Zum Hörbuch
Добираюсь до своего кресла и проваливаюсь в полудрему. Шутка ли, почти двое суток без сна. Самолет взлетает, полночь для меня наступит в воздухе, а я уже наполовину в другом месте. Я дома.
Вижу домового Гришку, который крадучись идет вдоль сарая. Ростом он с низкорослого человека, весь покрыт густой черной шерстью. Издали смахнул бы и на медведя, если б не его человеческие повадки.
Гришка – мужик хозяйственный, как говорит про него бабушка. Любит порядок и уважает хороших хозяек, особенно тех, кто готовит с душой и умеет печь вкусный хлеб, и блины, и булочки, и пирожки, и прочие вкусности, от которых чудный аромат на весь дом. К тому же бабушка всегда оставляет Гришке на пробу то кусочек сдобного хлебца, то пирожок, а к нему еще обязательно – блюдце с молоком. Так у нас заведено.
Смотрю на Гришку и вспоминаю, как в детстве мы с ним озорничали. Тогда он так не прятался, как сейчас, и иногда я могла даже разглядеть его глубоко посаженные добрые глаза на лице, заросшем шерстью. Сказать «морда» язык не поворачивается.
С тех пор прошло много лет, и Гришка предпочитает не показываться никому на глаза. Он существо опасливое, осторожное. Так и должно быть. Домовых чаще всего видят только дети, потому как они чего только не увидят, а испугаться им невдомек. Как бы ни было, Гришка уже давно решил, что я выросла, и остепенился, как ему и положено.
Сквозь сон, в котором полуденная жара и я кроме Гришки замечаю еще соседскую курицу, забредшую в наш огород, до меня доносится невнятный женский голос из динамика: «Дамы и господа, мы прибываем в аэропорт Алматы…»
Сознание мое двоится. Понимаю, что идем на посадку, и чувствую, как летающая машина со всей мощью устремляется вниз, очевидно испытывая на прочность пассажирские уши. Однако я очень хочу спать, и видение с Гришкой и курицей не рассеивается, а, наоборот, затягивает меня еще глубже.
Вскоре я уже внутри спальни и ложусь на свою постель. Стало вдруг тихо, и я пытаюсь удобнее устроиться на подушке. Вроде бы это и моя подушка, но какая-то твердая, и щека у меня начинает болеть с той стороны, на которой я лежу. Я вся измаялась и вдруг понимаю, что больше не сплю. Глаза мои еще закрыты, но до меня уже дошло, что справа от моей головы – моя согнутая рука, прижатая к иллюминатору. Она побаливает, оттого что затекла, и, разумеется, не имеет ничего общего с подушкой.
Это все пустяки. Я снова чувствую на себе чей-то взгляд. Это ощущение преследует меня уже целую неделю. Из-за него пять ночей я провела в комнате с включенным светом. Я начинаю сходить с ума из-за бессонницы. И сейчас я абсолютно уверена, что, открыв глаза, ничего перед собой не увижу. Но стоит мне их закрыть, отчетливо ощущаю чье-то присутствие. Если я все же заставляю себя спать, кто-то наклоняется ко мне близко-близко, словно для поцелуя, и мне кажется, что я слышу чье-то дыхание – настолько тихое, что услышать его можно только в звенящей ночной тишине.
Обреченно открываю глаза. Моя тревога сменяется радостью – на меня изучающе смотрит стюардесса, – и в ту же секунду я слышу:
– У вас все нормально? Мы уже приземлились.
– Спасибо. – У меня на лице счастливейшая улыбка, и благодарность я произношу не как дежурное слово, а как выражение глубокой признательности.
Встаю с кресла, на усталом лице стюардессы зажигается ответная улыбка, она освобождает пространство перед проходом и терпеливо ждет, когда я пройду.
Направляюсь к выходу. За мной, подстраиваясь под мой неторопливый темп, бесшумными шажками по мягкому покрытию ступает стюардесса.
В самолете, похоже, ни души. Никогда раньше не доводилось так крепко уснуть и ничего не слышать. Об этом я и думаю, медленно пробираясь между кресел и стараясь не зацепиться обо что-нибудь углами своей громоздкой ручной клади. Вот и выход. Стюардесса прощается со мной и остается в салоне.
Я оказываюсь в рукаве, ведущем в здание аэропорта, – длинном, более-менее широком коридоре. На меня немного давит пустота, никого рядом нет. Хочется поскорее очутиться среди людей. Увесистые сумки не мешают мне, как в самолете, они свободно болтаются по бокам, и я могу двигаться быстро.
