Buch lesen: "Попаданец. Офицер вермахта: Я играю против своих"

Глава 1. Чужое небо

Я открыл глаза от чужого крика.

— Herr Leutnant! Herr Leutnant!

Голос резал по нервам. Резко. Близко. Настойчиво. Я попытался ответить — и понял, что не чувствую губ.

Пахло гарью. Земля была холодной и мокрой. Где-то глухо бухнуло — так, что воздух на секунду стал плотным, как вода. Я моргнул.

Небо — серое, разорванное дымом. Не моё небо. Чужое.

— Herr Leutnant, bitte! — голос стал почти паническим.

Лейтенант?

Я дёрнулся, сел — и увидел свою руку. Чёрная перчатка. Чужая. На рукаве — погоны. Немецкие.

В этот момент я всё понял.

И в тот же момент где-то впереди закричали по-русски. Слишком близко.

Я не успел испугаться. Не успел осознать. Тело среагировало раньше — качнуло влево, к брустверу стрелковой ячейки, как будто эти мышцы уже знали, что делать. Перчатка скользнула по мокрой земле, пальцы нащупали шершавую рукоять.

Пистолет. В кобуре. Отстёгнут.

— Вас ищут, господин лейтенант! — надо мной нависло лицо. Молодое, грязное, с бегающими глазами. Пилотка набекрень. На воротнике — нашивки ефрейтора. — Рота ждёт. Русские прорвались слева!

Я посмотрел на него. В голове — белый шум. Потом — как током ударило.

Вермахт. Форма. Погоны. Русские кричат. Операция «Барбаросса»?

Нет. Не может быть. Это сон. Галлюцинация. Контузия.

— ...сколько? — выдавил я. Горло драло, как после пожара. Язык не слушался, но то, что вышло, было немецким. Чистым. С каким-то южным выговором.

— Двадцать два, господин лейтенант! — выпалил ефрейтор. — Девятнадцать убитыми, трое раненых. Пятый взвод почти не отвечает.

Двадцать два. Девятнадцать. Пятый взвод.

Цифры не складывались в картинку. Я не знал, какой сегодня день, какое подразделение, кто этот парень. Но когда я посмотрел налево, в дыму, за проволокой, я увидел их.

Тени. Фигуры в серо-зелёном. Немецкая пехота. Моя пехота.

Они лежали за камнями, за трупами лошадей, кто-то стрелял короткими очередями, кто-то просто сжимал винтовку и смотрел на меня. Ждали.

Ждали, что я скажу.

Я перевёл взгляд на ефрейтора. В кармане его кителя торчал какой-то листок. Я выдернул его.

Солдатская книжка. Фото — чужое лицо. Подпись: Feldwebel Kurt Vogl.

А своё имя я вспомнил не сразу. Оно всплыло из пустоты через секунду, тяжёлое, как камень, ушедший на дно.

Меня звали иначе. В прошлой жизни.

Здесь я был Leutnant Erich von Hagen. Двадцать три года. Командир 7-й роты, 2-го батальона, 121-го пехотного полка. 11-я армия. Группа армий «Юг».

Я знал это так же отчётливо, как знал — Земля круглая, Гитлер застрелится в сорок пятом, а мы проиграем эту войну.

Всей кожей я чувствовал — это не сон.

— Господин лейтенант! — ефрейтор уже почти кричал. — Через пять минут русские будут здесь!

Я медленно поднялся. Голова кружилась, но ноги стояли твёрдо. Почему-то я вспомнил двор своего детства, рогатку, забор, за которым пахло сиренью. А потом этот запах перебило гарью. Реальность накрыла с головой.

— Отходить, — сказал я.

Фельдфебель вытаращился:

— Но господин лейтенант, приказ гауптмана — держаться любой ценой до двенадцати!

— Гауптман мёртв, — сказал я, посмотрев туда, где валялось тело с тремя нашивками на погонах. — Я здесь командую ротой. Отходим к оврагу. По одному. Раненых тащить. Пятому взводу — прикрывать.

— Das ist Befehl? — голос ефрейтора дрогнул.

