Zitate aus dem Hörbuch «Защита Лужина»
Лишь то, что писано с трудом — читать легко.
Эти ноги явно ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они пришли...
У неё было чувство, что она ошиблась дверью, попала не туда, куда метила, но в этом неожиданном мире было хорошо, и не хотелось переходить в тот, где играют в мнения.
У вешалок было много народа, гардеробщицы принимали и уносили вещи, как спящих детей.
Мороз, кстати сказать, был необыкновенный. <...> Безвольная ртуть под влиянием среды падала всё ниже. И даже полярные медведи в Зоологическом саду поёживались, находя, что дирекция переборщила.
Он больше ничего не сказал, так как говорил вообще мало, не столько из скромности, сколько, казалось, из боязни расплескать что-то драгоценное, не ему принадлежащее, но порученное ему. Лужиной, кстати сказать, он очень нравился, именно невзрачностью, неприметностью черт, словно он был сам по себе только некий сосуд, наполненный чем-то таким священным и редким, что было бы даже кощунственно внешность сосуда расцветить. Его звали Петров, он ничем в жизни не был замечателен, ничего не писал, жил, кажется, по-нищенски, но об этом никогда не рассказывал. Единственным его назначением в жизни было сосредоточенно и благоговейно нести то, что было ему поручено, то, что нужно было сохранить непременно, во всех подробностях, во всей чистоте, а потому и ходил он мелкими, осторожными шажками, стараясь никого не толкнуть, и только очень редко, только, когда улавливал в собеседнике родственную бережность, показывал на миг из всего того огромного и таинственного, что он в себе нес, какую-нибудь нежную, бесценную мелочь, строку из Пушкина или простонародное название полевого цветка.
"апельсины", - повторил со вкусом Лужини вспомнил при этом, как его отец утверждал, что, когда произносишь "лимон", делаешь поневоле длинное лицо, а когда говоришь "апельсин" - широко улыбаешься
Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.
Речь его была неуклюжа, полна безобразных, нелепых слов, — но иногда вздрагивала в ней интонация неведомая, намекающая на какие-то другие слова, живые, насыщенные тонким смыслом, которые он выговорить не мог. Несмотря на невежественность, несмотря на скудость слов, Лужин таил в себе едва уловимую вибрацию, тень звуков, когда-то слышанных им.
И может быть именно потому, что она о шахматах не знала ровно ничего, шахматы были для неё не просто домашней игрой, приятным времяпровождением, а были таинственным искусством, равным всем признанным искусствам.
