Buch lesen: "Овсяной оборотень"
Глава 1. Красный велосипед
Аня провела рукой по тонкому речному льду, сметая снег. На оголившемся ледяном стекле остался кровавый след. Мутная вода под ним бурлила, пузырилась, кипела. Девочка со всей силы ударила ладонью, пытаясь разбить лёд, но тот, хоть и был тонким, не поддался. Она ударила снова. С илистого дна, откликаясь на удары, начало подниматься что-то маленькое, грязное.
«Фарфоровая кукла?» — удивилась Аня и продолжила колотить и скрести лёд, ломая ногти и сдирая пальцы в кровь.
Кукла металась вместе с водой, билась с той стороны, трескалась и крошилась. От очередного удара с кукольного лица откололся кусок щеки, обнажая искусно выполненные фаянсовые мышцы и сухожилия. Короткие светлые волосы извивались змеями.
Аня присмотрелась, и сердце сжалось, кирпичом продавливая грудную клетку. «Это мальчик?»
— Эй! — крикнула она. Голос эхом разнёсся над ручьём. Испуганные вороны взлетели с веток. — Эй! Кто ты? Да кто ты?! — завопила она ещё громче, силясь перекричать зловещее карканье, и ударила по льду кулаком.
Кукла открыла глаза.
«Синенькая юбочка, ленточка в косе-е…» — зашипел радиоприёмник, внезапно поймав волну. Аня подпрыгнула, проснувшись на переднем сиденье «девятки».
— Разбудило? Выключить? На этой дороге всегда так — то ловит, то нет. Из-за холма вывернем, нормально ловить начнёт.
— Да нет, оставь, — проворчала Аня, вытирая холодный пот со лба.
— Скоро приедем. Ты чего? Опять кошмар?
— Нет, пап, всё хорошо, давай окошки откроем, жарко.
***
Аня поднялась на второй этаж облезлого деревянного дома и распаковала спортивную сумку. В этой комнате раньше жил её отец, с рождения и до переезда в город на Неве после поступления в «Муху». Рисовал он всегда хорошо, правда, в основном пейзажи, насмотревшись на холмы и траву в родных степных краях. Академические дисциплины давались ему хуже, хотя по этому поводу он никогда не грустил, ведь истинной его страстью стала керамика. Точнее, она была его истинной страстью вплоть до встречи с Людмилой. И вот, отметив небольшую студенческую свадьбу, весело пробежав по Поцелуевому мосту, выждав пару лет, чтобы «встать на ноги», в жизни их молодой семьи появилась Аня.
Поначалу Волковы жили в небольшой квартире в панельном районе, а затем перебрались в центр, во многом благодаря стараниям и заработкам мамы Ани. Страстью Людмилы никогда не были ни муж, ни дочь. Увлечённая политикой и карьерой, она редко бывала дома, ломая стереотипы о том, что главным добытчиком должен быть мужчина. Но Аню и её отца это не смущало. Нельзя сказать, что семья их была несчастливая, хоть соседи и смотрели косо, да и одноклассники посмеивались. Всё было хорошо. Было. До того зимнего дня, когда, вернувшись после секции плавания, в квартире на одном из центральных островов двенадцатилетняя Аня услышала телефонный звонок.
Она все чаще задумывалась о том, какие страшные события запомнились ей из раннего детства. Она тонула в ручье. Она разбивала голову, упав с паутинки во дворе. Столько крови, текущей по лицу и футболке, она ни до, ни после не видела. И ужас в глазах смотрящих на неё детей, её подружку даже стошнило.
