Потерял слепой дуду

Это глубоко эмоциональное произведение, которое затрагивает тему взаимоотношений в обществе. Глухонемой мальчик, выступает символом невидимости и непонимания со стороны общества. В произведении показана наперекор всему. сила семейных уз и любви. Нам, читателям, следует ценить современную российскую прозу, которая может вызвать глубокие размышления о жизни, любви. культуре.

На втором курсе журфака нужна была практика на телевидении. Пусть и на местном университетском, но камеры я не любила и прохождение откладывала. Пока на горизонте не забрезжила сессия, а доступных для сюжета тем осталось одна штука (прими и распишись). И темой стала выставка в музее Б.У.Кашкина.

Поэтому мне хорошо запомнилась история о народном дворнике России, рассказанная в книге Александром Григоренко. И может быть эти короткие истории из второй половины заретушировали болезненно-откровенную, грязную, гнойную первую часть.

Мне бы хотелось написать, что в жизни так не бывает. Конечно хотелось бы, чтобы не было, но кого я обманываю, так, как живет Саша и его окружение, живут многие. И дело даже не в беспробудном пьянстве или корысти. А в отсутствии надежды и наличии человеческого “авось и так сойдет”.

Возлюбить ближнего своего легко только на словах. Шурика искренне любила только бабушка, а не стало бабушки и Шурика будто бы не стало. И все бы ничего, если бы Саша, окруженный всю жизнь бабушкиным теплом, умел жить без нее. А он без нее не смог. И заштормила жизнь, прибивая его то к одному, то к другому берегу, пока не разбила в щепки. И больше всего расстроило - мир будто бы выдохнул с облегчением, когда стер со своего лица Шурика.

Автор не скупится раздавать герою горести. Отвешивает ему по чуть чуть. Сначала частично отбирает слух, махает рукой на голос, уводит из семьи мать, толкает отца в алкогольную яму. Выручает бабушка, помогает устоять и в то же время отрубая Шурке крылья. Мальчик вырос так и не повзрослев. Женился, стал отцом, развелся, устроился на работу, уволился с работы, спился, потонул в жалости к себе. Методично, удар за ударом вбивала жизнь в героя гвозди. Катиться под гору всегда проще.

На закате своей короткой жизни Шурка стал еще большей обузой. Родные отворачивались, с глаз долой и не будет уже поскрипывать совесть. Да и что совесть? Неужели не пытались они помочь? Но у каждого из них тоже свое горе, свои заботы. А Сашей жизнь их будто бы наказывала. И только как обузу Шурку воспринимали. А Шурик любил, чтобы его любили. Чтобы смотрели с восхищением, как топает он ножкой и запевает : Ай, ду-ду-ду-ду-ду-ду, потерял слёпой дуду, потерял слёпой дуду на Борисовском лугу. И не важно сколько ему лет хоть пять,хоть тридцать.

Шурик изначально находился в проигрышном положении. И дело даже не в его инвалидности. Он черпал силы из вне, даже не пытаясь найти их внутри себя. И я снова возвращаюсь к бабушкиной любви. Тяжело, когда ты опора, вдвойне тяжелее, когда ты еще и единственная.И вот бабулечка(свет в оконце) в земле, Шурик на земле, а сверху на все это смотрит забияка- ветер. Не бог даже, как это часто бывает в таких историях, а февральский, пронизывающий северный змей, который человечнее оказывается большинства “человеков”. Но у меня даже пролить слезу не получилось, посочувствовать чужому горю не вышло. Хотя автор так все рисует, что не стыдно и заплакать. Просто все, что я испытывала к герою - жалость. А злоупотреблять этим чувством я не люблю. И не люблю, когда эту жалость “вымаливают”. Бросают читателю Шурика, почти уничтоженного, вывернутого наизнанку. А внутри и нет ничего. Был человек, да весь вышел. И стыдно за некоторые мысли. И внезапно понимаешь и реакцию родного дядьки и попытки тети помочь Шурику, но но будто бы самой себе.

Завершается история поисками дуды, которую потерял слепой старик. Дуду старик не нашел, от новой отказался. Можно трактовать это по-разному. Иногда просто приходит время перестать дудеть. А иногда приходит время начинать бороться. Каждый решит для себя о чем эта книга. Для меня она стала о принятии безысходности и от этого сердцу хлопотно.

