она передернулась, обхватив себя руками.

– Кевин, ты идешь? Или как всегда потом боишься отхватить? – он улыбнулся, зубы блеснули в полумраке, как осколки льда.

– Да пойдем, а то ты меня потом задолбишь, – я усмехнулся, но в груди шевельнулся холод.

Мы зашли в магазин – тесный, пропахший сигаретами, плесенью и чем-то металлическим, как свежая кровь, где полки ломились от дешёвого алкоголя, бутылки которого стояли, словно приманки для тех, кто готов перешагнуть черту невинности. Дядя Сэм, жирный тип с красным носом, подмигнул Джейку и сунул нам шесть бутылок в пакет, не задав вопросов, его глаза блеснули жадностью, как у пособника древнего зла. На улице мы направились к дому Джейка – старому двухэтажному зданию на окраине, где краска облупилась, обнажая потемневшую древесину, а окна смотрели пустыми глазами.

Внутри было тепло, но неуютно: воздух пропитан запахом пережаренного мяса от ужина родителей, с привкусом горечи, как будто оно было приправлено их собственными пороками – алкоголем и предательствами. В углу стояла ёлка, украшенная дешёвыми гирляндами, которые мигали, как нервный тик. Мы расселись в гостиной, Джейк открыл пиво с шипением, похожим на последний вздох умирающего, и мы чокнулись бутылками. Пена стекала по стеклу, липкая и холодная, оставляя следы.

– За то, чтобы наши родаки сдохли, – пошутил Джейк, его слова повисли в воздухе, тяжелы и я толкнул его рукой: – Да шучу, чел, – но в его глазах мелькнула тьма, а мы запрокинули головы, чтобы выпить пиво, чувствуя, как жидкость обжигает горло, разжигая огонь внутри.

Меня унесло уже с одной бутылки – пиво ударило в голову мягко, но уверенно, разливавая по телу приятное тепло, от которого я начал глупо улыбаться, как будто все проблемы растворились в этом хмеле.

– О, кто-то уже поплыл, – Эли хихикала, её щеки слегка покраснели, а глаза заблестели; она тоже потихоньку пьянела, делая глотки чаще, чем обычно.

Джейк закурил прямо в квартире, зажав сигарету в зубах: – Сейчас включу хорошую музыку, – он достал из шкафа CD-диск с The Offspring и засунул его в магнитофон, нажав кнопку с характерным щелчком.

Заиграла "Come Out and Play" – гитары взревели с хрипотцой, барабаны забили ритм, как пульс в висках, а вокал врезался в уши, полный той энергии, что заставляла забыть о скуке повседневности. У меня внутри всё завибрировало: музыка будто оживила комнату, прогоняя тишину, и я почувствовал прилив адреналина – лёгкий, приятный, как будто на миг стал частью чего-то большего, беззаботного, где можно просто оторваться и не думать ни о чём.

Джейк запрыгнул на диван в своих кедах и начал прыгать как сумасшедший, размахивая руками, представляя себя панк-рок звездой на сцене. Эли повторила за ним, вскочив следом, и начала танцевать, тесно прижимаясь к Джейку, их движения сливались в хаотичном ритме, полном смеха и лёгкого флирта.

Я взял из пачки сигарету и закурил, дым проник в лёгкие, обволакивая их теплом, и я выдохнул медленно, чувствуя, как никотин расслабляет, унося остатки напряжения.

Вечеринка набирала обороты: мы пили, курили, орали под музыку, перекрикивая друг друга шутками о школе и родителях. Джейк рассказал какую-то дурацкую историю о своём отце, Эли хохотала до слёз, а я просто сидел, впитывая атмосферу, но где-то в глубине шевельнулось беспокойство – тот самый звон колокольчиков, еле слышный за гитарами, но настойчивый, как напоминание о чём-то забытом. Я отмахнулся, сделав ещё глоток.

Наконец, ближе к полуночи, я решил сваливать – завтра школа, да и мать наверняка уже ждёт с очередным скандалом. Джейк и Эли уговаривали остаться, но я ушёл, шагая по снежным улицам, где ветер стих, а тишина казалась слишком густой. Дома было темно, дверь приоткрыта – странно, мать обычно запирала на все замки. Я вошёл тихо, но воздух внутри был тяжёлым, с металлическим привкусом, который сразу ударил в нос.

В гостиной, под ёлкой, лежала она – мать, неподвижная, с разорванной грудной клеткой, откуда сочилась тёмная кровь, стекая на ковёр. Рёбра торчали наружу, сломанные, а на лице застыло выражение ужаса, рот открыт в безмолвном крике. Рядом валялась коробка, завёрнутая в бумагу с снежинками, и из неё торчало что-то красное, пульсирующее… её сердце, аккуратно упакованное, как подарок. Я замер, мир поплыл, а в ушах зазвенел тот колокольчик – громче, чем раньше, как финальное предупреждение.