Вспоминались и просто жуткие моменты. В городе тогда было неспокойно, и сообщения из криминальных сводок заставляли детей всем двором бежать и смотреть скорее, что же приключилось. Аня видела и дырки от пуль в стенах домов-колодцев, и ржавые хлипкие каталки с накрытыми простыней телами, но даже это всё она бы не отнесла к очень уж плохим воспоминаниям. Но тот звонок…
Сначала он показался всем отличной новостью. Любой заплясал бы от радости свой победный танец, а её отец именно так и сделал. И вот, вместе со звонком от куратора галереи современного искусства, в жизнь двенадцатилетней Ани Волковой ворвался «чужой успех». Это стало страшным сном наяву. Страшнее даже тех кошмаров, что снились ей почти каждую ночь. Ведь теперь Аня росла в семье с двумя успешными родителями. И, казалось бы, это счастье, но нет. Аня чувствовала себя самым ненужным существом на планете, в этой новой жизни родителям всегда было не до неё.
«Ну ты же уже не маленькая, сама понимаешь».
«Это же для того, чтобы у тебя всё было».
«В нашем детстве вообще ничего такого не было, а сейчас вон смотри, закончится выставка, придёт гонорар, что захочешь тебе куплю! Хоть пони! Нет, ну я серьёзно, Волчонок, хочешь пони?»
И если с самого рождения Аня привыкла видеть маму только по утрам, когда та спешила на совещания, собрания — «сегодня в штаб», «наблюдателем», «завтра поездка с председателем в область», — то смириться с отсутствием отца было сложнее. Квартира стала пустой. И тихой. Иногда заходила бабушка, но и эти визиты были недолгими, здоровье у неё хромало. А потом настал май.
Все одноклассники с упоением ждали прихода этого предвестника лета, пролетающего в одно мгновение месяца, ведь вот, неделя, две и «Ура! Каникулы!» Все, но не Аня.
В понедельник вечером младшая Волкова сидела одна на кухне, доедая пюре с сосисками, которое она научилась очень вкусно готовить. Слишком тихо. От яркого света майских вечеров, готовящихся стать белыми ночами, в углах потолка точно сгущалась темнота. Слишком тихо и темно. На столе стояли две тарелки, накрытые плёнкой. Аня не верила, что кто-то из родителей явится на ужин, но убирать еду в холодильник не хотелось. Надежда — самый жестокий из ядов, с этим её «ну а вдруг?!».
Но «ну а вдруг» не случился во вторник, как не случился и в среду. В четверг утром Аня ненадолго встретилась с мамой на кухне и, получив наличных и сухой, словно птичий клевок, поцелуй куда-то в макушку, осталась одна доедать завтрак и собираться в школу. Аня злилась сама на себя, ведь даже этому нелепому поцелую она обрадовалась.
— Словно объедки мне кинула, а я и счастлива, — пнула она жестяную банку, с грохотом покатившуюся по двору.
В последнюю пятницу мая Аня, как обычно, вернулась домой ближе к вечеру, после плавания и художки. Провернув ключ в замке, она с порога унюхала мамину стряпню и услышала папину дурацкую любимую песню, доносившуюся из кухни.
«Неужели Новый год вдруг настал?» — подумала она и на всякий случай посмотрела в зал, на место, где в углу каждый год ставили ёлку. Но это была обычная майская пятница, за окном уже совсем по-летнему плыли облака, обрезаясь карнизами двора-колодца точно рамкой.
— Почему вы оба здесь? — Аня застыла в дверном проёме кухни. Мама прыснула, подавившись вином, а папа заливисто расхохотался.
— Здороваться не учили? Это что за вопросы такие? Потому что мы оба тут живём, — рассердилась мама.
— Да?! Не похоже. — Аня кинула рюкзак на пол и, стуча пятками, зашла на кухню.
— Волчонок, не язви, мама вон вином всё залила, — рассмеялся отец, как всегда стараясь сгладить углы, за что получил сразу два недовольных взгляда.
— Ой, не начинай, — переключилась на него жена, — не всё! Уже и пару капель пролить нельзя. Ань, садись, бери котлеты на сковородке, на столе салат.