Не люблю, когда в книге ни одного просвета нет. Когда все настолько уныло и безрадостно, что читаешь как полицейский отчет. Что еще произойдет? Кто кого? Зачем? Предисловие к книге сильнее самой книги, на мой взгляд. В очередной раз повторюсь, что эта мрачная литература исключительно констатирует как когда-то было плохо. Без выводов и перспектив. Подобные книги становятся лишь угрюмой фиксацией какого-то отрезка истории и какого-то географического объекта. Не всегда они откликаются в душах читателей. Может это нужные книги, не буду спорить. Но меня очередной экземпляр отднотипной истории не привлекает.

Меня заинтересовала новая серия МИФа «Читаем Россию». Это хороший повод частично вернуться к прозе и вот я здесь.

Давненько не бывало так, чтобы где-то замирал, вздыхал и грустил. По сути повесть не требует жалости к герою и обстоятельствам. Это история о непростой жизни глухонемого паренька, но сердце не каменным оказалось, что-то там еще у меня осталось под рёбрами, стучит и ноет после прочтения. Значит не сухарь, значит способен сопереживать еще.

Люблю такую прозу, но чаще бегу от нее, чтобы лишний раз не ворошить нутро.

Как-то так.

Начну с того, что, когда я открывала книгу, я не знала, что это сборник. Ранее из серии «Читаем Россию» я читала только "Чёрную избу" пару лет назад, и это было цельное произведение. «Потерял слепой дуду» — повесть, занимающая чуть больше половины сборника и идущая первой, но разбирать публицистические и автобиографические эссе оказалось душе милее. Перемкнуло меня после того, как почитала отзывы на книгу в стиле "эти рассказы просто марание бумаги" (реальная цитата) и "не стоят внимания", и захотелось самой разобраться, в чем же дело и неужели все настолько плохо, поэтому читала эссе медленно и вдумчиво. Поэтому начну я с эссе и рассказов, а повесть будет в самом конце.

"Чахоточная дева"

Начинается с того самого стихотворения Пушкина про любовь к увядающей осени, по которому я получила плохую оценку за содержание в школе, потому что осень не люблю и Пушкина в этом не понимаю. Григоренко получил бы хорошую, потому что сравнивает сезоны с периодами жизни, останавливаясь на осени как к преддверию умирания. Сам пишет, что сравнение заезженно, но все равно желает порассуждать на тему. Ничего интересного, либо моя осень еще не пришла (переживание увядания других и смерти других не в счёт?).

"Старик дефис Букашкин"

Близкий к публицистическому рассказ о реальном дворнике, рисовавшем добрые стишки на мусорных баках и др. объектах. Перед эссе Григоренко пишет, что каждый пишущий человек стремится к созданию вневременного текста. Но, к сожалению, конкретно этот его текст уже устарел, хотя написан чуть больше 20-ти лет назад, с использованием материала 30-тилетней давности. Его герой — старик, трясущийся за чистоту языка и ратуюший за русский алфавит, не осознающий, что язык — структура изменяющаяся. Он называет граффитчиков мерзостью, а граффити — "пропагандой" латинской буквы. Мной он воспринимается как старый маразматик, пережиток ушедшей эпохи. Смешно то, что сейчас его самого называют художником граффити и русским андерграундом, и мне интересно, как бы он отнесся к страшным зарубежным словам в определении собственного творчества? Борцуны за чистоту языка есть и сейчас, правда бесполезные и бездарные, а дед писал стишки и рисовал, и в этом он уже сделал для русского языка и людей больше, чем любой из них, этого хотя бы не отнять.

В этом эссе так же присутствует взгляд на описание людей в журналистике, заинтересовавший меня:

Своим соображением я поделился с наставницей, но она сказала, что внешность человека, равно как его имя и фамилия, — не повод для остроумия. Об этом еще Чехов говорил. А мое умозаключение — непрофессионально.

...

Конечно, наставница была абсолютно права. Про ноздри я, слава богу, не написал и запомнил это внушение надолго. По большому счету, я до сих пор ему следую. Живого человека надо, как морковку, вытащить из грядки, отмыть от земли и только потом описывать в периодической печати, а натурализм, равно как и фантазию, оставить литературе.

