Buch lesen: "Поцелуй вампира. Русская мистика", Seite 3

– Буря схватилась над ним? – повторили мужики, учащенно осеняя себя крестами.

– Это верно, – заклялся Шестопал, – буря шапки сорвала с наших голов и разбросала нас, как щепки…

– Да это мы видели, как разнесло вас по сторонам! – согласился староста… – Недаром уверяли наши люди, что покойный Запорожец знался с нечистым…

III

Все Червоное встревожилось, не было ни одной хаты, где не толковали бы на разные лады об ужасном событии. Шестопала и Коваленко приглашали нарасхват, и они приводили всех в трепет описанием мары, явившейся к убитому прощаться. Через три дня прибыл пристав со всем штатом для составления протоколов и следствия. Пристав был человек очень большого роста, тучный, с лицом широким как лопата и двумя черными глазками, торчавшими на лице как две коринки на сдобной булке. Все следствие пристава прошло в том, что он ругался без устали, ругался на чем свет стоит, до тех пор пока староста не объяснился с ним наедине, причем имел такую же беседу с фельдшером и другими важными лицами. Сотские уложили в бричку пристава большой горшок масла, пару поросят, вполне годных к предстоящим рождественским святкам, и еще какой-то узел, в котором, по замечанью кучера пристава, человека очень опытного в этих делах, наверно, было с полпуда отличного гречишного меда.

Убийцы Запорожца, конечно, не были разысканы, и похоронили его на сельском кладбище, насыпавши над ним большой желтый бугор сырой глины. Люди дрожали от жалости и страха на похоронах убитого, потому что жена Запорожца Одарка совсем обезумела от горя. Она голосила так неистово, что пена клубом выступила у ней изо рта. Рвала на себе волосы и билась головой о гроб. Староста, человек очень сильный, и бондарь Опанас, кум покойного Запорожца, с трудом удержали Одарку в ту минуту, когда по крышке гроба начала гулко стучать глина. Вдова хотела броситься на дно могилы и хотела похоронить себя вместе с мужем. Когда гроб засыпали совсем и сровняли бугор, Одарка сейчас же обмерла, лицо у нее перекосилось и побелело как мел, вытянулась она и стала точно костяная. Тетка Лисавета, кума Василиса и баба Клюиха до поздней ночи провозились с Одаркой. В конце концов баба Клюиха возвратила несчастную молодицу к жизни. Насилу отшептала ее баба Клюиха. Говорили они, что сердце у Одарки держалось уже на одной тонюсенькой жилочке, если бы та жилочка лопнула, молодица вряд ли дождалась бы Христова праздника. В день похорон Запорожца с утра бушевал сильный ветер, потом неожиданно налег мороз и в два часа сковал землю, а к вечеру, когда Одарка очнулась, буря нанесла снежную метель. Самые древние старики в Червоном не помнили такого бурана. Столбы снега ходили по улицам, нагоняли один другого и рассыпались белым прахом. Почти на всех крышах позадирало вверх солому; окна совсем залепило снегом. Тот, кого крайняя нужда заставляла пройти по улице, возвращался домой с большим трудом, весь белый с головы до ног. Вой и шум раздавался над Червоным; в каждой трубе вопили необычайные голоса, выли, плакали и визжали, не то торжествуя, не то горько оплакивая кого-то. Один из самых страшных вихрей, – рассказывал наутро церковный сторож, – должно быть, старший между всеми вихрями, закрутился возле кладбища, в нескольких шагах от свежей могилы Запорожца, потом с диком ревом побежал вдоль улицы и сломал в одну секунду тополь возле хаты сотского. Грохот при этом, должно быть, был достаточно сильный, так как сам сотский, не зная, в чем дело, проснулся и спросил у жены, не уронила ли она чего-нибудь спросонья.

– Господь с тобою, – крестясь, ответила сотская, – конец света, должно быть, приходит!..

– Кто-то, говоришь, ходит?

– Конец света, глушман, приходит! – закричала сотская. – Ототкни уши, а не то и умрешь, не зная, в чем дело. Тополь у нас повалило!

