Buch lesen: "Хороший доктор для плохой девочки"

1

Все, хватит с меня!

Надоело быть хорошей девочкой!

Всю жизнь что-то из себя строю, работаю, учусь, а кому это в итоге всё надо?!

Моей маме?! Бабушке?! Или, может быть, моей кошке?! С которой, я по всей видимости, так и состарюсь?!

Тем более, судя по общей тенденции, недолго мне осталось!

— Аделаида Семёновна, опять размышляем о чём-то важном? — прерывает мои размышления властный голос.

Который я ненавижу.

Голос главврача моей клиники репродуктивной медицины, где я тружусь под его началом.

Врача от Бога, как все вокруг постоянно повторяют с придыханием.

Голос Игоря Олеговича Вершинина, врезается в мои мечты острым ножом, лишая меня последней опоры. Моей злости.

Я три года проработала здесь, брала все дежурства, в выходные и праздники, ассистировала, сидела на консультациях и круглосуточно была на связи с нашими дорогими пациентами.

Очень дорогими пациентами.

Которые готовы отдать любые деньги лишь бы завести ребёнка. Неважно какого: первого, второго или десятого.

И абсолютно всё равно, сколько лет так называемым родителям: двадцать или шестьдесят.

Они все приходят к нам, точнее к Вершинину, падают в ноги, умоляют сделать невозможное.

И каждый раз он это делает.

И вот от нас уезжает очередная счастливая семейка с кричащим свёртком на руках. Или даже двумя и тремя.

И я всегда верила, думала, что я работаю во имя высшей цели, чтобы делать людей счастливыми. Дарить им радость и детей.

Смотрела влюблёнными глазами на своего начальника, как на божество, как на оракула, ведь именно к нему все приходят, когда потеряли уже последнюю надежду, когда обошли уже всё и всех, что только можно, и им вдруг посоветовали клинику Вершинина «ПереСвет».

И вот теперь на нашем еженедельном собрании по понедельникам, Вершинин вдруг объявляет при всех, что теперь руководить отделом патологии беременности будет… Нет, не я, как я была уверена!

После стольких лет преданной работы на разрыв! Бессонных ночей!

А Инесса Плошкина!

Эта драная кошка.

А она ведь пришла сюда работать на месяц позже меня!

И вот теперь она довольно улыбается под восторженные и одобрительные возгласы всего нашего коллектива, как лиса, съевшая чужую сметану. Ну конечно, мою сметану она сожрала. Втихаря.

И теперь я даже не сомневаюсь, как, а точнее, каким именно местом она заработала себе это повышения.

И пока я была хорошей девочкой и добивалась всего исключительно своими мозгами и умом, хитромудрая Инесса утащила мой заслуженный кусок пирога. Моё повышение.

Я же вижу, какими глазами смотрит на неё Вершинин. Кто знает, чем они занимаются, заперевшись у него в кабинете? Точнее, теперь я в этом нисколько даже не сомневаюсь. Выбивают очередное повышение.

Только единственного, чего я не могу понять, как такой великолепный врач и руководитель, как Вершинин, всё-таки опустился до того, чтобы гадить там же, где ест. А точнее, заводить шашни на работе. Со своей сотрудницей. И даже подчинённой.

— Ну так что скажете, Аделаида Семёновна? — всё ещё вопрошает меня мой начальник, пристально глядя на меня своими тёмно-синими невероятными глазами, в которых я тону.

— Простите, вы не могли бы повторить вопрос, я немного задумалась, — бормочу я под его натиском.

И боюсь признаться себе, что на самом деле я безумно просто дико завидую этой Плошкиной.

Потому что это я хотела бы запереться с ним в его кабинете.

Это я бы хотела сорвать с него этот безупречно-белый накрахмаленный халат.

Это я бы хотела взобраться к нему на его стол их красного дерева.

Отшвырнуть ногой в каблуке подставку для карандашей и ручек и подойти прямо к нему.

Встать так, чтобы это он высоко задрал голову и смотрел на меня снизу вверх.

Восхищаясь.

Желая меня.

Изнемогая от ожидания.