В предисловии от Полины Бояркиной, указан источник из «Российской газеты» 2014 года с цитатой А. Григоренко: "К тому, что тебя читают, надо относиться серьезно". Мне кажется, автор не изменяет себе на протяжении тех текстов и мыслей, которые есть в сборнике. К "персонажам" своих эссе — реальным людям, он относится по-человечески, не обеляя, но и не подчеркивая, пользуясь возможностью публициста, их физические изъяны и не придавая образам сатирической формы. Своих вымышленных персонажей («Потерял слепой дуду») Григоренко тоже пишет с уважением, что вызывает у меня скорее приязнь к писателю.

"Предок" и "После Астафьева"

Первое эссе о корнях человека и родной земле, о том, что теряешь и что остаётся. Не тронуло. Так уж исторически сложилось, что подавляющее большинство русских "безродные" дворняжки, потому что у крестьян не было возможности писать свои портреты и делать семейные фото, не было фамильных драгоценностей, передающихся от родителей к детям и специальных людей, нанятых записывать историю семейного древа. Такими привилегиями обладали единицы, и оттого нет ничего удивительного в том, что немногочисленные свидетельства памяти простого народа тонут в забытьи. Понимание этой закономерности в масштабе не дало мне погрузиться в рассказ автора о человеке с фотографии, которого он никогда не видел, хоть интерес к распутыванию исторического клубка через бумажные свидетельства я разделяю.

А вот второе эссе, которое я объединила с первым по смыслу, скорее о том, как земля привязана может быть к человеку. Вымирание провинции со смертью и переездом людей творческих, деятельных связано неразрывной пуповиной и работает в две стороны.

Недавно я узнал, что рукописей Астафьева в Красноярске нет — их разделили между архивами Москвы, Санкт-Петербурга и Перми, — из чего следует, что теперь даже редкие филологи, специализирующиеся на его творчестве, к нам не поедут. И это последний, самый верный знак того, что прошлая жизнь закрыта на замок, а ключ у соседей…

Прямо как ключи от дома прапрадеда из предыдущего эссе, который тоже теперь у чужих людей.

Но от Астафьева остались книги. Григоренко пишет, что под "ржавчиной" критики, злости окружавшей его и в том числе питавшей, была настоящая «сталь».

Жизнь — как биологическое существование — важнее ее смысла уже потому, что первичнее. И отнимать жизнь под каким бы то ни было высоким предлогом — преступление. Человек, знавший в лицо и по имени неимоверное число живых существ — трав, насекомых, рыб, птиц, людей, — чьи книги тропически насыщены жизнью, любовью к ней, — закономерно пришел к такому аполитичному, антигражданскому, антиисторическому итогу.

Жизнь живёт и продолжает жить, даже если теряется наследие, высыхают корни, вымирает родная земля.

Народу от писателя остаются книги — и больше ничего.

"Мой Советский Союз"

Ностальгия без промытого головного мозга и рефлексия об изменениях в народе.

Лично у меня никто ничего не крал — я был нищий. То есть обыкновенный.

Думала о том, что и сейчас люди возможный дефолт точно так перенесут: кто нищий, нищим и останется, кто богатый, у того недвижимость, активы в драг металлах и валюте, им до лампочки. Не будет революции, посходят тихонечко с ума, как в рассказе, и жизнь снова пойдёт своим чередом.

Империи, как люди, начинают умирать с момента рождения.

Для Григоренка личная тоска о прошлом заключается в тоске по бумаге, в частности по бумажным письмам. Я его очень понимаю, т.к. писала письма, много писем. Мне тоже не нравится стремительная компьютеризация, за которой человеческая психика и эмоциональный интеллект не поспевает, и даже поколение альфа, с младенчества со смартфоном, соцсетями и ии-инструментами и руках не поспеет, потому что человечество как вид к этому не готово, не развилось до того уровня, чтобы грамотно и этично (кого-то это вообще волнует?) использовать эти инструменты. Так называемая "эпидемия одиночества" будет только усугубляться, и мне интересно, доживу ли я до витка истории, когда демографический кризис, актуальный для развитых стран, станет настолько острым, что правительства станут принимать по-настоящему радикальные меры как в антиутопических книгах (Маргарет Этвуд не зря подчеркивает, что ее «Рассказ Служанки» — это не фантастический жанр) или под сраку лет я увижу торжество капиталистического киберпанка с опен-эйай-паверед-секс-куклами в каждом доме как сейчас стало с роботами-пылесосами.