Уплетая за обе щеки вкуснейшие котлетки, Аня уже размечталась, что тот звонок был чьей-то злой шуткой, и теперь всё наладится, и они вот так будут ужинать дома, каждый день, все вместе. Как вдруг отец сказал:
— Мы тут посовещались, сверили наши расписания и бабушку ещё спросили, в общем, Волчонок, я знаю, ты, конечно, не любишь там бывать, но на каникулы придётся поехать к дедушке в деревню. Мамы полтора месяца не будет в городе, а я неделю тут, неделю там — по всему Поволжью выставки.
— А? Как это? К деду? Без тебя? И что мы там с ним вдвоём будем делать? — опешила Аня, со звоном уронив вилку на стол.
— Нет, подожди, почему без меня? На машине с тобой поедем, и я между выставками приеду, уже прикинул маршруты и даты, там не слишком далеко. На пару дней буду заезжать, а в августе и на неделю получится. Порыбачим, в речке покупаемся, да, Волчонок?
— Ма-ам, нет, ну пожалуйста! Почему мне нельзя тут остаться? Я справлюсь! До этого же справлялась,— умоляюще уставилась Аня на маму.
— Нет, Ань, — твердо отчеканила та, — то ты полдня в школе, а после школы секции, а на каникулах что? В квартире будешь всё лето сидеть? Или одна, как шпана какая-то, по дворам слоняться? Ну уж нет. Да и дедушка рад будет.
— А день рождения? В июне же день рождения, вы приедете? Или что, его тоже вдвоём с дедом отмечать? — почти визжала Аня.
— Так у тебя же там были какие-то друзья? Вот их и позовёшь. Папа, скорее всего, приедет, а я очень постараюсь, — мама попыталась выжать из себя весь примирительный тон, на который была способна. Но Аню это совсем не подкупило, скорее наоборот.
— Какие-то друзья?! — продолжила ныть она. — Мам, я их в последний раз видела, когда мне было пять! Я уже и не помню никого.
— Ой, не начинай, две недели будет, перезнакомишься со всеми, — отмахнулась она и, опустошив залпом бокал, со стуком поставила его на стол.
***
Аня пнула спортивную сумку под кровать. С первого этажа доносился хохот дедушки и глупые шутки папы. «Перезнакомишься со всеми, конечно…» — съёрничала она книгам и кассетам, с грохотом рассыпавшимся по столу. Кроме чтения и музыки, никаких занятий придумать она не смогла.
— И чем это лучше лета в квартире? Там хотя бы с одноклассниками можно было бы погулять. И телевизор ловит.
Отец уехал рано утром. Аня радовалась, что хотя бы додумался разбудить её, чтобы попрощаться, но позавтракать вместе отказался. Собрав бутербродов и термос чая, он прыгнул в машину и укатил по просёлочной дороге, поднимая пыль.
И всё застыло.
Первая неделя лета тянулась бесконечно. Дедушка в основном молчал, раздавая редкие невнятные указания. Не ощущалось, что ему нужна какая-то помощь, и Аня думала, это потому, что он давно жил один и привык всё делать сам. Он лишь единожды поинтересовался у Ани, как много им задали на лето и справится ли она самостоятельно, и, услышав положительный ответ, пробубнил что-то в духе: «Ну вот этим и занимайся».
На третий день, не в силах слоняться по дому и участку без дела, Аня откопала в сарае старый бабушкин велосипед. Постаралась отмыть его от ржавчины и грязи. Дед, вернувшись с дальних огородов на обед, помог смазать цепь, перекрутить сиденье и накачать колёса. И весь оставшийся вечер Аня каталась вокруг дома по песчаной тропинке, стараясь совладать с этим капризным железным монстром. По росту он был великоват, руль не слушался. В городе своего велосипеда у неё уже несколько лет как не было. Она с грустью вспомнила бежевый детский велосипедик, на котором каталась в начальных классах, и, в очередной раз еле войдя в поворот, решила закатить облезлого монстра обратно на участок. Дедушкин пёс облаял её у калитки.
— Цезарь! Фу! Да я это, я, — ворчала Аня на короткошёрстную дворняжку. В роду у этой собаки точно были борзые. Ладно сложенный, совсем ещё молодой пёс прыгал вокруг, пытаясь закинуть лапы Ане на плечи.