– Ничего не разберу, – все-таки крестясь, прошептал сотский, – должно быть оттепель на дворе… в ушах моих гудит, как в мельнице…

Сотский, конечно, ошибся, на дворе мороз крепчал с каждым часом, хаты, неожиданно прохваченные холодом, начали трещать по углам, старые вербы стреляли, точно из пистолетов, а в маленькие оконца, как уверяли многие червонцы, до утра кто-то постукивал костяными пальцами и, положительно, не давал крепко уснуть. Когда хорошенько рассвело и хозяева кое-как отгребли снег от своих дверей, занесенных почти до половины, удивительные вещи можно было услышать возле колодца. Бабы собрались там и стояли очень долго, засунувши руки в рукава длинных кожухов¹⁴. Они качали головами, закутанными так, что только рот и кончик носа оказывались более открытыми. Тетка Лисавета уверяла и даже поклялась страшной клятвой, что в полночь к ней приходил под окно Запорожец. Очевидно, недоволен он был за то, что Одарку не дали ему забрать с собой.

– Перетревожилась я возле Одарки, сестрички мои, – громко рассказывала Лисавета, – и не могла заснуть… А тут, знаете сами, какая подхватилась буря… Только в полночь слышу я, сестрички, царапается что-то в окно… Перекрестилась я, смотрю, стоит уже мохнатое, серое… Так дух у меня захватило, и скатилась я, как кочан, на подушку…

– Будет ходить он, будет, умер без покаяния и без исповеди! – подтвердила кума Лисаветы.

– Не дай Бог, если появится у нас в селе упырь, начнет у детей сосать кровь и много народу переведет, – заметила одна из баб.

– О чем толкуете, бабы? – низким басом спросил бобыль Козаченко. Человек одинокий, он должен был сам таскать себе воду. Все прозывали Козаченко ежом, потому что волосы у него на усах, бороде и голове торчали во все стороны как щетина. Узнавши, в чем дело, Козаченко сейчас же торжественно подтвердил все.

– Вы говорите, будет ходить Запорожец? – проревел он. – А я говорю, он уже ходит… Вчера ночью я его, проклятого, хорошо видел, потащился с кладбища в своем саване… Собаки выли на него, как на зверя!..

Довольный сильным впечатлением, произведенным на баб, Козаченко вскинул коромысло на плечо и ушел.

IV

Неутешно оплакивала Одарка своего несчастного Ивана. Неделя прошла, другая, а она все не приходила в себя и ходила как тень. Другие вдовы за такое время успокаивались совсем и не прочь были побалагурить с более красивыми парнями. Баба Клюиха, заходившая изредка к Одарке, по доброте своей души разными способами старалась утешить молодицу.

– Перестань, сердце Одарка, – сказала она, забежавши к ней вечером, – тосковать по мертвом грех, чего доброго, притоскуешь его, – тут Клюиха перекрестилась, – притоскуешь, а он и притащится в тебе в полночь.

– Пусть приходит, пусть приходит! – заломивши руки, простонала Одарка, – жить без него не могу и петлю наложу на себя. Пусть приходит, чего мне его бояться… Любились мы с ним и душа в душу жили…

– А грех ты говоришь, а грех! – возмутилась Клюиха. – Перестань, Одарка, говоришь ты с горя, не приведи Господь что! Но Одарка не унималась, и чем дальше уговаривала ее Клюиха, тем упорнее и настойчивее призывала умершего мужа. В конце концов, Клюиха, крестясь и спотыкаясь от волненья, ушла из хаты Одарки.

– Обезумела, обезумела, – решила баба Клюиха, – и уже находится во власти злого духа!

После ухода бабы Одарка долго сидела, скрестивши на коленях руки, неподвижно устремивши глаза в одну точку. Громкий крик мальчика, проснувшегося в своей люльке, заставил ее очнуться. Удивленно оглянулась молодица, в хате уже было темно, луна светила в замерзшие окна, таинственно освещая причудливые ледяные узоры. Молча, не напевая обычной колыбельной песенки, Одарка взяла мальчика, накормила его грудью, уложила спать равнодушно, не перекрестила и не прочла молитвы. Все Червоное давно уже молчало как мертвое, крепко спало оно, покрытое белым снегом, мирно освещенное луной. И вдруг слышит Одарка тяжелый скрип чьих-то шагов по мерзлому снегу. Скрип, медленно-мерный, точно идет кто-то, с усилием волоча ноги. Издали пронесся жалобный вой собак. Вскоре скрипящие шаги раздались под самым оконцем, и огромная колеблющаяся тень закрыла сверкающие ледяные узоры.

