Buch lesen: "Сон длинною в жизнь, или…"

Глава 1. сон

Американец Джон Вердон первую книгу написал в 66 и издал её в 68 лет, а до этого зарабатывал написанием рекламных текстов. Я тоже намарал немало текстов, в том числе и рекламных, а вот первую книгу до сих пор пишу, рекорд Вердона уже перекрыл и тешу себя надеждой «успею» , но все чаше вспоминаю одну из заповедей Матфея о том, что завтра может не случиться никогда, а у каждого дня свои заботы. Вот сегодня, в день рождения внука Гришани, решил начать. Вдруг через много лет он, если русский не забудет, прочитает написанное, и поймет, что люди жили и до него, и все в этом мире развивается по Карлу Марксу или просто повторяется. Заодно, может быть, узнает меня поближе.

Лет 15 назад я увидел документальный фильм о великом переходе мормонов с Востока на Запад и врезалось в память: наряду со священным писанием вождя и учителя Джозефа Мормона, которое Марк Твен окрестил « хлороформом», в каждой мормонской семье есть еще одна почитаемая книга – толи семейный дневник, толи семейная хроника, словом летопись куда одна из жен заносила изо дня в день, из года в год все происходящее в многочисленной семье: « у Смита прорезался первый зубик», « отелилась наша кормилица «Звездочка», « Мэри справили белоснежный хлопковый гармент», « третьего дня представился сосед Патрик» и т.д. и т.п. – « Сага о Форсайтах», словом. Вот и я решился, пока помню, на свою мормонскую сагу. Кто- то из великих писателей сказал, что первая строчка самая трудная. Долгие годы пытался её написать, но все потуги ни к чему не привели, а тут вспомнил, что первая строчка, да книга тоже, уже написана когда и в школу не ходил. Точнее продиктована – писать еще не умел – а мамой аккуратным учительским почерком фантазии отпрыска записаны в тетрадку и с любовью проиллюстрированы им картинками, вырезанными из «Мурзилки». Этот опус обнаружил лет через пять на балконе, начал читать, но с высоты прожитых лет, не заценил его, без жалости уничтожил. За давностью и не помню о чем оно, смутно только выплывает старший брат, которого у меня так не случилось в жизни.

А теперь, как говорил Юрий Гагарин, поехали. Родился я в под Уфой в феврале 1954 года, родители вспоминали, что в то утро мела сильная вьюга, чего, конечно, помнить не могу, но погода такая до сих пор по душе больше всего. Село Удельные Дуванеи всего километров в 70 от Уфы, но, как сказал Мустай Карим, побывав в гостях у своего шурина, по совместительству моего бати, « дыра редкостная». Дыра –дырой, но , как в анекдоте про глистов, волей судьбы оказавшихся на травке, это же Родина, которую я, уже без дураков, люблю, а как предков туда занесло узнал лет 20 назад, обнаружив в семейном архив вырезку из «Советской Башкирии», напечатанную еще до моего рождения. Кто хочет, может посмотреть очерк уважаемого мной Анвара Гадеевича Бикчентаева « В добрый путь» о том, как два молодых инженера отправились покорять целину. Люблю Родину, но не помню. Практически совсем. Мелькают обрывочные и коротенькие кадры: кот Васька пушистый и родной, буквы углем, что писала мне мама на печке, бескозырку белую и в полоску воротник и практически все, остальное скорее навеяли рассказы взрослых, а не детские воспоминания. Кадры четко отпечатались и проявились в памяти уже в Уфе через пару лет в доме № 47 по улице Достоевского, куда семья перебралась в конце 50-х: старый деревянный и очень уютный дом, квартира на втором этаже и скрипучая лестница, керогаз со слюдяным окошечком и громадное зеркало, которое я обдал мощной коричневой струей после третьей закаченной в меня клизмы, не забыв и про озабоченных родственникам. Гостили мы у бабушкиной сестры, впрочем, совсем недолго.