— Это приказ, — ответил я по-русски. Но он не понял. Потому что я сказал это на чистом русском, а для него это был просто резкий звук. Он кивнул и побежал передавать.

Я остался один на секунду.

Вниз, по склону, откуда стреляли, шли цепи. Серые шинели. Русская пехота. Они шли не в полный рост, но уверенно — чувствовали, что немцы дрогнули.

Я смотрел на них.

Мои, — подумал я. — Эти — мои.

А потом я отдал приказ, который спас тридцать два человека из 7-й роты вермахта. И который, может быть, стоил жизни кому-то из красной пехоты.

Я знал, что это только начало.

Первый шаг в могилу, которую я рою себе сам.

Я выдернул пистолет из кобуры — девятимиллиметровый Walther P38, тёплый, живой — и пошёл за отступающими. Не потому, что боялся. А потому, что живой лейтенант вермахта нужен мне был гораздо больше, чем мёртвый герой.

Где-то за спиной застучал пулемёт. Русские кричали «ура». Но меня уже не было.

Я бежал в чужой форме.

От своих.

К своим.

Зная, что ни те, ни другие никогда не простят мне того, что я собирался сделать.

Глава 2. Чёрные погоны

Овраг встретил нас гнилым запахом и тишиной.

Склон обвалился с одной стороны, образуя что-то вроде естественного блиндажа — сверху не достать, с трёх сторон глина, с четвёртой — жидкая грязь, в которой тонули сапоги. Я спустился последним, когда пули уже щёлкали по камням за спиной.

Внизу было двадцать семь человек.

Двадцать семь вместо сорока пяти. Я насчитал сам, пока они рассредоточивались вдоль стенок, тяжело дыша, хватаясь за автоматы, ощупывая нашивки — целы ли. Никто не смотрел на меня. Никто не спрашивал. Я отдал приказ на отход — и они выполнили. Это значило, что здесь, как ни крути, дисциплина работала.

Или страх работал.

— Господин лейтенант. — Ко мне подошёл тот же ефрейтор. Фогль. Курт Фогль. Теперь я знал его имя, потому что сунул его солдатскую книжку себе в карман, когда он отвернулся. — Восьмерых мы потеряли при отходе.

Я кивнул. Не потому, что мне было всё равно. Потому что не мог позволить себе сейчас думать об этом.

— Где санитар?

— Унтер-офицер Беккер убит. Есть кто-то из медиков во втором взводе?

Я пошёл вдоль оврага. Раненые лежали отдельно — трое. У одного перебита нога, штанина пропиталась тёмным, почти чёрным. У второго — осколок в плече, он молчал, но я видел, как трясутся его пальцы. Третий... третий был без сознания. Висок залит кровью, но дышит.

Я опустился на корточки рядом с ногой. Перетянуть выше раны. Жгут. Где жгут? Нет жгута. Я сдёрнул с шеи платок-треугольник — такие выдавали всем — и затянул на бедре. Крепко. Слишком крепко? Не важно. Кровь остановилась.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Раненый открыл глаза. Лет двадцать, не больше. Испуганный, как ребёнок.

— Гефрайтер Вебер... господин лейтенант...

— Ты будешь жить, Вебер, — сказал я. По-немецки. Спокойно. — Это приказ.

Он попытался улыбнуться. Не получилось.

Я выпрямился и обвёл взглядом овраг. Грязь, дым, усталые лица. Форма — серая, как сама война. Но погоны — чёрные. У пехоты вермахта погоны были белыми. У сапёров — чёрными.

Я опустил глаза на свои.

Чёрные. С двумя просветами и звёздочкой. Лейтенант. Сапёрные войска.

Это меняло всё.

Сапёр — это не пехотинец, который просто стреляет. Сапёр — это мины, взрывчатка, подрывы мостов, прокладка дорог, штурмовые группы. Это те, кто идёт впереди атаки. Кто чистит путь. Кто создаёт и уничтожает.

Значит, моя рота — не просто так в первой линии.

Проклятье.

— Euer Name, Herr Leutnant? — раздалось за спиной.