До входа в здание остается около десяти шагов. Кто-то пялится мне в спину, я не оборачиваюсь. Там никого нет, говорю себе и не верю. Тот, невидимый, позади меня дышит мне в затылок. Внутри нарастает паника, я убыстряю шаги и чуть ли не забегаю в здание аэропорта.
Мне встречается пожилая уборщица. На секунду оторвавшись от швабры, она бросает на меня недружелюбно-удивленный взгляд. Что я сделала? Ах, да, прошла по только что вымытому полу.
Все равно я рада ее видеть. Незримый наблюдатель исчезает, как только рядом со мной оказывается кто-нибудь.
Выхожу на улицу. Тротуар перед входом занят кучками разнообразного народа: несколько иностранцев приличного вида, пара-тройка каких-то подозрительных личностей, смахивающих на киношных гангстеров, и обычные местные жители.
Алматы одинаково подставляет всем нам нездоровые, душные объятия. Без удовольствия вдыхаю то, что бьет в нос. После Астаны эта газовая смесь воспринимается не как воздух, а как быстро проникающий яд. Вдох-выдох несколько раз, и снова привыкаю к родной отраве.
– Такси, девушка? Куда едем?
Местные «эх, прокачу!» смотрят пристально, ожидающе. Глаз профи моментально распознает пассажиров вроде меня, которых никто не встречает. В разноголосом шуме выделяется позвякивание ключей, крутящихся на пальцах таксистов. Видимо, они изнывают от отсутствия клиентов. Выбираю самого старшего и безобидного на вид дядьку, устало называю адрес.
– Зверева… Компот1, что ли?
– Да, – почти шепчу, забираясь как в спасительную колыбельку на заднее сиденье машины, где расстелено разноцветное лоскутное одеяло.
Оно приятное на ощупь – само толстое, а поверхность гладкая, чуть прохладная. Точно такие же шьет бабушка. В школе на уроках труда мы делали коврики и салфетки из кусочков яркого бархата – синего, красного, зеленого. Мне, криворукой, это нравилось больше, чем шить унылые фартуки и ночнушки.
– Понял. – Лысая голова в тюбетейке кивает, это я определяю по тому, как расправляются и сжимаются складочки на упитанном затылке водителя. И весь вид этого толстяка успокаивающе меланхоличен.
Автомобиль под стать хозяину – салон просторный, по-домашнему уютный: застеленное мягкое сиденье, на боковых окнах вместо тонировки старомодные шторки. Шум заведенного мотора убаюкивает не хуже какой-нибудь монотонной песенки. Я устраиваюсь на удобно разложенном одеяле и прислоняюсь к окну.
Двигатель старенького «мерседеса» всю дорогу тихо урчит. Асфальт главной дороги, ведущей из аэропорта, безупречен – ни трещинки, ни вмятинки. Освещение отличное: исправно горят фонари на стройных столбах вдоль дороги. Ряды их ровные, будто шеренги долговязых солдатиков. Следом за ними непроглядная гуща деревьев – высоких и низких, толстых и тонких, прямых и искривленных.
Когда стоим на редких светофорах, вижу, какие они пугающе-недвижные, столпившиеся у обочины, как темные силы у врат ада. Будто там, в их глубине, скрывается нечто ужасное, терпеливо выжидающее своего часа. Кому грозит эта опасность? Одинокому прохожему, неведомо как очутившемуся возле этого убежища зла.
Даже в два часа ночи движение на дороге тут довольно интенсивное. Тем не менее никто не подумает остановиться у пустых обочин. Здесь рядом нет ни домов, ни магазинов. И это чудовищное нечто дождется момента, когда не окажется на дороге ни одного автомобиля или будет он в недосягаемой дали. Тут оно и протянет свою невидимую, гигантскую, уродливую руку, чтоб утащить несчастного человека в свое логово. Произойдет все быстро, лишь тень прохожего мелькнет у края дороги…
Страсть к нездоровым фантазиям у меня с детства. Мне и сны снились соответствующие. То я летала над полями, которые начинались на окраине города, то лазала в горах, то бродила в заброшенных кварталах, спасаясь от врагов.
Это были не просто монстры или убийцы, это были призраки и духи мертвецов. При этом они были настолько страшны, что казалось, можно умереть от одного на них взгляда.