Завод выделил отцу однокомнатную квартиру в Черниковке –тогда еще город под Уфой- на углу Александра Невского и Свободы, и в кино моем стали появляться осмысленные и связанные сюжеты. Жаркое лето, прохладный гулкий подъезд , звонко и радостно приветствующий мои новые сандалии и эхом разделяющий радость от обновки . Я бегу по лестнице к соседям дяде Махмуту и тете Маше Галеевым, чтобы поделиться радостью, с силой припечатывая каждую ступеньку – все слушайте чудесную музыку твердых подошв! Сандалии новые! Подошвы кожаные! А еще помню галеевский балкон в квартире на 4 этаже, на который боялся выходить. Мама моя! Люди маленькие, собачки крошечные… Сейчас живу на десятом этаже, но детский страх время от времени просыпается во мне и сразу же переносит на балкон дома № 25 по улице Свободы. Никогда не забуду и шикарную глубокую яму у магазина напротив, в которую после дождя любили нырять – на память с той поры остался добротный рваный шрам – помню и вычурную железную ручку на подъезде дома, которую лизнул зимой по совету взрослых ребят. До сих пор мороз по коже, как представлю свой розовый дымящийся язык, навечно сросшийся с этой красивой ручкой, и себя, прилипшим к ней и до конца жизни теперь молчаливого. Жалко ведь мальчишку, такой маленький, а навечно немой. Спасибо тете Маше и чайнику с горячей водой.

Но самое яркое воспоминание, повлекшее и самое тяжелое наказание в детстве, связано с тем, как я загулял на всю катушку. Деньги в семье хранились в жестяной банке, банка в буфете. Откуда они там появлялись мне было неведомо, но то, что их можно было обменять на конфеты и другие вкусные вещи смекнул почти сразу, и как то днем , выудив из банки всего лишь одну, но самую красивую фиолетовую бумажку, отправился в магазин. Оказалось , что всего лишь одну банкноту с портретом дедушки Ленина можно обменять на: кусок халвы размером с кирпич, связку баранок до пола, несколько пригоршней сосательных конфет, пару плиток шоколада «Аленка», кулек «Мишек на севере» и набить полную пазуху пряников , а в придачу получить кучу красивых желтых и зеленых бумажек и целую горсть разных монет. Переполненный счастьем и гордостью я вернулся во двор, где сладости смели за считанные минуты и пришлось опять отправиться в магазин. Двор, словом, гулял до вечера, а вечером пришли родители, опешили от обилия разноцветных фантиков, оберток от шоколадок, обрывков фольги , и сладкая сказка закончилась. И стоял я в углу, обливаясь горючими слезами, и безумно жалел себя, доставившего столько радости знакомым сверстникам и несправедливо и безжалостно наказанного взрослыми. В дырке, в полу показалась знакомая мышья мордочка и, поняв, что высунулась не к месту, пропала. « Пусть я сгину в этом темном и сыром подвале, уволокут меня туда большие и зубатые мыши,– думал я в ярости, – вот тогда и пожалеете, обольетесь слезами, но поздно будет, погибну , словно пионер герой Валя Котик». Но подвиг пришлось отложить до лучших времен – героические фантазии прервала бабушка, позвавшая отведать вкусных котлет из лосятины…

Черниковским парнем, впрочем, я пробыл недолго, транзитом через улицу Архитектурную (единственное, что осталось в памяти – детский кинотеатр в восьмиэтажке напротив) мы отправились на проспект Октября в новый дом рядом с Горсоветом.

Глава 2. Большая черная граната

БОЛЬШАЯ ЧЕРНАЯ ГРАНАТА

Чем отличается большая черная граната от маленькой зеленой? Расскажу чуть позднее , а пока про свое счастливое детство. Началось оно, если придерживаться общепринятой российской возрастной периодизации , разработанной выдающимся детским психологом Даниилом Борисовичем Элькониным, с которым мы, кстати, родились в один день – только он на полвека раньше – во дворе дома № 124 по проспекту Октября, куда родители перевезли меня летом 1959 года. И если все события до этого – обрывки впечатлений, ускользающих из памяти и, по большей части , навеянных фантазией или рассказами взрослых, то появление во дворе дома 124 в памяти отпечаталось очень четко , словно кто то резко повернул рубильник и начал для меня отсчет периода детства по Эльконину. До мельчайших подробностей помню детали первого знакомства с новыми друзьями, их лица, имена… Помню, как сбросились и отметили встречу покупкой брикетика «кофе с молоком» за 9 копеек, тут же разгрызенным поочередно всей компанией, и распитием двух стаканов газировки с грушевым сиропом по 3 копейки – на большее денег не хватило. Мы лихо начали обживаться во дворе и делать вылазки в дворы соседние: направо – на север в сторону Черниковки , налево – на юг к будущему Госцирку. На запад, через трамвайные пути, нам по малолетству дороги не было, на восток тоже: там, сразу за домами, начинался дремучий Кошкин лес, где, как поговаривали взрослые, водилась всякая нечисть. Осваиваемые владения спокойно умещались в нашем воображении пока его основательно не потревожил папка – он был толи строитель, толи архитектор – Светки Гордеевой из соседнего дома, рассказавший захватывающую историю об изменениях, которые ждали район Горсовета в недалеком будущем. Картина вырисовывалась фантастической, и с той поры мы каждое утро, просыпаясь, искали, в первую очередь, изменения в окружающем мире. И очень скоро они наступили – Светкин папаня оказался настоящим волшебником.