Я обернулся. Ко мне шёл обер-ефрейтор. Седая щетина, глубокие морщины на лице. Лет сорока. Солдат с довоенной выправкой — таких в вермахте называли «старыми бородавочниками». Он не смотрел мне в глаза — смотрел на погоны, как будто проверял, не чужой ли.

— Фон Хаген, — ответил я. — Эрих фон Хаген.

— Я знаю ваше имя, господин лейтенант. — Обер-ефрейтор позволил себе лёгкую усмешку. — Я спрашиваю: вы помните моё?

Сердце дёрнулось. Это была проверка. Простая. Быстрая. Ответ — и ты свой. Ошибка — и ты не тот, за кого себя выдаёшь. В сорок первом на передовой таких проверок почти не проводили — кого попало в офицеры не ставили. Но старые солдаты всегда проверяли. Инстинктивно. На всякий случай.

— Ты обер-ефрейтор Клаус Хофмайстер, — сказал я.

Слова пришли сами. Откуда-то из темноты памяти, которая оказалась не моей. Хофмайстер. Командир отделения. Получил Железный крест второй степени за Францию. Не пьёт. Не курит. Дома — жена и две дочери в Баварии.

— Пристрелите меня, если я забуду, — добавил я, глядя ему в глаза.

Хофмайстер коротко кивнул.

— Я в порядке, господин лейтенант. — Он повернулся и ушёл к солдатам. Проверка пройдена. Но осадочек остался. Тяжёлый. Как свинец.

В овраге становилось темно. День клонился к вечеру, а может — это дым так ел глаза. Где-то наверху прошла лёгкая артиллерия — наша или их? Я не понял. Да и какая разница — сверху она одинаково убивает.

Я сел на корточки у стены, вытащил карту. Складная, маслянистая, с пометками. Синим карандашом — наши позиции. Красным — предполагаемые русские. Судя по отметкам, мы углубились на территорию СССР километров на семьдесят. Раннее утро. Двадцать второе июня. Половина шестого.

Двадцать второе июня.

Боже мой.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

Фогль глянул на свои дешёвые часы:

— Без пятнадцати пять, господин лейтенант. Вечера.

Значит, война шла уже почти двенадцать часов. Первый день. Самый кровавый для Красной армии — по планам Барбароссы. И самый лёгкий для вермахта. Лёгкий здесь, в овраге, не казался лёгким. Двадцать два трупа за полдня. Умножить на фронт... я не хотел считать.

— Радио есть? — спросил я.

— Нет, господин лейтенант. Последнюю рацию разбило в четыре утра. Связи со штабом батальона нет.

— А с соседями?

Фогль промолчал. Это было красноречивее любого ответа.

Я развернул карту на колене. Вверх — север. Вниз — юг. Тонкая синяя линия — река. Широкая красная — железная дорога. Перекрёсток. Мост. Именно мост был обведён жирным карандашом, с пометкой на полях: «Ziel Nr. 7. Sprengen um 08:00» — цель номер семь, взорвать в 8:00.

Восемь утра прошло. Мост стоял. Русские его уже не взорвали? Или мы не успели?

— Господин лейтенант! — Фогль вдруг подался вперёд, указывая наверх.

С края оврага кто-то спрыгнул. Молодой, лет девятнадцати, веснушчатый. Автомат на груди. Каска — не наша. Круглая, как миска.

Русская.

Я дёрнулся к оружию, но парень уже заговорил. На чистейшем немецком.

— Третья рота, сто двенадцатого полка, господин лейтенант. Разведка. Нас послали найти вас. Командир батальона приказал собрать остатки в лесу за железной дорогой. Дорогу простреливают, но пройти можно.

Я вздохнул. Свои.

Свои. Какое чужое слово.

— Фогль, поднимай людей, — сказал я. — Раненых — на плащ-палатки, тащить волоком. Хофмайстер — прикрытие с тыла. Идём к лесу.

Никто не спросил «зачем». Никто не сказал «не пойду».

Они встали, подхватили оружие, помогли раненым — и я увидел то, о чём в школе писали в учебниках: немецкий порядок. Дисциплина. Армия, которая за полгода дошла до Москвы.

И я командовал её частью.