Много разной нечисти и нежити приходило в мои сны. Они были пугающими, но и интересными тоже. Как сказки, которые я любила. Во втором классе, когда нас принимали в октябрята, родители подарили мне книгу сказок братьев Гримм. Это была замечательная вещь. Кто их читал, помнит, наверное, какие у них жутковатые, но в то же время завораживающие истории.
Мои сны были примерно такого содержания, только вместо чужеземной старины фоном в них выступала моя реальная жизнь. Еще одно сходство было в том, что добро в них всегда побеждало зло. Если же я проигрывала, то неведомые силы, охранявшие меня, просто помогали проснуться в безвыходный момент.
На заднем сиденье такси чувствую себя в безопасности. Спать расхотелось. Смотрю на наручные часы, время – час тридцать. Примерно через полчаса доедем до дома.
Бабушка меня ждет не дождется. Ей бы спать в это время, но она может только прилечь, а потом каждые двадцать минут открывает глаза и вглядывается в циферблат на стене. И так до моего прихода. Тогда она резво встает (а ей ведь почти семьдесят пять), выбегает к воротам и быстро отпирает мне дверь.
Соскучилась я по ней. И по дому. По Дане я тоже скучаю, но сейчас она живет с нами через раз и все больше и больше отдаляется. Чаще я наведываюсь к ней в однокомнатную тесную квартирку в Самале2, чем она в наш общий дом. Она моя сестра, и я ее люблю, как и бабушку, очень сильно.
Эти два человека – мои единственные близкие. Уже пять лет, как не стало мамы. Мы тогда жили все вместе в нашем доме. Он у нас просто огромный: пять комнат, кухня, а еще подвал и чердак. Этот дом был куплен бабушкой еще лет тридцать назад у пожилой русской женщины по имени Фрося. Муж Фроси был немцем, он и создал эту уютную жилую крепость на одной из фруктовых улиц нашего Компота.
Немцы у нас всегда имели славу добросовестных и аккуратных мастеров. Жилище, построенное дядей Герхардом для своей семьи, полностью подтверждает это мнение. Прошло более полувека, но стены, крыша, двери, окна – все в полном порядке. Конечно, без ремонта не обходимся, но за эти годы ничего не покосилось. Несколько лет назад дом снаружи отделали современным материалом, и он преобразился – помолодел, похорошел.
По соседству у нас полно новых роскошных коттеджей. Тягаться с ними по красоте – занятие проигрышное. На их фоне наш дом – приятный старик: благородный, статный, вызывающий к себе интерес.
Гришка, по рассказам тети Фроси, переселился сюда вместе с ней из старенькой деревянной избы, построенной до революции. К тому времени, как начали ее сносить, Герхард полностью закончил строительство нового жилища.
Фрося понимала, что Гришке деваться некуда, и когда уходила, позвала его с собой. Тот, не будь дураком, приглашением воспользовался и вскоре уже начал хозяйничать в новых хоромах на Грушевой, 27 (ныне – Зверева), где благополучно обитает по сей день.
Только Фросе и ее мужу не суждено было прожить здесь до конца своих дней. Их взрослые дети, обосновавшиеся где-то на юге России, настояли на переезде к ним родителей. Так, супругам пришлось продать счастливое жилье, в котором они прожили три удачных десятка лет.
Ох, и переживала же Фрося о том, кому она все передаст. В те времена дом был краше, чем сейчас, просто загляденье и снаружи, и внутри. А еще были двор, сад и, конечно, незримый ни для кого Гришка.
Много было желающих купить просторное, добротное жилье. У Фроси иной раз сердце кровью обливалось, стоило ей представить тех или иных покупателей в роли новых владельцев. Никому она не могла оставить родные стены.
Случалось, находился человек, внушавший доверие. Под конец беседы, рассказав все о хозяйстве, она осторожно пробовала поведать и о невидимом хозяине дома. Реакция была ожидаемая, поскольку Фросе попадались сплошь здравомыслящие люди. Никто ее до конца не выслушивал. Фрося и не настаивала: не хотелось ей дурной славы и на Каблукова3.
Однажды майским днем, в пору расцвета сирени, когда можно найти пятилепестковый цветок, съесть его и загадать желание, во двор к Фросе пожаловали очередные покупатели.
Ворота в те времена запирались редко. Посетительницы, привлеченные объявлением на стене дома, лишь хорошенько толкнули тяжелую входную дверь и очутились внутри.