Хотела бы встать на колени и притянуть его к себе, эти губы, которые сейчас вытягиваются в недовольную гримасу.

Прикусить их.

Почувствовать вкус крови у себя во рту.

Его вкус на своих губах.

— Я только что спросил у всех, как вы считаете, следует ли нам объединить отделение патологии беременности с обсервационным. Чтобы сократить расходы. Может быть, сообщите нам своё ценное мнение? Будьте добры, Аделаида Семёновна, снизойдите до нас со своего небосклона.

Ненавижу, когда он так разговаривает со мной. Снисходительно-пренебрежительно. Как будто дорожит моим мнением, а на самом деле издевается.

Тонкая ирония. Которую понимаю только я, или все мои коллеги меня за спиной? Оглядываюсь на наше собрание в белых халатах.

Все молча смотрят. Жду, что я скажу.

А что я могу сказать?! Объединить два функционально-разных отделения только для того, чтобы у этой Плюшкиной было больше полномочий и власти?

И больше рисков для нас?!

— При всём уважении к моей дорогой коллеги, — спокойно произношу я, глядя в серьёзные синие глаза. — Я не могу согласиться на это. Слишком большая нагрузка на одно отделение. Тем более вы планируете совместить серьёзные заболевания с совершенно незначительными. Кто в итоге будет за это нести ответственность? — вопрошаю я своего начальника. — Инесса Плошкина? Не думаю, Игорь Олегович, — встаю я со своего места, и мои глаза оказываются как раз напротив его шеи.

Чёрт, мне приходится задирать голову.

Как маленькой девочки перед учителем.

Это нехорошо.

Унизительно.

Но я всё-таки заканчиваю свою речь:

— Ответственность будете всегда и за всё нести вы, как главный врач клиники. Поэтому вы должны спрашивать не меня, а прежде всего, себя, готовы ли вы её взять.

И я выхожу из комнаты.

Мне надо отдышаться.

Чтобы пережить это унижение.

Может быть, мне стоит уволиться? — мелькает у меня шальная мысль.

Или уйти к конкурентами?

Но нет, это не вариант… Мне надо подумать…

2

Захожу в палату к своей любимой пациентке Ире. Я ведь веду её почти всю беременность, и прекрасно помню, как к нам в клинику примерно год назад пришла совершенно замотанная несчастная женщина.

Я помню, что меня испугало её лицо, не лицо, а какой-то измятый платок, и чёрные провалы вместо глаз. Лицо женщины, утратившей всякую надежду…

И всё у неё было в порядке: отличный бизнес, который приносил ей огромный доход, квартира в центре города и огромная вилла на море, шикарное авто с собственным шофёром и дорогущие шмотки, но жизнь её была пуста.

И да, у неё был молодой сногсшибательный любовник, который делал для неё всё. Кроме одного.

Потому что это ей не смог дать ни один мужчина.

Кроме моего босса.

— Сколько себя помню, я всегда хотела быть мамой, — сказала она тогда, грустно улыбаясь и теребя тонкими нервными пальцами свою итальянскую кожаную сумочку. — А вот, по иронии судьбы стала самой настоящей бизнесвумен, — посмотрела она своими чёрными глазами-колодцами на Вершинина, и я помню, как он тогда ей тепло улыбнулся.

Как он умеет улыбаться только нашим пациентам. Но никогда мне — его сотруднице, проработавшей с ним бок о бок много лет.

О меня он может только требовать, давать указания и делать выговоры. Ненавижу его.

Сейчас я это отчётливо понимаю.

Слишком много я ему всегда позволяла.

И вот в тот день мой начальник подарил очередной своей пациентке надежду. А потом и то, чего она желала больше всего в жизни, и теперь она лежит в своей белоснежной палате с книжкой, уже на девятом месяце и задумчиво смотрит в окно. Где тихо опадает золотым дождём летний день.

— Ну как вы сегодня, Ирочка? — ласково спрашиваю я её и сажусь рядом на больничную койку. Мы с ней так успели подружиться за всё это время, что стали почти близкими подругами.