— А ты чего только вокруг дома катаешься? — Дедушка отточенным движением схватил пса и защелкнул цепь на ошейнике.
— А можно дальше уезжать? — удивилась Аня. Дед поднял бровь. — Ну, то есть я даже и не знаю, куда на нём поехать.
— Это в городе у вас везде машины и люди злые…
— Дедуль, да не злые там люди.
— Может, и так, просто много их, а тут, куда глаза смотрят, туда и катайся, никто тебе ничего не скажет и не сделает, а если попробуют, то я им ух! — дед погрозил кулаком куда-то в сторону лесов, точно там могли скрываться воображаемые обидчики. — Так что не бойся. Природа вон какая красивая, чего вокруг дома-то колесить?
— Да я и не боюсь, — как-то виновато пробубнила она, опасливо покосившись на овсяное поле, начинавшееся за забором. Поймав её взгляд, дедушка вытащил из-под растянутой футболки что-то маленькое, блестящее, на серебряной цепочке, и повесил внучке на шею.
— Оберег, чтобы ничего не боялась, — улыбнулся он.
— Дедуль, да не боюсь я! А что это?
Аня рассматривала монетку, подняв её двумя пальцами на уровень глаз. Через дырочку в центре была продета цепочка, а обе стороны украшали цветы, завитки и непонятные надписи, совсем непохожие на обычные цифры.
— Да привезли когда-то давно, может, из Китая или из Японии, кто их там разберёт, эти черточки. Не знаю. Это бабуля твоя носила. Любила цветы на ней.
— Спасибо, — кивнула Аня, пряча подарок под одеждой. — А не жалко? Ты же теперь, получается, без оберега останешься.
Дед расхохотался, и Аня поджала губы, собираясь обидеться, но он потрепал её по голове. Было больно. Силу дед рассчитывать совсем не умел, но Аня отчего-то воспрянула духом.
— Чего это мне для внучки что-то жалко должно быть? Вот насмешила! А завтра ты давай до Рейнеке докатись, Тима уже спрашивал, почему к ним не заходишь.
Аня вспомнила, что в детстве летом играла с Арсением и Тимофеем. Мальчишки с очень странной фамилией. Она тогда ещё думала, что Волковы — это необычное семейное имя, но, приехав к деду, обнаружила в соседях Шмидтов, Гоферов, Миллеров вперемешку с Петровыми, Ивановыми и Соколовыми. Но даже среди них «Рейнеке» звучало как шутка, как какое-то выдуманное, ненастоящее слово. Тима обиделся на Аню, когда она в первый раз озвучила ему свои мысли. Дед же сказал, что это их бабка стращает, мол, потомки великих мукомолов и основателей деревни.
— Но это глупости всё какие-то, уже при Союзе не было здесь никакой мукомольни, всё порушили вместе с церквями, а большинство немецких фамилий, живших в степях ещё с Екатерининских времён, разбежались, сменились или обрусели. Но есть и те, кто остались, пережили. И теперь гордятся ими отчего-то чрезмерно. Но ты перед Тимофеем извинись, негоже над чужими именами смеяться, он же его не выбирал. Мальчик он добрый, сразу простит.
И Аня извинилась.
Вот и всё, что она помнила про соседей. А ещё, что Тима постоянно вредничал и отбирал её игрушки. Но тогда ей было пять. А сейчас? Просто приехать и позвать кататься?
— Как-то неудобно.
— Да отчего ж неудобно-то? Велосипед есть, погода вон, сказка — ни жары, ни дождей. Ты только утром рано не заезжай, там пацанята отцу помогают с хозяйством, а после полудня шатаются по деревне без дела, хоть тебя с собой возьмут.
— Мама таких шпаной называет.
— Ну маме твоей виднее, конечно, да. Здесь дети — это просто дети. Чего дома сидеть, когда на велосипеде на речку можно съездить?