Хозяйка выглянула во двор, а там – две скромные казашки, по виду горожанки: одна молоденькая, лет двадцати, в крепдешиновом платье и с сумкой-саквояжем, вторая – в строгом бежевом костюме, с элегантной высокой прической и чуть моложе Фроси. «Интеллигентки», – определила она.
Большими сияющими окнами задумчиво смотрел на гостей одноэтажный дом с высокими выбеленными стенами. В фигуристых кирпичных клумбах – ирисы, пионы, розы. Крыльцо широкое, с навесом, резными перилами и низенькими ступеньками, как делали в старину. В тени навеса на голубой расписной скамеечке, поджав передние лапы, расположилась трехцветная кошка. Во дворе постелен асфальт, на котором можно и рисовать, и прыгать – то, что надо детям. Всюду чистота и порядок, как в царстве трудолюбивых гномов.
Чем дольше они тут находились, тем сильнее их очаровывало это место. Казалось, они попали в гостеприимный замок доброй феи, укрытый от посторонних глаз каменным забором.
Гостьям понравился дом. А они понравились Фросе. Она моментально почуяла в бабушке родственную душу. Возможно, этому способствовало то, что последняя выросла среди русских соседей. В общем, дом был пристроен, а вместе с ним – Гришка.
Поскорей бы добраться, пообщаться с бабушкой и – спать. Это и радует, и пугает. Успокаивают две вещи: во-первых, дома я должна быть в безопасности. Во-вторых, я лягу к бабушке, и под ее уютным бочком мне нечего будет бояться. На ночь она читает молитвы. Я много раз видела, как она беззвучно шевелит губами. Вид у нее при этом серьезный, сосредоточенный. Она верит в эти слова и в небесного защитника. Глядя на нее, и я проникаюсь уверенностью, что Всевышний нас хранит. А там, где Бог, нет места дьяволу. Так говорит бабушка.
И все же я уснула в этом «мерседесе». Мне приснилось, что я в степи. На горизонте заходит солнце. По мере того как оно гаснет, мне становится тоскливо, будто я навсегда с кем-то прощаюсь.
На фоне заката вижу женский силуэт. Он движется параллельно уходящему солнцу. Фигурка хрупкая и поникшая, глядя на нее, я чувствую, как у меня щемит сердце. Слышу какое-то заунывное женское пение. Голос чистый, красивый. Слов не разобрать, но понимаю, что мелодия казахская, древняя, современных песен я таких не встречала. Вдруг стало совсем темно, голос смолк. Подул сильный ветер. Он издает очень неприятные звуки: завывание, и плач, и какие-то стоны. Вокруг меня кромешная тьма, и мне боязно. Куда идти – не знаю. Внезапно кто-то берет меня за руку…
Открываю глаза и вижу себя в такси. Рядом сидит… Рахилям! Это моя двоюродная бабушка, умершая неделю назад. Она держит меня за кисть и смотрит как-то… дружелюбно, ласково.
Черный платок, полностью покрывающий голову, привычно обрамляет ее светлое, европеоидное лицо. Она такая же, какой была при жизни. Все то же темное старушечье одеяние. Изумленно смотрю на нее и торопливо выдергиваю руку из-под ее ладони. Она у нее на удивление теплая и сильная, но Рахилям не пытается меня удержать. Лишь взирает на меня спокойно и внимательно, будто уверена, что я никуда не денусь.
– Бисмилла4!.. – шепчу я в панике.
О, меня, наверное, трудно назвать мусульманкой. Я не читаю намаз, редко бываю в мечети и, честно говоря, не знаю никаких молитв. Но это слово я выпаливаю без раздумий. Отчего-то верю, что в нем – мое спасение. Истово повторяю его до тех пор, пока Рахилям не начинает потихоньку исчезать. Значит, действует. Мое сердце бешено колотится, на ладони – все еще ощущение тяжести от пальцев покойницы… Тут я открываю глаза по-настоящему и понимаю, что мои губы все еще нашептывают заветное слово, «мерседес» припаркован у обочины и встревоженный таксист хлопает меня по руке.
– С тобой все нормально? – интересуется дядька. – Устроила переполох! – Видя, что я проснулась и все в порядке, его лицо снова делается добродушно-спокойным. – Кричала: «Бисмилла! Бисмилла!» (Кричала?) Я уж подумал, что ты не в себе. Пришлось остановиться и проверить… – Облегченно улыбается. – Надо же, какие тебе сны снятся! Кошмар, да?