— Всё хорошо, я чувствую, как они пинаются, — говорит он с тем блаженным выражением лица, которое бывает только у счастливо беременных женщин.

Которых я постоянно встречаю в нашей клинике.

Клинике счастливых женщин, где есть только одна несчастная.

И это женщина я.

— Смотрите, Аделаида, — кладёт она мне мою ладонь на купол своего живота, и я чувствую под кожей, как две рыбки плавают в своём тёплом аквариуме.

Две девочки.

Как целых два чуда, когда человек не надеялся даже и на одно…

И мне становится завидно.

Я помогаю стольким женщинам, вместе с ними провожу всю беременность, слышу первые крики их малышей, а сама живу сплошным пустоцветом.

Который даже особо то и не ценит начальство… И правильно: за что меня ценить, если я и сама себя не ценю?

Безотказно берусь за всё, принимаю роды, пишу бесконечные отчёты во все страховые компании, практически выполняю всю работу заместителя главврача, но почему-то должность достаётся какой-то Плошкиной с надутыми силиконом губами…

Не удивлюсь, что и над вечно её торчащей призывно грудью тоже поработал какой-нибудь наш коллега-пластический хирург.

— Вы будете со мной? — с тревогой спрашивает меня Ира. — Когда придёт время рожать? Осталось всего две недели.

— Всё будет хорошо, не беспокойтесь, — улыбаюсь я ей. — Я буду с вами, не переживайте.

Проверяю сердцебиение малышей: всё в порядке. Два маленьких сердечка стучат как два молоточка, и выхожу из палаты.

Конечно же, меня давно переманивает к себе новая модная клиника шведской медицины. Но на кого я оставлю Ирочку? И Лену? И еще других свих девочек? Им ведь скоро рожать…

С другой стороны, я могу довести их до конца и наконец-то подумать о себе!

Всё ещё мнусь в нерешительности, но всё-таки беру себя в руки и иду в кабинет Вершинина.

Мне надо с ним поговорить.

С глазу на глаз.

Без всех этих любопытных ушей, которым только дай разнести все сплетни потом по всей клинике.

Чтобы не говорила, а врачи — самый болтливый народ.

Циничный и болтливый.

Стучусь и сразу же распахиваю дверь, не дожидаясь разрешения, в конце концов, мы же в больнице, и к чему мне соблюдать все эти офисные церемонии: может быть, у меня пациентка на столе умирает!

И тут же жалею, что не дождалась ответа, потому что буквально натыкаюсь на оттопыренный призывный зад Плошкиной, которая склонилась над какими-то бумагами и что-то любовно шепчет Вершинину.

И я даже могу отчётливо разглядеть, как её пышная грудь вываливается двумя булочками из её чересчур низкого для медицинского работника выреза.

Ещё секунда, и она буквально воткнёт свои остро торчащие соски в лицо нашего главврача.

Как будто он не насмотрелся этого всего на приёмах!

— Простите, не помешала? — холодно, стараясь не показывать своё возмущение, интересуюсь я.

— Вообще-то — да, — начинает бренчать своим слащавым голоском Инесса, и я даже не смотрю в её сторону.

Меня не интересуют гипертрофированные женские железы. Пусть любуются всякие извращенцы.

Например, мой главврач.

— Ещё пару минут. Что вы хотели, Аделаида Семёновна? — смотрит он на меня, и его тёмно-синие глаза снова лишают меня воли.

— Я подожду, — многозначительно смотрю я на его протеже, давая понять, что ничего не скажу, пока она не покинет кабинет.

— Что вы хотели обсудить? — откидывается Вершинин на спинку кресла, и я смотрю в окно мимо него, чтобы не рассматривать его лицо. Эти губы. Это прямой, с небольшой горбинкой нос…

Всё, что когда меня в нём так привлекало. А теперь раздражает до зубовного скрежета.

— Я увольняюсь, — холодно бросаю я ему в лицо.

И смотрю на его реакцию.

— Уверена, клиника прекрасно справится и без меня, — продолжаю я. — Тем более с такими ценными кадрами, — пренебрежительно бросаю я взгляд через плечо, намекая на только что скрывшуюся за дверью Плошкину.