Тима узнал её сразу. Ане даже стало как-то спокойнее от его болтливости и дружелюбия. Он вырос в красивого парня, вытянулся на голову выше, и рядом с ним Аня выглядела как ученица начальных классов. В школе она всегда стояла одной из последних в линейке на физре, а теперь и вовсе ощутила себя мелюзгой. А вот Сеня, младший брат Тимофея, был не сильно выше Ани, он вырос скорее вширь, хотя и толстым назвать его язык не поворачивался. Тима как-то сразу ляпнул: «Сейчас наш крепыш подойдёт и поедем», и, наверное, «крепыш» и было лучшим описанием Сени. А ещё, в отличие от брата, Арсений не был болтлив и каждый раз, когда открывал рот, говорил какие-то гадости. Аня сочла его врединой.
Но через несколько дней поменяла своё мнение, когда на подъезде к дому Рейнеке её облаяла стая бродячих собак, и Сеня выбежал на помощь. Он шумел, кричал, кидался в них камнями и палками, ни разу не попал, правда, но собаки, гавкая, разбежались, поджав хвосты.
— Ну ты и мазила! Спасибо, что помог, — улыбаясь, поблагодарила Аня, закатывая велосипед на лужайку их дома.
— Ничего не мазила! Я же тебе не живодёр какой-то, собак калечить. Зачем? Припугнешь и разбегутся. В тебя бы камнем точно попал, — съехидничал он и получил за это подзатыльник от подоспевшего Тимы.
— Опять шавки эти прибежали?
— Ага, сколько не гоняй, возвращаются.
— Ты, Ань, не обращай внимания на его слова, — чуть позже оправдывался за брата Тима. Они втроём добрались до маленького пляжа у шустрой ледяной речки. Сеня сразу полез кататься на тарзанке, привязанной к склонившейся над водой старой ветле.
— Он камнем в меня грозился кинуть, — Аня сделала обиженный вид. Но она скорее притворялась перед Тимой. Она нисколько не злилась на Сеню, наоборот, ей даже понравилось, что тот не стал обижать собак. Больше всего она не любила мальчишек, издевавшихся над слабыми.
— Да это он шутил, конечно! Говорю же, крепыш иногда перегибает, тем более с девчонками разговаривать не умеет совсем. Хотя мама говорит, что он животных больше, чем людей, любит. Но я думаю, это не так.
Сеня с кучей брызг плюхнулся в ледяную воду, исполнив двойное сальто, показавшееся Ане уж очень неуклюжим, отчего она в голос расхохоталась. Он вылез из речки весь трясясь, с посиневшими губами, и, обиженно зыркнув на смеющуюся Аню, снова полез на тарзанку.
— А что это за собаки были? Они часто к вашему дому прибегают? — спросила Аня, поглаживая лист мать-и-мачехи, всё загибавшийся обратно.
— Ай, да это цыганские, они встали с той стороны, за асфальтовой дорогой.
— Где? Там, где поля с подсолнухами?
— Ага, чуть туда дальше, где лесок за полем начинается.
— И чего они там делают?
— Живут, — пожал плечами Тима, наблюдая, как его младший брат снова выбирается из воды.
— В лесу? — удивилась Аня. До этого она видела цыган только на вокзале и прилегающих к нему улицах. И это были в основном женщины с маленькими детьми, предлагавшие погадать по руке.
— Да нет, не в лесу, у них там и палатки, и трейлеры, и даже генератор свой есть! Передвижной городок.
— А что они здесь делают?
— Да ничего особенного. Работают, торгуют, меняются. Вон несколько человек к бате моему устроились на две недели с полем помогать. К Соколовым тоже прибились, старый дом им ремонтируют. Тётки их потолок в школе помогают белить. А как закончатся подработки, уйдут куда-нибудь, в Карамыш или в Полевку дальше поедут, кто их знает. Долго летом они не стоят.