– Кошмар, – согласно киваю.
Прихожу в себя, смотрю в окно, пока таксист заводит машину и неторопливо трогается. Там, в глубине застывших темных деревьев, может померещиться все что угодно. Вглядываюсь, но, разумеется, ничего не вижу.
В самом деле, какая глупость. Не Рахилям же там прячется. Эта женщина на кладбище, упокой Господь ее грешную душу, как сказала бы бабушка.
Хотя, кто знает, возможно ли это для такой души, как у Рахилям. Не мается ли она теперь, не находя пристанища там, где ей положено.
Ее дом стоит через несколько улиц от нашего. Кажется, сейчас в нем живет ее внучатая племянница – внучка сестры ее покойного мужа. Видела ее на похоронах – симпатичная светловолосая девушка по имени Аида, моя ровесница. Слышала, она там поселилась не одна, а со своим парнем или женихом. И как ее угораздило? Я бы ни за что не согласилась перебраться в жилище покойницы. И дело не в том, что она скончалась, а в том, кем была Рахилям при жизни.
Последние лет двадцать, а то и больше бабушка с ней не общалась. А ведь когда-то радовалась тому, что переезжает поближе к сестре. Но это было еще тогда, когда у Рахилям был жив муж и она вела обычную, нормальную жизнь. Я этого времени уже и не помню.
В моих детских воспоминаниях она уже была старухой в черном, к которой мне было велено никогда не приближаться. Память хранит эпизоды, когда я с другими детьми играю на улице, но, только завидев фигурку в черном, опасливо жмусь к Дане или пытаюсь спрятаться за дерево. Несмотря на все предосторожности, как-то раз мы столкнулись с ней лицом к лицу.
Мне было лет восемь или девять. Все летние дни напролет, когда детей не удержишь в четырех стенах, мы с подругами бродили по округе. По нашим хорошо изученным улочкам, где нам были знакомы все люди, собаки и разные мелочи, вроде большой жестяной банки из-под халвы, наполовину увязшей в земле у соседских ворот.
Одна из таких улиц была центральной в нашем Компоте. По ней было приятно пройтись: широкая, заасфальтированная, щедро обсаженная с двух сторон деревьями, дающими тень. Изредка по ее проезжей части проносились машины. Мне больше всего запомнились движущиеся с грохотом грузовики, обдававшие запахом бензина и солярки.
В тот день нас было трое: я и две мои подруги. Мы не спеша шли в гору, болтая о том о сем. Впереди был небольшой пригорок, за которым начинался спуск, а после снова подъем.
Вдруг мне захотелось раньше всех взбежать на эту вершину. Мы почти приблизились к ней, и тут я рванула, что есть мочи. Стремглав очутилась на верху и чуть не сбила поднимающуюся туда с противоположной стороны Рахилям!..
Я успела затормозить ровно в ту минуту, когда мой лоб мягко соприкоснулся с тесным рядом крохотных пуговиц на ее блузе. Подняв голову, я увидела над собой ее лицо. Она выглядела строгой, но не очень удивленной в отличие от меня. Неодобрительно покачала головой:
– Что же ты несешься сломя голову, дитя?
Голос Рахилям был обманчиво приятным и молодым, не соответствующим ее внешности рано состарившейся женщины. А еще она назвала меня «дитя». Помнится мне, так обращалась к детям ведьма в сказке про Гензеля и Гретхен.
Я молчала, боясь навлечь гнев старухи какими-нибудь не теми словами (для меня она была очень старой, хотя тогда ей было всего около пятидесяти).
– Ты будто онемела, – насмешливо и чуть свысока произнесла она.
Потом, смягчившись, она стала разглядывать меня со скрытым любопытством. И хотя строгость уже успела исчезнуть с ее лица, от нее по-прежнему веяло чем-то чужим и холодным.
Рахилям полезла в карман юбки и вытащила оттуда сложенный квадратиком носовой платок:
– На, утри пот со лба. Смотри, как волосы слиплись.
Она протянула руку, и мне ничего не оставалось, как взять у нее эту вещь. Мои пальцы слегка дрожали. Крепко зажав ими расправившийся кусок ткани, я смело провела им чуть выше бровей. Умирать – так храбрецом, думала я. Наверняка это не простой носовой платок. Видимо, старая ведьма давно караулила, чтобы подсунуть его кому-то вроде меня…
Рахилям и впрямь выглядела довольной. Она улыбалась. И хотя при этом от нее не исходило никакого тепла, вид ее не казался таким пугающим, как минуту назад.