Нового заведующего отделения патологий.

И слышу твёрдое и громкое:

— Нет.

3

— Что?! — не верю я свои ушам. — Что значит «нет»?! — смотрю я на своего босса Игоря Олеговича.

— Аделаида Семёновна, вы свой трудовой договор вообще открывали? — спокойно отвечает он мне.

— Ну так, просматривала, — пожимаю плечами я.

Я же всё-таки врач, а не юрист.

— А что там такого особенного? — решаю уточнить я, усаживаясь поглубже в кресло.

И готовая уже морально к неприятным новостям.

Вечно со мной что-то не то случается!

— А вот там как раз очень подробно описано, что поскольку вы имеете дело с уникальными авторскими технологиями и научными разработками, то, во-первых, вы подписывали контракт о неразглашения, а во-вторых, вы можете уволиться, предварительно уведомив меня не позднее чем за шесть месяцев.

— Это целые полгода?! Да что это за условия такие?! — как будто в первый раз слышу я это всё.

Хотя припоминаю, что когда я поступала на работу к Вершинину, то что-то такое мне объясняли в отделе кадров, но я была такая окрылённая мечтой работать со светилом науки, что пропустила все эти юридические тонкости мимо ушей.

Точнее, я даже и подумать не могла, что мне вообще когда-то захочется уволиться. Уйти от него.

— Это стандартные условия для подобных учреждений, — растягивает губы он в своей обычной деловой улыбке.

И его тёмно-синие глаза мне сейчас кажутся практически чёрными. Бездонными.

— Мы должны быть уверены, что они не перейдут к нашим конкурентам, и поэтому полгода — это как раз достаточный срок, чтобы разработать новые протоколы лечения.

— Так я же эти протоколы вместе с вами и разрабатывала, — бормочу я.

— Вот именно, — холодно отрезает Вершинин. — Где гарантии, что где-нибудь через пару месяцев они не всплывут в какой-нибудь клинике швейцарской медицины, — внимательно изучает он меня.

Откуда он вообще может знать, что меня давно туда зазывают на работу?! Тем более я им не давала согласия, и она первые вышли на меня!

— И кроме того, — вдруг очень холодно и жёстко смотрит он на меня.

Встаёт со своего места и медленно подходит ко мне, словно решаясь на что-то.

И плюхает у меня перед носом пачку бумаг.

— Аделаида Семёновна, посмотрите, это ваша подпись? — указывает он своим тонким ухоженным пальцем на синюю закорючку.

У меня всё расплывается перед глазами.

— Подпись моя, — еле выдавливаю я из себя. — А бумаги — нет.

— И как же такое может быть, а? — покачивается он надо мной всем своим высоким подтянутым телом.

И ледяной холод окатывает меня с головой.

— Как ваша подпись вообще могла оказаться на акте закупок дополнительных препаратов для эпидуральной анестезии? — слышу я голос где-от надо мной, а у самой перед глазами расплываются строчки со словами фентанил, морфин, клофелин…

— Я не знаю… — поднимаю я глаза на главврача. — Но я же всегда ставлю свою подпись в закупках лекарств, но здесь, без согласования с вами, такие сильные препараты, я просто не могла…

— Вот именно, не могли, — усаживается он напротив.

Совсем рядом.

Но теперь его близость не вызывает во мне обычный трепет.

Моя голова раскалывается.

Здесь должна быть какая-то ошибка…

Кладёт руку на мою ладонь, и я поднимаю глаза на Вершинина.

— Теперь вы понимаете, что при всём моём желании я не смог бы вас назначить заведующей отделением, — смотрит он на меня.

Изучает.

Не верит больше мне.

— Но я не смогла бы так поступить с вами! — чуть ли не со слезами в голосе восклицаю я. — Разве вы мне не верите?!

— Мне очень хотелось бы верить вам, Аделаида Семёновна, — с нажимом произносит он. — Но откуда тогда ваше внезапное желание уволиться? Именно сегодня? — сверлит он меня взглядом.