***
Вторая неделя лета тянулась не так грустно и уныло, как первая, отчасти благодаря Тиме и Сене, а отчасти потому, что Аня наконец-то договорилась с дедушкой об обязанностях. Ей доверили заботу о кроликах и курах, а также они с дедом разделили готовку, и Ане выпало готовить ужины по пятницам и выходным. В отличие от прошлых приездов к деду, в этот раз ей нравилось жить в его доме. Хотя, скорее, ей нравилось, что больше не приходится ужинать в одиночку. Завтраки она пропускала, так как дед просыпался слишком рано, а обедала обычно либо в доме у Рейнеке, либо вместе с мальчиками ела бутерброды на берегу реки или на вершине холма. Каждый день они катались куда-то в новое место. Ребята будто разработали план показать Ане за лето все интересные места в округе, хотя и отрицали существование такого плана.
Заканчивалась вторая неделя лета, а Аня так и не научилась справляться со старым бабушкиным велосипедом. Падение за падением, на локтях и коленках уже не осталось живого места. Сегодня, например, во время поездки на дальнее озеро, Аня кубарем свалилась в ветловом лесу. Когда вечером она вернулась домой к ужину, дед усадил ее в кресло, согнав недовольного серого кота, а потом, обречённо вздохнув, вытащил ветку, застрявшую в её волосах, и привычным движением достал перекись.
— Ты это, немного потерпи ещё. Два дня же осталось до дня рождения, — извиняющимся тоном пробубнил он. — Бабулин велосипед, конечно, не по тебе сделан.
— А причём тут мой день рождения?
Дедушка охнул и замолчал.
— Знаешь что-то? — Аня сузила глаза, точно хищная птица.
— Да чего мне там знать?! Ляпнул просто, не подумав.
— Точно знаешь что-то! Папа приедет? Он тебе что-то говорил?
— Да не знаю я ничего! Любопытной Варваре… — дед схватил Аню за нос, она услышала зловещий хруст, но всё равно весело рассмеялась.
— Так я тебе и поверила! — захохотала она и побежала переодеваться перед ужином. — Он сказал, что велосипед подарит? — перегнувшись через перила, продолжила она приставать к деду на расстоянии.
— А ну кыш! Ты чего, кошка так любопытствовать? Иди давай переодеваться и ужинать.
Аня плюхнулась на кровать. Так хотелось новый велосипед, лёгкий и удобный, чтобы наконец-то утереть нос Сене, постоянно кружившему вокруг неё, словно она улитка какая-то. Вынув из рюкзака плеер, она поставила на зарядку аккумуляторы и разложила кассеты на столе. Тима предложил скататься завтра после обеда до лагеря цыган, туда собиралось несколько взрослых и ещё пара деревенских детей. Цыгане готовились сниматься со стоянки и устраивали мини-ярмарку на прощание.
— Ты лучше у них ничего не меняй. Все поломается быстро, — ворчал дед за ужином. — Но вот кукурузу они вкусно на мангалах пекут, попробуй обязательно. Денег много с собой не бери. Вообще лучше с собой ничего не бери. На, — он высыпал мелочь на стол, — на попробовать вкусненькое хватит, а всякого хлама в сарае и так навалом.
Позже, ворочаясь в кровати, Аня ругала отца на чем свет стоит, ведь накануне отъезда она спросила, нужны ли ей будут карманные деньги, на что папа сказал, что там их некуда тратить: единственный магазин — хозяйственный, а денег на еду и всякие нужды он передаст деду. Послушав его, Аня оставила свой кошелек с накопленными за праздники и дни рождения деньгами в квартире. Почему же он не сказал, что существуют ярмарки и местные праздники? Может, он и сам о них не знал? С этими мыслями она и заснула.