Мне уже было все равно. Я чувствовала себя так, словно только что получила смертоносный укус вампира. Или приобрела тайный злосчастный недуг, который никто не в силах вылечить. Что теперь со мной будет?..
Неожиданно она нахмурилась:
– Ты хоть разговаривать умеешь?
– Умею. Спасибо.
Я возвратила ей платок.
– Ты же воспитанная девочка, поэтому должна отвечать, когда взрослые тебя о чем-то спрашивают. Впредь не забывай, – зачем-то наставляла она.
Что ей теперь до меня? Ведь она свершила свое худое дело. Отчего, торжествуя, не отправляется прочь?..
Казалось, Рахилям расслышала мои мысли:
– Ты растешь красивой, Сана. А мне надо идти.
Она положила ладонь мне на плечо. Это был дружественный жест, но, поскольку, принадлежал он Рахилям, мне было страшно. Словно угадав, она отняла руку, бросила на меня внимательный взгляд, но ничего не сказала. Кивнула головой в знак прощания и быстро спустилась с пригорка.
Я проводила ее глазами. Хорошо запомнила, во что, она была одета. Черная шелковая блуза с пуговицами, длинными рукавами и манжетами, расклешенная юбка по щиколотку того же цвета и косынка на голове. Тогда она еще не забирала волосы полностью под платок. Во всем остальном ее вид почти не изменился до последних дней.
Считалось, что она носит траур по мужу. Для меня же ее облик отнюдь не казался выражением скорби. Ее темные одеяния воспринимались мной лишь как зловещий символ ее связи с далекими от добра силами.
– Сана, эта ведь твоя бабушка? – спросили подбежавшие подруги.
– Нет. Моя бабуля живет со мной.
– Но разве она не сестра твоей бабули? – не унималась самая маленькая, но самая настырная из подруг – семилетняя Юлька, шкода и задира с неизменными жидкими косичками.
– Да какая разница? – вскипела я. – Пусть она хоть дьяволу сестра и провалится в огненную геенну! – заключила я с важностью.
Подружки захихикали.
Это были, конечно, не мои слова, а нашей соседки, веселой и казавшейся мне очень молодой Веры (или Верунчика), которой давно перевалило за сорок. Наверное, не обошлось без магии, потому что рядом со своим мужем, который был моложе ее лет на десять – двенадцать, Верунчик казалась чуть ли не девочкой.
Черноволосая, востроглазая, с гладкой, чуть смугловатой кожей, крутобедрая и энергичная, с интересным говорком (имеется в виду буква Г), яркая Вера и по сей день для меня – олицетворение всей Украины. Вообще, она женщина образованная и начитанная, по профессии библиотекарь, естественно, пользуясь служебным положением, много читает и много чего знает.
К тому же наша соседка – добрая ведьма. Ну, не то чтобы классическая, вроде тех, что описывал Гоголь, но некоторые ее занятия тому соответствуют. Она умеет превосходно гадать, моментально избавляет от всяких болячек, вроде ячменя на глазу, фурункулов и т. п., а также колдует по мелочи. Однако я уверена, что Вера не посещает шабаши, не умеет оборачиваться никаким животным и использует метлу только по прямому назначению.
Когда я была школьницей старших классов, она пару раз помогла мне успешно сдать экзамены при помощи магии. Это были самые сложные для меня предметы: алгебра, геометрия и физика.
Вера дала мне бумажку с заклинанием, которое я должна была три раза повторить про себя, перед тем как зайти в кабинет экзаменатора. Не особо надеясь на волшебство, я сделала все точь-в-точь, как она велела. Произнесла заветные слова, а еще приложила два раза ладонь ко лбу и один раз – к губам. Честно говоря, проделывая все это, я готова была расхохотаться. От дальнейшего безудержного смеха меня сдерживало лишь приближение пугающего испытания по математике.
После этих манипуляций (о чудо!) нервы мои сразу успокоились. Я уверенно подошла к столу и вытащила нужный мне билет! Всего их было тридцать. Это был один из пяти, отлично подготовленных мной. Ответы по остальным двадцати пяти я бы точно завалила.
Вот такая наша Верунчик. Про Рахилям она частенько говорила, что черти в аду будут жарить ее на самой большой сковородке да на самом сильном огне.