«Да потому что я отдала тебе лучшие годы своей жизни и карьеры!» — хочется крикнуть мне в его лицо, но я лишь сдержанно отвечаю:

— Потому что я думаю, что в наших профессиональных отношениях пора поставить точку. Мы больше ничего не сможет дать друг другу. Пора двигаться дальше, — спокойно отвечаю я, хотя внутри всё переворачивается от этих слов.

Такие слова обычно говорят любовнику при расставании, а не своему начальнику!

— К тому же, — вдруг решаюсь я выложить ему все карты на стол: — Я не просто так выбрала своей специализацией гинекологию. Я не просто так пришла работать к вам в клинику.

— И почему же? — поднимает удивлённо одну бровь Вершинин.

Знак крайней заинтересованности! Я так хорошо уже изучила его за эти годы.

— Да потому что у меня проблемы! — выпаливаю я.

Всё то, что копила в себе все эти годы. Всю свою жизнь.

Сапожник без сапог.

— Да потому что я не могу иметь детей, — понижаю я голос до шёпота, словно это что-то такое постыдное, в чём никому нельзя признаваться.

Хотя так оно и есть.

Ведь предназначение женщины — это дарить жизнь!

И я помогла это сделать тысячам женщин.

Но только не себе.

И моё сердце разрывается от тоски и боли.

— Я пришла к вам в клинику, потому что я очень-очень сильно надеялась когда-нибудь забеременеть, — выдавливаю я из себя сухие слова. — Но со временем потеряла надежду окончательно, понимаете? — смотрю я на своего босса.

Которого когда-то считала всесильным.

Но больше так не считаю.

И почему бы мне не заняться карьерой, если вокруг все только ей и занимаются?

— Ну хорошо, — вдруг медленно тянет Игорь Олегович, и я с удивлением смотрю на него.

Он согласился меня отпустить? Просто так? Вот так легко?!

— Я помогу вам. Я сделаю вам ребёнка.

4

— Сделаете мне ребёнка? — переспрашиваю я.

Как-то это странно звучит…

— Ну да, вы же сами только что сказали, Аделаида Семёновна, что у вас проблемы с зачатием, и именно поэтому вы и пришли в профессию. Чтобы осуществить свою мечту, разве не так? — удивлённо смотрит на меня Игорь Олегович.

— Да, конечно, я именно это и имела в виду, — сглатываю я. — Но вы так уверенно мне обещаете то, чего я не смогла добиться за все эти годы.

— Ну, возможно, вы плохо старались, — берёт он листок бумаги и начинает что-то на нём записывать.

— Что вы имеете в виду?! — уже в возмущении переспрашиваю я. — Что значит «плохо старалась»?! Звучит как-то двусмысленно!

— Я имею в виду, перепробовали ли вы все методы консервативного лечения? И все традиционные способы? — совершенно серьёзно смотрит мне в глаза Вершинин.

Он не шутит.

— Вы же прекрасно помните, как азбучные истины, что диагноз бесплодие ставится после того, как беременность не наступает в течение года регулярной и активной половой жизни! — напоминает он мне то, что я и так постоянно твержу своим пациенткам. — А женщинам после тридцати пяти — после безуспешных попыток в течении полугода. Но это не наш случай, — мельком взглянув на меня, пока я сижу и заливаюсь краской, продолжает мой главврач. — Вот я вас и спрашиваю, у вас была регулярная активная половая жизнь в течении хотя бы последнего года? — сверлит он меня своим взглядом.

И я, медик с высшим образованием и стажем, сижу, и не знаю, что ему ответить!

Потому что половая жизнь у меня, конечно, была, но совсем неактивная и нерегулярная. А откуда ей быть активной и регулярной, если я всё время провожу на работе!

С ним, между прочим!

И секс у меня бывает исключительно моего мозга, когда его имеют все подряд своими проблемами! Медперсонал, пациенты, страховая и фармацевты, и вот он, в том числе!

— Можно сказать, что регулярно, — неуверенно мямлю я в ответ.