Взрослые объявили: «Будет парк!» И он возник очень быстро. Кто то из известных советских юмористов сказал : « Лес рубят , значит парк сажать будут», но устроители местные оказались умней – ничего они рубить не стали, а заасфальтировали тропинки у опушки и в лесу, расставили скамейки, разбили волейбольную площадку, даже без ленточки, на моей памяти , обошлись , и зажил парк своей веселой жизнью. Затем кто то прикатил и поставил по правую руку дедушки Ленина громадное Чертово колесо, напротив нашего дома возвели коробку гостиницы «Россия», а за ней, как грибы после дождя, начали расти девяти и пятиэтажки. На торцах последних вывели строчки из популярнейшей тогда песни « Солнечный круг». Такими эти дома и остались в нашей памяти: не по номерам, а по песенным строчкам. Мой приятель Вовка жил, например, в доме «Пусть всегда будет небо», в народе просто «Небо», Ленка в доме « Пусть всегда будет солнце» ( а что красиво ведь звучало «Лена из Солнечного дома»!).

А потом стали строить какое-то удивительное круглое здание, оказавшееся планетарием, ( в его котловане очень хорошо было купаться после дождя), еще раньше – кинотеатр имени Гагарина ( на первый сеанс в нем мы прорвались каким то чудом). Сваи под будущий театр Русской драмы забили – вот это помню отлично – чуть позднее: первый раз в жизни сломал ногу именно на стройке театра и потому не пошел 1 сентября во второй класс прошу нынешнего худрука театра занести мне эту жертву на алтаре искусства в послужной список. На искусство деньги у нас всегда выделялись по остаточному принципу, я понял это тогда, когда попал на торжественное открытие театра лет через пять после окончания института. В кинотеатр имени Гагарина мы бегали – обязательно на первый сеанс- чуть ли не каждое утро потому, что билет за 10 копеек надо было непременно купить в центр первого ряда, но нас почему всегда опережал Васька Мухаметов. Это негласное соревнование он выигрывал у нас в одни ворота: как не прибежишь – его довольная рожа всегда первая у кассы , если бы мы не знали , что он из соседнего дома, то подумали бы, что он живет в подвальной кассе кинотеатра.

Парк хоть и был младше нас, но поражал своими размерами. Где он начинался мы поняли : сразу за нашим домом, а вот где заканчивался – так и не выяснили. Чуть повзрослев, стали бегать тайком через лес к Белой, по которой в то время еще сплавляли гигантские плоты, тогда и постановили: берег реки считать границей и еще больше впечатлились размерами парка. Стоит ли говорить, что мест укромных и таинственных в нем было великое множество. Чего только стоили заросли , в которых росли непонятные нам деревья и кустарники с листьями самых причудливых форм и чудных расцветок. Ничего подобного больше мы не встречали ни в самом парке, ни в дремучем Кошкином лесу. И не надо было даже включать детскую фантазию, чтобы перенестись в джунгли Амазонки и выйти на тропу войны. Позже мы узнали, что эти необычные деревья и кусты –остатки дендрария Академии наук, посаженного еще до войны. Так что спасибо, дяденьки академики, мы лихо проводили время в Ваших рукотворных джунглях, а незабываемый вкус кисленького барбариса держится во рту до сих пор.