В лесу, за железной дорогой, нас уже ждали. Штабной фельдфебель — толстый, с биноклем на груди — молча пересчитал людей, потом повернулся ко мне.

— Фон Хаген?

— Да.

— Командир батальона ждёт вас. Ровер через десять минут.

Он кивнул в сторону полевой дороги. Там, в сумерках, урчал мотоцикл с коляской. На дне лежал труп, прикрытый брезентом. Я сел в коляску сверху — на холодный металл. Фельдфебель дал знак.

Мотоцикл дёрнулся, и мы поехали прямо через поле, объезжая воронки.

Я оглянулся. Мои солдаты остались в лесу — вжимались в стволы, перевязывали раны, делили последние галеты. Двадцать семь человек. Только что бывшие моими.

А впереди — неизвестность.

Штаб. Допрос. Приказы. Игра.

Я посмотрел на свои чёрные погоны. Пехота носит белые. Танкисты — розовые. Артиллеристы — красные. А сапёры — чёрные.

Цвет земли. Цвет мин. Цвет могил.

Мотоцикл нырнул в кювет и вылетел на лесную дорогу. Впереди, между сосен, горели костры и стояли машины с опознавательными знаками — белыми крестами на сером. Штаб 2-го батальона. Мой новый дом.

Или моя новая тюрьма.

Выбирать не приходилось.

Глава 3. Аусвайс на имя мёртвого

Штаб батальона расположился в лесном корчме — полуразвалившейся, с провалившейся крышей и дверью, которая держалась на одной петле. Внутри горели две керосиновые лампы, пахло табаком, карболкой и страхом. Я понял, что значит «пахнет страхом», только когда вошёл.

За столом из неструганых досок сидел майор.

Круглое лицо, короткая шея, рыжие усы, подстриженные под линейку. На кителе — Рыцарский крест, полученный, судя по выцветшей ленте, ещё во Франции. Перед ним стояла кружка, в которой плавали какие-то травинки — не то чай, не то самогон. Он поднял на меня глаза. Маленькие, светлые, немигающие.

— Фон Хаген, — сказал он не вопросом, а констатацией. — Садитесь.

Я сел на ящик из-под снарядов. Спина прямая, руки на коленях. Внутри — пустота, снаружи — маска. Я не знал этого майора. Моя — чужая — память подсказывала: майор Берг, командир батальона, старый служака, довоенная школа, к сапёрам относится как к грязи под ногтями.

— Докладывайте, — бросил Берг.

Я доложил. Коротко. Сухо. Потери: двадцать два убитых, трое раненых. Ориентировочное положение русских — западнее железной дороги, до двух рот пехоты с поддержкой миномётов. Мост не взорван — не успели, потеряли взрывчатку при отходе.

Берг слушал, не перебивая. Когда я закончил, он налил себе из фляги в кружку, отхлебнул, поморщился.

— Плохо, — сказал он. — Очень плохо, фон Хаген.

— Так точно, господин майор.

— Вы знаете, почему вы ещё живы?

Я промолчал. Вопрос был риторическим. Такие вопросы не требуют ответа — они требуют подчинённого состояния души.

— Потому что гауптман Фельзер погиб, а вы — единственный офицер в роте, кто имел хоть какой-то опыт во Франции, — Берг бросил на стол какой-то листок. — Хотя ваш опыт, скажем прямо, был недолгим. И не слишком славным.

Я взял листок. Удостоверение личности. Soldbuch. На имя лейтенанта Эриха фон Хагена. Фотография — тот же человек, чьё лицо я видел в чужих воспоминаниях. Худое, с острым подбородком, тёмные глаза под тяжёлыми веками. Не я. Но отныне — я.

— Скажите, фон Хаген, — Берг наклонился вперёд, и его голос стал тише, почти ласковым, — откуда у офицера вермахта, выпускника Потсдамского военного училища, такие безупречные русский язык?

Лёд пошёл по спине.

— Вы говорили с моими солдатами, — продолжал майор. — Фогль доложил. Вы отдавали приказы на русском. Дважды. Один раз — отход, второй — когда перевязывали того гефрайтера. — Он улыбнулся. — Не часто встретишь лейтенанта из старых прусских семей, который знает язык противника как родной.