– Кто там? – шепотом спросила Одарка, предчувствие охватило ее: часто, очень часто возвращался таким образом со своих таинственных ночных походов ее муж. И никогда не возвращался он с пустыми руками, приносил дорогие подарки или вкусные лакомства.

– Это я, Одарочка, – послышался за окном глухой голос, – отвори, сердце мое, двери и пусти меня в хату…

– Ивасик, – чуть не крикнула Одарка, – Ивасик пришел, дорогой мой!

Недолго думая, молодица соскочила с лежанки и быстро бросилась к двери. Совсем забыла она в ту минуту, что Ивасик ее давно уже был мертв и похоронен в глубокой могиле. Забыла она все на свете, лицо у нее разгорелось и все тело дрожало, как в лихорадке… Медленно, согнувшись, вошел неожиданный гость в хату, и повеяло от него таким холодом, какого никогда еще не испытывала бедная Одарка.

– Ну вот, хотела ты, и пришел я… согрей меня, холодно мне, холодно! – тем же глухим, будто подземным, голосом произнес Иван.

– Ивасик, сердце мое, иди сюда к печке, отчего ты такой холодный, отчего руки у тебя как костяные!

– Холодно мне там лежать… Сердце у меня обледенело, и нужно мне живой горячей крови… Одарочка, сердце мое, дай мне живой крови!..

– Ивасик, – все еще ничего не понимая, прошептала Одарка, – о какой ты крови говоришь?.. Что с тобой, Ивасик, дорогой мой?

Свет луны бледным столбом проник в окно хаты и яснее озарил лицо ночного гостя. Тогда с ужасом увидела Одарка, что лицо у ее Ивасика было совсем мертвое, неподвижное и белое, как снег, и глаза его были белые, как две замерзших льдинки; острые зубы сверкающим рядом выступали из-под тонких губ, покрытых снежным инеем. Замерла Одарка, отступивши в сторону и прижавшись в углу печки. Смертельный холод сковал ее с ног до головы. Явственно увидела молодица, как страшный гость, тяжело передвигая свои окостеневшие ноги, прошел к люльке, где мирно спал ребенок, и, нагнувшись, припал мерзлыми губами к теплому тельцу…

– Ивасик, голубь мой сизокрылый, что, что ты делаешь! Ты ли это? – простонала Одарка.

– Ну вот, Одарочка, чего ты боишься? – вдруг послышался ласковый и сладкий голос. – Это я, муж твой, смотри, разве не живой я, смотри, я согрелся уже и гостинец принес тебе дорогой!

Все перепуталось в мыслях Одарки, обезумела она и подпала под власть страшной, неестественной силы. Теперь увидела она перед собой прежнего, ласкового и веселого Ивана, сел он с ней рядом на широкой кровати, крепко обнял и начал целовать ее пылающие щеки.

– Нечего теперь тебе печалиться, – шептал он, – я буду ходить к тебе, буду, как прежде, во всем помогать!.. Вот на, получи первый мой гостинец, смотри, какое чудное, дорогое, доброе намисто¹⁵!

При этом Иван вынул из-за пазухи несколько шнурков прекрасных кораллов и надел их на шею Одарки. Одарка вздрогнула, потому что кораллы эти показались ей особенно холодными и тяжелыми. Но она чувствовала себя очень счастливой. И вдруг ей стало так весело, захотелось петь и танцевать. Она ласкалась к мужу, целовала его карие глаза и не могла насмотреться на них.

– Ходи, ходи ко мне, сердце мое, – лепетала она, – жить я не могу без тебя, пусть будет что будет, а ходи!

– Хорошо, буду… – глухо ответил гость, – буду верно любить, буду к тебе, сердце мое, ходить… А теперь прощай…

– Посиди еще немного, не покидай меня! – взмолилась Одарка.