А еще я любил уединяться в летней деревянной библиотеке, спрятавшейся в глубине парка, и листать подшивки журналов «Вокруг света», «Техника молодежи», «Наука и жизнь», « Моделист конструктор», переносившие в увлекательные неведомые страны и миры, впитывая всякие любопытные цифры, факты и подробности. « Валеев у тебя голова – это большая мусорная яма», – говорил друг Левка. Иногда из этой ямы удавалось извлечь нечто полезное, что весьма выручало в жизни. Когда в школе началась химия, я на первом же уроке почувствовал себя недоумком, а, открыв учебник , уже на третьей странице окончательно понял, что с формулами мне не совладать, но тут на помощь пришел журнал «Химия и жизнь». На следующих уроках , удачно увернувшись от вопроса о каких то дву или тревалентных атомов чего то невыговариваемого, я удачно перевел разговор в подробности личной жизни Дмитрия Ивановича Менделеева, больше известного в народе, как чемоданных дел мастер, рассказал о трудном детстве юного Ломоносова, мывшего пробирки. В общем , химичка была в восторге, вывела мне пятерку и, подозреваю, записала в любимые ученики. Я расслабился и почти целую четверть провалял дурака пока не был вызван к доске на помощь отличнице Таньке Лаптевой, запутавшейся в мудреной формуле. Я начал со стихотворения собственного сочинения «Сапоги у меня того, пропускают H2O». Это была единственная формула, которую я запомнил в своей жизни. Больше мне добавить было нечего даже под пытками . Словом, химичка испытала, вероятно, одно из самых больших потрясений в своей педагогической жизни… К доске она меня больше никогда не вызывал, но трояк за год все таки вывела, выразив надежду, что больше меня никогда не увидит и в ПТУ химия мне не понадобиться. В следующий раз пригодились познания, почёрпнутые в журнале «Юный техник», когда я решил влиться в ряды радиохулиганов и , соорудив примитивный усилитель, вошел в эфир под позывным «Молодой». Но об этом как-нибудь в другой раз.

Словом, мы росли, а парк рос вместе с нами, но детство, оказывается, проходит незаметно. Мы повзрослели или, придерживаясь Эльконина, вступили в пору отрочества, и разошлись в разные стороны . Я не был в парке много лет, а недавно занесло, сначала испытал недоумение (ничего не дрогнуло внутри, словно и не со мной было), а потом удивление ( а туда ли я попал – ничего не узнаю), как хотите,– изменилось ВСЕ! А потом пришло разочарование и не от того, что люди сделали с парком, а от того, что полвека прошли ну очень быстро или, как говаривал классик, пролетели , как бешеные собаки. На какой то презентации меня представили яркой- как будто только со страниц глянцевого журнала журнала – даме. « Ты что , Саня, не узнаешь меня ?!». Дама оказалась Ольгой Озеровой из соседнего подъезда и параллельного класса, в неё тогда была влюблена половина двора и вторая половина школы ( в кого втрескалась половина первая узнаете позже), так что время неумолимо меняет не только людей. Ни Ольгу не узнал, ни парк… « Видно пенсия пришла », – говорит в таких случаях знакомый сантехник Михаил Петрович Кисаев. Впрочем, соврал: единственное, что уцелело в любимом парке – это сортир. Стоит, зеленый и такой родной, на том же месте и не берут его годы: ни фасад не поменял, ни цвет, ни даже запах.