Я молчал две секунды. Три. Четыре. В голове щёлкали варианты, как гранаты перед броском.

— Моя мать была из Риги, — сказал я. — Балтийские немцы. В детстве я говорил по-русски дома. С няней.

Берг поднял бровь.

— Балтийские немцы? В вашем деле указано, что вы родились в Бранденбурге.

— Мой отец служил в Либаве до Первой мировой. После революции мы уехали. Но язык остался. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Господин майор, если вы подозреваете меня в чём-то, скажите прямо. Я офицер вермахта. Я готов ответить на любой вопрос.

Берг долго сверлил меня взглядом. Потом откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул.

— Вольно, лейтенант. Я не гестапо. — Он достал новую папиросу, прикурил от лампы. — Мне плевать, на каком языке вы отдаёте приказы, если русские при этом дохнут. Но впредь — поосторожнее. В батальоне есть люди, которые могут неправильно понять.

— Я понял, господин майор.

— Хорошо. — Берг ткнул пальцем в карту. — Вот ваша новая задача. Мост через реку Стрыпу. Восстановить переправу для танков. К утру. Взрывчатку дадим. Рабочих — ваши люди плюс десять человек из четвёртой роты. Русские на том берегу — артиллерийские корректировщики. Будет больно.

Я посмотрел на карту. Мост. Река. Лес на противоположной стороне. До утра — десять часов. Взрывчатка, которая любит детонировать от любой пули. Русские, которые стреляют по каждому шороху.

— Разрешите вопрос, господин майор?

— Валяйте.

— Почему этим занимается полуразбитая рота, потерявшая почти половину состава?

Берг усмехнулся. Невесело.

— Потому что, фон Хаген, вы единственный, кто остался. Шестая рота уничтожена в десять утра. Седьмая — вы. Восьмая — держит оборону в деревне, и у неё кончаются патроны. Танки Роммеля ещё не подошли. Если к восьми утра мост не будет готов — русские перережут дорогу, и весь полк попадёт в котёл. — Он затушил папиросу о край кружки. — Так что давайте без философии. Справитесь — получите Железный крест. Не справитесь — труп вашей роты будет висеть на этом мосту. Вопросы?

Вопросов не было.

Я вышел из корчмы в холодную июньскую ночь. Над лесом висели звёзды — неестественно яркие, как будто война их не касалась. У мотоцикла меня ждал Фогль. Стоял навытяжку, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, господин лейтенант?

— Работаем, Фогль. — Я полез в карман за сигаретами. — Работаем.

Мы пошли к лесу, где остались мои двадцать семь. По пути я смотрел на удостоверение. Эрих фон Хаген. Родился в 1918 году в Бранденбурге. В партию не вступал. Вероисповедание — евангелическое. Войска — сапёрные.

Человек, которым я стал, был мёртв.

Не физически — он погиб бы сегодня утром вместе с гауптманом Фельзером, если бы не я. Его память жила в моей голове, его привычки проступали в моих жестах, его немецкий выходил из моего рта быстрее, чем я успевал подумать.

Но его уже не было.

Был я. Или то, что от меня осталось.

— Фогль, — спросил я, не оборачиваясь, — что вы знаете о лейтенанте фон Хагене?

Ефрейтор молчал несколько шагов. Потом ответил глухо:

— Говорили, вы — не из наших. Из Берлина. Штабная крыса. До войны — инженер. В роту пришли за месяц до этого.

— И что ещё?

— Ещё говорили, — Фогль помедлил, — что у вас нет солдатского нутра. Что вы слишком умный для окопа.

Я остановился. Повернулся к нему. В темноте его лицо казалось бледным пятном.

— А теперь? — спросил я. — Что говорят теперь?

— А теперь говорят, — Фогль сглотнул, — что вы, господин лейтенант, или очень хороший актёр, или тот, за кого себя выдаёте. Пока никто не понял.

— И вы?

— А я, господин лейтенант, — он выдохнул, — я просто хочу выжить. И если вы поможете мне в этом — мне всё равно, на каком языке вы молитесь.