– Нельзя, не могу больше, не могу! – простонал Иван. Лицо его опять побелело, и опять могильным холодом повеяло от его груди…

Когда Одарка очнулась, в хате было тихо и пусто… В теплых сенях большой красный петух громко ударил крылом и несколько раз протяжно крикнул…

V

Недели за три до сочельника все населенье Червоного было возбуждено и встревожено. Бабы без умолку рассказывали страшные и непонятные вещи, откуда узнали они, неизвестно, только все в один голос уверяли, что Иван Запорожец ходит к своей жене. Две девушки в хатах, стоявших ближе к кладбищу, почти одновременно заболели. Клятвенно утвердили они, что к ним тоже приходил Запорожец, что пробрался он перед полночью сквозь нижнюю щель двери и сначала показался величиной не больше мизинца, а потом вырос до самого потолка и такими глазами посмотрел на них, что уже двинуться, совершить молитву или перекреститься не было никакой возможности. Тогда упырь-Запорожец, рассказывали девушки, нагнулся к ним и начал сосать у них кровь. Обе они чувствовали, как кровь убывала у них со страшной быстротой, а на другой день после этого лежали в страшном жару, никого не узнавая… Приуныли червонцы, вечером мимо кладбища никто не решался проходить, а когда темнота окончательно покрывала улицу, самые смелые боялись выйти за ворота. Почти все хозяева окропили святой водой двери и окна, написали кресты на ставнях и приготовили осиновые колья, чтобы, в случае нападения упыря, было чем защититься… Одна Одарка не обращала вниманья на все толки и пересуды, на убеждения бабы Клюихи и мудрые советы тетки Лисаветы. Ходила она, гордо подняв голову, ничего не боялась, презрительная улыбка кривила ее красивые губы, когда люди более робкие при встрече с нею отшатывались в сторону. Во всяком случае, все видели ясно, что была она совсем не такой, как прежде. Большие темные глаза ее горели диким огоньком, в лице не было ни кровинки, прежняя дородность пропала, и стала Одарка, по уверенью бабы Клюихи, тоненькой, как самая чахлая былинка… Слышал староста Червоного, Онуфрий Ковбик, все пересуды и толки, качал головой и, как рассудительный человек, не очень верил бабьим сплетням, не верил он до тех пор, пока в одно воскресенье, после церковной службы, не явилась к нему по важному делу вдова Куцыха, женщина самая богатая в селе, умная и пользовавшаяся всеобщим уваженьем. Войдя в хату, Куцыха сначала помолилась святым иконам, а потом поздоровалась как следует и поднесла старосте целый узелок отличных сушеных груш, слив и яблок. Сад у вдовы был прекрасный, и умела она удивительно хорошо приготовлять фрукты для узвара.

– Спасибо вам за ваше вниманье, – проговорил староста, – садитесь, пожалуйста, может, дело есть какое-либо у вас?

– Дело есть, – отчеканила Куцыха грубым, почти мужественным голосом, – такое дело, – при этом Куцыха троекратно осенила себя крестом, какого еще никому не случалось. – Надевайте же, пане старосте, кожух, возьмите свой знак и идем сейчас, не теряя времени.

Староста было замялся, но Куцыха решительно добавила:

– Туг не место говорить обо всем, по дороге узнаете все.

Нечего делать, староста оделся и вышел с Куцыхой за ворота.

– Ну, теперь я и расскажу все по порядку, – оглядываясь и понижая голос, загудела Куцыха. – Известно вам, дядько Онуфрий, что дочь моя Василина прошлую весну скончалась, и похоронена как следует, и запечатана батюшкой ее могила?

– Конечно, известно, – с удивленьем согласился староста, – был же я на похоронах, и обедом ее, покойницу, царствие ей небесное, поминали.

Куцыха резким движеньем утерла слезы на глазах и продолжала еще глуше:

– Так вот, когда хоронила я мою бедную Василину, так должна была исполнить ее последнюю волю… И надела ей я самое лучшее ее девичье платье, и причесала ее как невесту… и надела ей на шею доброе намисто, которое досталось мне еще от моей бабушки… Доброе намисто с тремя золотыми дукатами, а всего его было четыре низки, и нанизано оно было на шелковый шнурок, а все низки были связаны в концах шестью узлами…

Так отчеканивала Куцыха каждое слово, а староста, решительно не понимая, в чем дело, кивал головой да покрякивал.

– Теперь дальше, – гудела Куцыха. – Сегодня иду я из церкви и вдруг встречаю Одарку Запорожцеву, жену, прости меня Создатель, того проклятого упыря, что тревожит теперь все село и не дает крещеным людям спать по ночам. Смотрю я, – останавливаясь вдруг перед старостой и вперяя в него негодующие, серые как олово глаза, резко закончила Куцыха, – а у ней на шее красуется намисто моей несчастной Василины…

– Василинино намисто? – повторил, бледнея, староста.

– Оно, именно, разве я не узнала бы его за три версты, разве мало я любовалась им в молодости!

– Гу, гу, гу… вот это так уж чудное дело! – воскликнул Онуфрий Ковбик, громко ударяя себя по белым полам нового кожуха. – Что же вы думаете сделать?

– А вот что, – с твердостью сказала Куцыха. – Не допущу я, чтобы всякая тварь пользовалась добром покойницы несчастной. Идем сейчас к ней, она только что вошла в свою хату, и ежели я докажу, чье это намисто, то снимем его с ее поганой шеи…

– Хм, так-то оно так, – совсем растерявшись, недоумевал староста, – только как могло намисто из-под глубокой земли, примерно сказать, из запечатанного гроба, выйти на свет?..

– А может, он, упырь проклятый, ходит к ней? – грозным тоном спросила Куцыха.

– Слышал я такие вещи, только как бы сказать… – медленно начал староста, но Куцыха властным уверенным голосом прервала его речь:

– Ходит, – воскликнула она, – а вы ничего не смотрите, доведете все село до великого несчастья!..

Неожиданно вошла Куцыха со старостой в хату Одарки, молодица вздрогнула и быстро повернулась к вошедшим, громко брякнув дукатами, привешенными к доброму намисту… Не теряя ни одной минуты, вдова подскочила к Одарке и ткнула пальцем ей в грудь.

– Вот оно! – грубо выкрикнула торжествующим тоном Куцыха. – Вот дукаты: один побольше, а два других меньше, и эти все четыре низки… Снимай, ведьма, намисто, снимай его сейчас!..

– Да, да, снимай, – повторил староста.

Дрожащими руками, покорно, без всякого сопротивленья, сняла Одарка намисто, губы у ней задрожали, и лицо стало белее стен.

– Вот, вот, вот! – указывая на все приметы, рычала Куцыха. – Где ты его, проклятая женщина, взяла?..

– Да, да, где взяла? – повторял староста. – Это действительно нужно по закону сказать.

Но Одарка стояла как вкопанная, безмолвно вперив глаза в Куцыху.

– Чего глаза на меня вытаращила! – крикнула Куцыха. – Не испугаешь меня своим упырем, для него есть у меня святая чудотворная икона!..

После этих слов Одарка, жалобно, точно маленький ребенок, вскрикнула, схватилась руками за голову и грохнулась посреди хаты…

VI

– Ей-богу, стою я как в тумане, – разводя руками, проговорил староста, очутившись с Куцыхой на улице, – что делать, сам не знаю…

Куцыха с видом победительницы горделиво поджала губы.

– Заявить по начальству… или батюшке… – недоумевал Ковбик.

– А начальство что сделает? – возразила Куцыха. – Наберетесь таких хлопот перед праздником, что и сами не рады будете!

– Верно, верно! – тоскливо согласился Ковбик.

– Вот мой совет: знаете вы сами хорошо того Литвина, что сидит в Зачепихе? Поезжайте к нему, он поможет… он такие дела понимает, каких вам и не снилось. Старый Литвин скоро усмирит проклятого упыря, да, может, еще и молодицу отчитает… Как ни крутите головой, а без Литвина не обойдется… Про намисто-то пока не говорите никому, особенно глушману этому сотскому, тот сейчас, как сорока на хвосте, понесет все к становому…

– Так, так, – согласился староста, тяжело вздохнув при этом, – вот дела какие настали!..

Куцыха, распрощавшись, повернула в свой переулок, а староста, заложив руки за пояс и понурив голову, медленно побрел домой.

– Нечего делать, – после долгих размышлений решил Онуфрий Ковбик, – нужно поехать к Литвину.

Никому не говоря ничего, Ковбик запряг своего доброго серого коня и отправился в Зачепиху.