Но возвращаясь к нашим баранам, т.е. к гранате. Нашел ее, почему то возле библиотеки, никто иной , как Вовка Романов – дворовое погоняло «Китаец». А Китаец потому, что он много и увлекательно рассказывал нам , как они с батей-дипломатом когда то жили в Китае и катались на слонах. Граната в парке событие, конечно, из ряда вон выходящее , но ничего удивительного в том, что обнаружил ее именно Китаец , обладавший поразительным свойством всегда и везде находить вещи и предметы, оброненные или потерянные кем то. Если на полу в трамвае оказались 5 копеек, то не сомневайтесь: первым, кто их поднимет будет Китай. А тут целая граната ! Громадная пугающе черная с длинной деревянной рукояткой – смотреть страшно не то, чтоб в руки взять. И лежит себе, словно ежик в травке, как ни в чем не бывало. Как уж тут она оказалась одному богу известно, но факт был налицо. Мы долго смотрели на неё, привыкая. Когда привыкли стали думать, а дальше то что? Понятно дело, не оставлять же на месте такую драгоценность , поэтому решили , пока хозяин не объявился , снести снаряд в дворовый штаб, тайно разбитый в подвале нашего дома. С великими предосторожностями гранату , бережно укутанную в майки, доставили на место и стали искать ей достойное применение. Сначала было решили, как в фильме «Константин Заслонов», пустить под откос поезд, ну, в крайнем случае , трамвай на проспекте, но идея отпала « могут быть жертвы», кто то предложил подорвать школу, но и эту идею быстро похоронили « поймают, выпорят – мало не покажется» , в конце концов постановили глушануть рыбу «лучше на Уфимке, там народу поменьше и рыба крупней». Выдвинуться решили рано утром , объявив сбор на 7 часов , и, надежно спрятав гранату, разошлись в предвкушении большой рыбалки. Но все, как выяснилось, только начиналось. Недаром французы говорят: « знают двое – знает и свинья». В нашей ватаге нашелся болтун ( грешили на Маратку сопливого из 2 подъезда, но не пойман- не вор) и скоро о находке знал весь двор, а к вечеру о ней донесли и взрослым, пришедшим с работы. Начались повальные обыски и допросы , нашелся и предатель, сдавший штаб и выдавший схрон с гранатой. Сантехник дядя Гоша Халиуллин сунулся было в подвал, но там забаррикадировавшийся Китаец , пообещал взорвать всех, кто посягнет на его находку. Дядю Гошу и его приспешников сдуло словно ветром, мамаши запричитали: «Вовочка, сдайся», но Китай был парень стойкий и объявил, что держаться будет, как в Брестской крепости, до последнего. Взрослые, посовещавшись, пошли было вызывать саперов и милицию, но разрешил проблему папаша Китайца, припозднившийся с работы. Он быстро учинил пацанам допрос с пристрастием и , выяснив , что за находка в руках его сынка, нырнул в подвал и уже спустя пару минут появился в дверях штаба: большая черная граната на длинной ручке – в одной руке, в другой –отпрыск, упиравшийся и визжащий словно поросенок.

« Закончен бой», – констатировал старший Романов и оглядевшись – куда бы деть гранату- не найдя ничего лучшего ( не в урну же её совать), размахнулся и зашвырнул смертоносный снаряд за забор детского сада № 21 . « Ложись – рванет!»,– истошно заорал сантехник Халиуллин и рыбкой нырнул в цветник, любовно взращиваемый местными старушками. Мужики попадали там, где стояли. Один Китаец – старший, недоуменно хмыкнув, присел на скамейку и закурил папироску.

– И чё , – шепотом, боясь нарушить хрупкую тишину спросил кто-то из затаившихся,– когда рванет?

– Когда рак на горе свистнет, – ответил гранатометатель,– как она может рвануть, она же черная!

–– И чё ?

– Через плечо! Не служил что ли? Зеленая – рванула бы, мама не горюй! А черная она учебная. Салаги…, – подвел черту Китаец – старший и добавил, -зеленые…

Лишь спустя пару месяцев, будучи под мухой, он поведал нам, что поначалу подумав, что имеет дело с РКГ ( ручной кумулятивной гранатой) сильно струхнул ( «мы такими чушками на фронте танки рвали, шутка ли, почти кило тротила. Это тебе, брат, не «лимонка» какая –то, ею то бронь не возьмешь» ), но, услышав про цвет гранаты , все понял и успокоился. А за границей, как мы тогда же выяснили, он никогда и не был. Болгарию, которую рядовой Романов освобождал летом 1944, он в расчет не брал ( «курица не птица, Болгария не заграница»), а слонов живьем не видел даже в зоопарке. Так мы и не выяснили : водятся ли в Китае слоны . Но Китайца самопровозглашенного уважать меньше не стали, в том числе и за его героического батю.

К слову, в нашем дворе мы всегда относились друг к другу с уважением. А как же в детстве без этого? Это, естественно, скрывалось, чтобы не дай бог и не попасть в разряд РОС, то есть распускающих оранжевые сопли. Так, вероятно, и должно быть в детстве, как иначе без дружбы с хорошим налетом тщательно скрываемой пацанской ревности? А может все это кажется, просто время добротным фуганком прошлось по ненужным неровностям моей фантазии, представив воображению идеальную модель ничего не имеющую со случившейся уже жизнью? И где вы, друзья счастливого детства? Стоп, это уже из разряда с оранжевым налетом!