Прогресс соединяет человечество, но людей он разъединяет. Это правда.

"Солнцепоклонник"

Здесь еще более интересно про технический прогресс, а в частности про развитие нерукотворного творчества — светописи, позже раскрывшегося в искусство фотографии.

Притча про нерукотворный портрет Иисуса Христа, конечно, прикольная, но особенно интересны в контексте этического взгляда на развитие техники вставки критической публицистики Шарля Болдера, "врага фотографии":

И тогда публика решила: „Поскольку фотография надежно гарантирует желанную точность (нашлись дураки, которые верят в это!), то ясно, что фотография и есть наивысшее искусство“. И тут же это скопище мерзких обывателей ринулось, подобно Нарциссу, разглядывать свои заурядные физиономии, запечатленные на металле. Новоявленными солнцепоклонниками овладело форменное безумие и неслыханный фанатизм…»

Как же это любопытно, эссе Болдера "Современная публика и фотография" написано в 1859 году, но по факту он предсказал будущее.

И тогда Бодлер опять будет прав: героем времени станет тот самый Нарцисс, разглядывающий свою заурядную физиономию, или человек-селфи, о котором говорил Эмир Кустурица, противопоставляя его уходящей натуре человека грамотного.

Приходит на ум то, как Лив Стремквист в своем научпоп-комиксе "Внутри Зеркальной галереии" разбирает психологию человека и его взгляд на самого себя в эпоху селфи и соцсетей, и этот комикс я рекомендую вообще всем.

Гнев Бодлера происходил от страха — он видел в фотографии тот греческий огонь, который выжжет в людях божественный дар воображения.

Живя в эпоху развития и повсеместного внедрения искусственного интеллекта, я понимаю чувства этого человека. Я так же, как и он, но спустя 167 лет точно так же попросту боюсь смерти искусства. И это происходит далеко не в первый и, вероятнее всего, не в последний раз.

"Периферия и магистраль"

Про личный путь Григоренко как читателя. Понимание, что у каждого путь свой и не навязывание конкретного пути своим детям вызвало симпатию, но не более того.

"Привязка к местности"

Любить малую родину - ок. Не любить малую родину - тоже ок.

Рассказы с ладонь

Один из моих любимых жанров, поэтому полное разочарование. Думала, вкуснятина будет под конец, но они показались мне довольно пустыми.

Что же насчёт самой повести, в честь которой озаглавлен сборник?

"Потерял слепой дуду" это не большое произведение, но мне и не хотелось, чтобы оно было длиннее. Видела, как автора ругали за слишком пресный язык: что тут скажешь, пресыщенные идиотскими нелогичными метафорами, которыми изобилует современная литература, мы забываем, что простой стиль, в котором автор не страдает самолюбованием и не пляшет скоморохом "смотрите, как я ещё могу!" не значит скупой. Григоренко более старой закалки (как почти одновременно мной прочитанные Лора Белоиван и Наринэ Абгарян, его сверстницы), и не страдают болезнями начавших в 10-е и 20-е авторов. Григоренко не пытается удивить и развлечь, он пишет так, как видит, как знает, как чувствует. Речевых конструкций, которыми он рисует мир, мне было вполне достаточно для того, чтобы в этот мир погрузиться.

«Потерял слепой дуду» — это печальная и очень реалистичная история о ненужности и неприкаянности человека с инвалидностью и страшной мыслью, которая вгрызается в сознание родителям таких детей: "а что с ними будет, когда меня не станет?" Даже интегрированный в общество человек с работой, какими-никакими родственниками и знакомыми может легко быть использован и закинут на обочину жизни. Наш мир жесток к тем, кто не понимает его правил, и Шурик, герой истории и ребёнок в теле взрослого мужчины, познает все это на себе. И познает ли по-настоящему? Или остаётся где-то там, в понятном и добром деревенском прошлом, в уютном доме с бабушкой, где было просто и так хорошо...

Понравились портреты персонажей. Очень жизненные, и из-за этого наблюдать за ними было интересно.

Эту историю я бы советовала любителям реализма без надежды на то, что в конце обязательно должен быть хэппи-энд. Для кого-то он все-таки хэппи, для кого просто энд. Так бывает.

А эссе — любителям публицистики и просто для более полного знакомства с автором. Они вызвали у меня смешанные чувства, но однозначно было, над чем там поразмышлять.