Все жители Червоного, других ближайших и самих дальних сел отлично знали Зачепиху – облупленную и ободранную корчму, одиноко торчавшую среди голого, как ладонь, поля. В корчме этой много лет сидел на аренде старый Литвин с двумя дюжими сыновьями; славился он необычайным искусством врачевать всякие болезни, а главное, не боялся никакой нечисти. Никто не мог бы, посмотревши на Литвина, сказать, что обладает он такими понятиями и силами. Росту Литвин был очень низкого, почти карлик; маленькая, как маковка, голова, с двумя оттопыренными ушами, не имела никаких следов растительности, кроме нескольких желто-седых волосков, торчавших сосулькой под носом, немного ниже двух бородавок почти синего цвета. Беседуя с посетителями, Литвин двигал этими бородавками, как щупальцами, причем все голое лицо покрывалось морщинами, а уши прыгали по сторонам, как у летучей мыши… Неказистая, правду сказать, была наружность, а все-таки все, кто знал Литвина, глубоко уважали его и свято верили каждому слову.

Чуть только староста вошел, поздоровался как следует и присел возле стола, как старый Литвин сейчас воскликнул:

– Догадываюсь я, дядюшка Онуфрий, зачем вы потрудились ко мне… приехали вы посоветоваться насчет тех беспокойств, что в Червоном начались…

– Истинно, – подумал староста, крякнув от удивленья, – знает старый Литвин все на свете!..

– Знаем, знаем, – весь покрываясь морщинами и двигая прозрачными ушами, пропищал Литвин… – Хотите вы, староста, упыря присмирить.

– То есть, конечно… – смущенно протянул староста, – такое началось у нас в Червоном, что и словами рассказать нельзя, а ежели рассудить, то одна надежда на вас… потому что начальство, как бы сказать… – староста запнулся и тяжело засопел носом.

– Тэк, тэк!.. – еще больше покрываясь морщинами, согласился старый Литвин, – его нужно усмирить… Такие штучки уже случались, мне приходилось видеть на веку!.. Был у меня вчера вечером ваш сотский, насчет ушей советовался и тоже просил помочь в этом деле. Говорил он только, чтоб не сказывал никому, боялся, как бы становой не прикатил под праздник… Хе, хе, хе… – добродушно захихикал Литвин, – упыря можно, хоть с трудом, уничтожить, а от станового не так-то легко отделаться!..

– Грамотному человеку, как говорится, и книги в руки, – продолжал староста. – Потрудитесь, пожалуйста, для нас, а мы, как можем, отблагодарим всем селом… Ежели расход какой или, как известно, за труды ваши…

– Ни, ни, ни! – замахавши, как мельница, своими маленькими руками, возразил Литвин. – За что беру, так беру, а за такое дело – сохрани Господь… За такое дело деньги брать не полагается… Непродажное это, нет… А теперь расскажите мне, староста Онуфрий, все по порядку…

Литвин подсел к Ковбику поближе, и они повели речь совсем пониженным голосом… Не преминул, конечно, староста рассказать, как вдова Куцыха опознала намисто покойной дочери на шее Одарки Запорожцевой…

– Фю, фю, фю!.. видите, добрые люди, как он усилился! – с негодованием запищал старый Литвин. – Конечно, удивляться нечему, упырь может ходить вольно по всем могилам, и может он таскать оттуда все что ни захочет… Ну, так времени терять нельзя!.. Вечерком приеду я со своими сыновьями… а вы, пане староста, соберите еще с полдесятка верных людей да приготовьте святой водицы, кропило новенькое из чистой свежей соломки… и приготовьте вы острый осиновый кол, аршина в два с половиной… Вечером, как смеркнет, буду…

VII

Могут верить или не верить добрые люди, а что совершилось в с. Червоном достаточно лет тому назад, как раз на священномученика Игнатия Богоносца, расскажем по порядку. Не успел староста вернуться домой, как его встретили Шестопал и Коваленко. Они оба были сильно возбуждены, махали руками и обливались потом. Вдова Одарка Запорожцева, сообщили десятские, вылетела, как безумная, из своей хаты, и понесла ее невидимая сила прямо на кладбище. Там она упала на могиле своего мужа и начала грызть зубами мерзлую глину… Много народу видело эту страшную картину. Вдова кричала разными голосами: и собакой, и петухом, и свиньей… Шестопал, Коваленко, сотский Игнат и бобыль Козаченко насилу оторвали Одарку от насыпи и на руках снесли ее домой, где, по совету бабы Клюихи, ей связала руки и ноги новыми полотенцами.