Мы пошли дальше. Впереди, между деревьями, уже мелькали тени моей роты. Двадцать семь человек, которые не знали, что их командир — никто. Самозванец. Маска на маске.

Я выбросил окурок в грязь и подумал:

«Аусвайс на имя мёртвого. И двадцать семь живых, которые зависят от того, насколько хорошо я сыграю роль. Добро пожаловать в вермахт, товарищ лейтенант».

В лесу зажглись огни. Солдаты готовились к ночной вылазке. Мои солдаты.

Я шёл к ним, зная, что каждый мой приказ — это чья-то смерть. Но если я не отдам ни одного приказа — умрут все.

И в этом не было никакого выбора.

Глава 4. Операция «Барбаросса» уже идёт

Ночь не принесла покоя.

Лес жил своей жизнью — где-то ухала сова, где-то трещали сучья под ногами дозорных, где-то всхлипывал раненый, которому уже не могли помочь. Я сидел у корней старой сосны, смотрел на карту и считал.

Двадцать седьмое июня. Первая неделя войны.

Операция «Барбаросса» шла по плану. На бумаге. В реальности — по колено в грязи, по горло в крови, по макушку в ненависти, которая только начинала нарастать.

Я знал эту войну. Не так — из окопа, а так — из учебников. Значит ли это, что я могу её изменить?

Нет.

Я не Наполеон. Не Жуков. Не перебежчик Виктор Суворов, который сдаётся в первый же день с портфелем разведданных. Я — лейтенант сапёрной роты, у которого двадцать семь человек, ящик взрывчатки и приказ, который кажется мне самоубийственным.

Но если не я — то кто?

Глупый вопрос. Кто угодно. Любой дурак может умереть за фюрера. А я хотел выжить. И — может быть — вытащить кого-то ещё.

— Господин лейтенант.

Я поднял голову. Передо мной стоял Хофмайстер. Обер-ефрейтор, которого я успел мысленно прозвать «Старый Бородавочник». В руках он держал флягу.

— Кофе, господин лейтенант. Эрзац, но горячий.

— Спасибо, Хофмайстер.

Я взял флягу, отхлебнул. Горячую жидкость можно было назвать кофе только с очень большой натяжкой — цикорий, жёлуди и, кажется, немного солода. Но тепло разлилось по груди, и в голове чуть прояснилось.

— Вы спили хоть час за сутки? — спросил Хофмайстер, садясь рядом на корточки. Не как подчинённый — как равный. Это было нарушением субординации. Но здесь, в лесу, где смерть дышала в затылок, старые табели о рангах значили меньше, чем умение молчать.

— Я посплю после войны, — ответил я.

Хофмайстер хмыкнул.

— После войны? Вы верите, что она кончится?

— Все войны кончаются, Хофмайстер.

— Для немцев — не все, — он достал свою портянку — советскую, трофейную — и начал перематывать ногу. — Я прошёл Польшу за восемнадцать дней. Францию — за шесть недель. А здесь… — он кивнул куда-то в темноту, — здесь земля другая. Она не пускает. Она держит.

Я посмотрел на него внимательнее. В сорок первом такие мысли были крамолой. Вермахт шёл от победы к победе. Только тот, кто был в самой гуще, чувствовал — что-то идёт не так. Мосты взрываются слишком часто. Сопротивление слишком ожесточённое. И потери… о потерях в сводках не писали.

— Сколько у тебя детей, Хофмайстер? — спросил я.

— Две дочери, — ответил он. — Грета и Лизхен. Грете двенадцать, Лизхен семь. — Он помолчал. — Вы знаете это, господин лейтенант. Вы всё знаете. Я не понимаю как — но вы знаете.

Я не ответил.

Если бы ты знал, старый солдат, что их ждёт в сорок пятом. Если бы ты знал, как закончится эта война. Ты бы застрелился сейчас. Или застрелил меня.

Впереди, в ночи, зарокотал мотор. Наш полугусеничный тягач — старый, чихающий, но живучий. В кузове — ящики. Взрывчатка. Десять человек из четвёртой роты, которые смотрели на нас волками.