С утра, одевшись в джинсовые шорты и немного подранную после многочисленных падений темно-зелёную футболку, Аня сгребла мелочь со стола в поясную сумку и выкатилась на велосипеде до условленного места. Тима и Сеня уже ждали её, а с ними несколько местных мальчишек и девчонок. Одеты все были в рубашки поверх маек, а на Сене, несмотря на жару, красовались «парадные» цветастые спортивки. Девочки, к ужасу Ани, все были с подведёнными глазами и накрашенными ресницами. Одна была в сарафане и джинсовом пиджачке, вторая в футболке с «Титаником», заправленной в обтягивающие черные капри. А по наряду третьей сразу становилось понятно, что она их предводительница.
— Ну привет, городская. Я Олеся, а ты? — Она надула пузырь из розовой жвачки и лопнула его с громким щелчком. На ней была самая короткая юбка, которую Ане только доводилось видеть, и глянцевая олимпийка в белую и оранжевую полоску. С розовым блеском на губах и слипшимися ресницами она выглядела лет на двадцать, хотя была ровесницей Тимы или чуть старше.
«Пятнадцать, не больше», — решила Аня.
— Я Аня, — всё ещё пытаясь определить возраст Олеси, неохотно представилась самая неопрятная из всех городская девочка.
После нелепого приветствия все попрыгали по велосипедам и понеслись по холмам к асфальтовой дороге. Аня отставала. Сначала она даже позлорадствовала над тем, как такие расфуфыренные девочки будут поспевать за ними, но через пару минут осознала, что местные со своими велосипедами на короткой ноге. Олеся же могла дать фору всем мальчишкам и умудрялась это делать в своей до ужаса короткой юбке. Аня грустно выдохнула и только пыталась не отставать слишком уж сильно.
— Как же я хочу новый велосипед, — бубнила она себе под нос, задыхаясь на подъёме по холму, потеряв всех из виду.
— Забралась? — улыбнулся ей Тима на вершине. Остальных нигде не было видно.
— Оставили дожидаться городскую? — проворчала Аня, уперевшись взглядом куда-то в траву.
— Неа, сам вызвался, — просиял он. — Велик твой, конечно, просто отстой.
— Да уж, спорить не стану. — Тима легонько толкнул Аню плечом. — Далеко ещё до асфальта? Не могу больше!
— Да вон он, считай, приехали уже. Давай, давай, «городская», — рассмеялся он. — Не отставай, а то нам с тобой кукурузы не достанется. — И, прыгнув на велосипед, понёсся в сторону дороги.
— Как же я хочу новый велосипед! — крикнула Аня, прокручивая застрявшую педаль и забираясь на своего обшарпанного монстра.
В дальнем углу летнего неба, где-то за лесом, тонкой полоской ютившимся на горизонте, собирались тёмные облака. Вдали еле слышно громыхнуло. Легко крутя педали по ровному асфальту, Аня оглянулась, и в лицо ей подул прохладный ветерок, прогоняя предгрозовой зной.
«Чем-то сладким ветер пахнет, хорошо так», — подумала она и налегла на педали, догоняя Тиму.
— Смотри! Там дождь собирается!
— А? Да нет, стороной обойдёт. Вон, наши уже все здесь.
Они подъехали к велосипедам, брошенным вповалку на траве у тропинки, и, оставив свои там же, зашли в цыганский городок. Отовсюду доносилась весёлая музыка, напоминающая индийские мотивы; буквально у каждой палатки стоял магнитофон, и звуки сливались в какофонию. Местных оказалось больше, чем изначально говорил Тима. Кто-то переворачивал мясо, кто-то копался в горах одежды, разложенных на картонках. Дети бегали с самодельным самолётиком в окружении стаи гавкающих собак. Аня увидела дедушкиного друга, который сидел на пластиковом ящике, приспособленном под табурет, рядом с цыганским старичком и что-то забористо обсуждал, разливая по стопкам жижу из общей фляги и чокаясь.
— О! Так это же Анна Григорьевна! — кинулся он к ней и усадил на ящик-табурет. — Ну, Яков Иванович, скрывал от нас такую невесту! — Тима закатил глаза. — И где он? Носу не кажет из своих огородов, совсем уже! Ты, Ань, ему передай-передай, что я жду его у себя опробовать медовуху.
— