Buch lesen: "Стылая Топь. Путь домой"

Глава 1

Узкая, кое-где заросшая блёклой травой тропа оборвалась у бездонной пасти ущелья, словно перерубленная гигантским невидимым мечом. Позади уже давно осталась Лавернея, мир тумана, развалин, заросшего мхом мокрого дерева и низкого серого неба. Впереди была полная неизвестность.

Первые шаги вглубь скального массива дались нам достаточно легко, так как за спиной всё ещё можно было увидеть серый свет, говорящий о том, что там осталась пусть странная и небезопасная, но жизнь. Однако за первым же поворотом мрак обрушился на нас многотонной махиной, и лишь когда Григор зажёг факелы, стало немного легче.

Тьма сгустилась мгновенно, становясь почти осязаемой, тяжелой тканью, которая липнет к коже и глушит звуки. Здесь не было горизонта, не было перспективы — только замкнутое пространство из сырого гранита и базальта.

Даже сам воздух здесь пах иначе: вековой пылью, по которой еще не ступала нога человека, озоном перед магической бурей и медным привкусом древней крови земли. Он был густым, тягучим, и его приходилось пить маленькими осторожными глотками. Каждый вдох отдавался в груди холодом и глухой безнадёжностью. Факел в руке чадил едким дымом, роняя капли застывшей смолы, похожие на черную кровь. Его дрожащее пламя выхватывало из мрака лишь крошечные фрагменты реальности.

Когда в прошлый раз мы с Линой ушли под скалы, она вела меня другим путём, гораздо более обжитым, если можно так выразиться. Наверное, дело было в том, что в Подземелья Желаний пусть изредка, но всё же забредали люди, а путь, который нашёл Григор, был совершенно иным.

Факел выхватывал из тьмы фрагменты какой-то совершенно чуждой жизни, не имеющей ничего общего ни с Землёй, ни с Лавернеей, ни с каким-либо другим миром, где мне довелось побывать.

Стены, сочащиеся ледяной слизью, где в известняковых наплывах навеки застыли скелеты доисторических тварей с прозрачными крыльями и внушительными жвалами. Казалось, они следили за нами своими давно погасшими глазами, по-прежнему полными ненависти и вечного голода.

Своды, увешанные сталактитами — длинными каменными клыками, с которых раз в вечность срывались тяжелые капли. Звук их падения о базальтовый пол звучал как удар погребального колокола в пустом соборе. Эхо здесь обретало плотность: оно хватало звуки наших шагов, комкало его, дробило на тысячи шепчущих голосов и швыряло в спину, заставляя постоянно оглядываться через плечо.

Фосфоресцирующий мох цвета болотного огня, который рос только там, где камень рассекали жилы какого-то явно драгоценного металла, соседствовал с бледными, лишенными корней цветами-уродцами, пьющими влагу прямо из трещин.

Дорога, по которой мы брели, змеилась вдоль подземной реки. Вода внизу была чёрной, как расплавленное стекло, и казалась абсолютно неподвижной, но если присесть на корточки, то было видно, как она стремительно несет свои воды во тьму, ворочая на дне огромные валуны.

— Не смотри, — как-то сказал мне Григор, когда я в очередной раз замер, всматриваясь в чёрную воду, — не привлекай ненужного внимания.

Над самой поверхностью клубился холодный туман, принимавший в свете факелов причудливые очертания — то вытянутую скрюченную руку, то оскаленную пасть. В этом тумане плясали синие огоньки, заманивая путников в глубокие боковые штреки, заканчивающиеся вертикальными колодцами.

Само сердце горы билось здесь глухо и редко. Это была не просто игра воображения или стук нашей собственной крови в висках. Раз в несколько минут по каменному полу проходила едва ощутимая вибрация, а с низкого потолка с тихим шорохом осыпалась мелкая пыль. Где-то в непостижимой глубине ворочалась раскалённая древняя магма, дышали забытые боги или спало нечто, чему нет имени в языках поверхности. Скалы давили своей массой, сжимая незримые тиски. Плечи сами собой поднимались, пытаясь защитить шею, хотелось пригнуть голову, хотя до шершавых сводов было еще целых три человеческих роста.

В боковых расщелинах, куда не дотягивался даже самый отчаянный луч света, жила первородная мгла. Она была не просто отсутствием освещения — она была живой, мыслящей. Из нее приходили сквозняки, приносящие запахи чужих миров: сладковатый аромат гниющих джунглей иных реальностей, сухой жар адских кузниц или мертвенный холод астральных пустошей. Иногда оттуда доносился перестук множества мелких лапок или низкий, утробный гул, от которого начинали ныть зубы.

Порой на стенах можно рассмотреть знаки, начертанные, возможно, сотни тысяч лет назад неведомыми существами, от которых не осталось даже названия. Они слабо пульсировали багровым, предупреждая о ловушках, которые давно стали частью ландшафта — например, о трещине, дышащей ядовитым паром, или о поле спящих гарпий, похожих на комья свалявшейся шерсти.

Мы шли, привязав к поясу верёвку, потому что потеряться в этих местах — значило погибнуть, тут без вариантов. Звуки шагов тонули в толстом слое песка и праха, поэтому единственным ориентиром служило тяжелое дыхание идущего впереди. Оружие казалось нелепым и легким против этого бесконечного монолита, но ладони на рукоятях мечей все равно сжимались до побелевших костяшек.

Усталость оседала в костях свинцом, а голод притуплялся, сменяясь странной апатией. Скалы вытягивали тепло не только из тел, но и из памяти. Мысли становились вязкими, картинки солнечного дня казались далеким, выдуманным сном. Единственное, что заставляло передвигать ноги — надежда на то, что эта каменная утроба рано или поздно выплюнет нас в какой-нибудь обитаемый мир. Ну или хотя бы в более обитаемые места…

Видимо, скалам мы тоже изрядно поднадоели, тем более что ни штриха, ни я внешне никак не показывали, что силы уже на исходе. Мы пёрли вперёд с упрямством, достойным не одного и не двух, а целого стада баранов.

И вот на исходе я даже не возьмусь угадывать, какого дня моего лица коснулось едва заметное дуновение ветра. Это, конечно, был не ветер в привычном понимании, а лёгкое, неуверенное колебание воздуха, от которого чуть качнулось чадящее пламя факелов.

— Неужели, — хрипло проговорил Григор, шедший последнюю часть пути вторым — мы регулярно менялись, не опасаясь заблудиться, так как дорога была одна, а в боковые штреки ни один из нас не полез бы: не настолько мы пока повредились рассудком.