Я поднялся.

— Подъём, — сказал я негромко. — Рота, строиться.

Они встали. Быстро. Почти бесшумно. Двадцать семь фигур в сером растворились в темноте и снова собрались в неровную шеренгу. Я прошёлся перед ними, вглядываясь в лица — бледные, грязные, чужие. И такие родные сейчас, в эту минуту.

— Задача, — сказал я. — Мост через Стрыпу. Русские на том берегу. Взорвать мы его не успели утром, теперь его нужно восстановить. Танкам нужна переправа.

Никто не вздохнул. Никто не сказал «это самоубийство». Профессионалы. Или зомби. Я ещё не решил.

— Я иду первым, — продолжил я. — Со мной — Хофмайстер, Вебер, Шульц. Сапёрные ножницы, миноискатели, взрывчатка. За нами — группа прикрытия, Фогль, твои люди. Раненых — в тыл, к тягачу.

— Господин лейтенант, — подал голос Фогль, — но по уставу командир роты…

— По уставу командир роты может делать всё, что не запрещено приказом, — оборвал я его. — Я иду первым, потому что мост должны восстановить к утру. А я лучше вас всех вижу в темноте.

Это было не совсем правдой — я видел в темноте не лучше, просто мне нужно было быть там. Впереди. Потому что если я пошлю их умирать, сидя в тылу — чем я буду отличаться от любого немецкого офицера, которого я… раньше… ненавидел?

— Полчаса на сборы, — я глянул на свои командирские часы — «Ланж», тяжёлые, из воронёной стали. — Выступаем в два ноль-ноль.

Солдаты разошлись. Кто-то проверял автомат, кто-то точил нож, кто-то просто стоял и смотрел в небо, где медленно ползли линзы прожекторов — наши, немецкие, освещали передовую. Операция «Барбаросса» не останавливалась ни на минуту. Даже на сон. Даже на смерть.

Я отошёл в сторону, достал из кармана кисет — чужой, найденный в вещах фон Хагена — свернул сигарету. Спички не зажигались — отсырели. Чиркал раз, второй, третий.

— Разрешите, господин лейтенант.

Рядом возникла тень. Молодой солдат — Вольф, кажется. Пухлые губы, детские глаза. Он щёлкнул зажигалкой — трофейной, французской — и поднёс к моей сигарете.

— Danke, — сказал я автоматически.

— Битте, — ответил он и замялся. — Господин лейтенант… это правда, что вы были в России до войны?

— Что? — я не понял вопроса.

— Солдаты говорят… — Вольф замялся, переводя взгляд с меня на сапоги и обратно, — что вы знаете этих русских. Что вы понимаете, как они думают.

Я затянулся. Горький дым обжёг лёгкие.

— Они думают так же, как мы, Вольф, — сказал я. — Они хотят жить. Хотят вернуться домой. Хотят, чтобы их дети не плакали по ночам. — Я посмотрел на него. Парню было лет семнадцать. Может, восемнадцать. — А ты чего хочешь?

Вольф открыл рот, закрыл. Потом выпалил:

— Я хочу стать героем, господин лейтенант.

— Герои долго не живут, Вольф. — Я протянул ему сигарету. — Кури. И держись за мной. Понял?

— Jawohl, Herr Leutnant.

Он почти убежал, довольный, что командир с ним разговаривал. А я остался один — с картой, с взрывчаткой, с чужими погонами и с болью, которая начиналась где-то под рёбрами и росла, как раковая опухоль.

Операция «Барбаросса» уже шла.

Утром двадцать второго июня я был в своём теле, в своей стране, в своём времени. А теперь — чужая форма, чужая война, чужая смерть, которая дышит в затылок.

И ни одного правильного ответа.

Только приказ. Только люди, которые на меня смотрят. Только мост, который нужно взорвать или восстановить — я сам ещё не решил, что хуже.

Я затушил окурок о подошву сапога и пошёл к своим.

Час ночи. До рассвета — четыре часа. До того, как русские на том берегу заметят нас — может быть, два.

А до того, как я впервые сделаю выбор, который будет стоить человеческой жизни, — тридцать минут.