— Аделаида Семёновна, что значит «можно сказать»?! — уже чуть ли не сердито, но сдерживая себя, переспрашивает меня Вершинин. — Секс либо есть, либо нет. Ну так как? — вжимает он меня своим взглядом ещё глубже в кресло. — Есть или нет?

— Нет… То есть, я хотела сказать, есть! — не знаю, чтобы ему соврать.

Потому что признаваться, что за последние полгода у меня точно и совершенно категорически не было никаких контактов, мне совсем не хочется!

Но и рассказывать про свои попытки завести ребёнка с предыдущим своим молодым человеком, с которым я встречалась в прошлом году, я тоже как-то не тороплюсь.

Уф, даже не представляла, как тяжело отвечать на такие вопросы! Точнее, тяжело отвечать своему непосредственному руководителю, потому что это больше мне напоминает теперь какой—то фашистский допрос. В гестапо.

Я чувствую, как мой лоб покрывается испариной.

Особенно когда перед тобой не обычая замотанная жизнью женщина-гинеколог из районной поликлиники, а сексуальный мужчина-твой-босс, от которого буквально писает в трусики вся женская часть нашей клиники и все наши пациентки в придачу!

— Отлично, это мы выяснили, — продолжает что-то записывать на листочке Игорь Олегович. — Секс у нас есть… Точнее, у вас, — немного смутившись, поправляет он сам себя. И как часто? — снова поднимает он на меня свои глубокие глаза цвета горного озера.

— Что? Как часто? — начинаю нервно моргать я.

Так, надо вспомнить, как же часто я сама советую заниматься сексом своим пациенткам… И не могу… В голову словно песок насыпали. Точнее, солому.

Я прямо как Страшила из «Изумрудного города», смотрю своим незамутнённым мыслью взглядом на своего строгого начальника, пока у меня из головы сыпятся опилки. Или это из «Винни-Пуха»?

Я чувствую, как у меня учащается дыхание и потеют ладони.

Дожили.

Классическая паническая атака налицо.

— Да, насколько часто вы занимаетесь сексом? С целью забеременеть, — добавляет мой босс.

И тут я, сама не зная, почему, вдруг выпаливаю:

— Ежедневно! Каждый день. Утром и вечером, — зачем-то поясняю я.

И гордо выпрямляю плечи и спину. И с вызовом смотрю на своего главврача.

Пусть не думает, что у меня не бывает секса!

Очень даже бывает!

— Ну что же, это хорошо, — опускает глаза в свою бумажку Вершинин, и начинает что-то яростно писать на ней. — Хотя так часто и не требуется, — бормочет он, всё ещё не поднимая от своих писулек глаз.

— Да, я знаю, — гордо отвечаю я. — Но я, к сожалению, не могу… — думаю, как же лучше-то это объяснить… — сдерживать порывы, — наконец-то подбираю я выражение, — своего партнёра, — наконец-то заканчиваю я фразу.

— Ну что же, для начала вот, — протягивает мне Вершинин бумажку, и я с недоумением взираю на неё:

— Что это?

— Здесь я выписал витамины, препараты, ничего особенного. Рекомендации по… — прокашливается он, — ведению половой жизни…

— Раз в три дня? — читаю я.

— Ну конечно, и вы прекрасно это и сами знаете, Аделаида Семёновна. Давайте для начала попробуем снизить, так сказать, интенсивность ваших сексуальных контактов, — не глядя в глаза, произносит он. — До одного-двух раз в неделю, — смотрит куда-то мне за спину. — Чтобы повысить качество спермы. Договорились? — мягко улыбается он мне, но я вижу стальной блеск в его глазах.

— Договорились, я постараюсь, —растягиваю свои губы в довольной улыбке. — Но не уверена, что у нас это сразу же получится. С моим партнёром. С первого же раза, — встаю я со своего кресла.

— Ну что же. И жду вас на приём, — снова смотрит на меня в упор Вершинин.

— На приём?! — переспрашиваю я.

— Ну а как же мне вас обследовать, — разводит он руками.

Действительно: а как же ещё?

— Желательно на седьмой день цикла, — добавляет он. — Я здесь каждый день, так что найду время для вас. И не забывайте пить витамины.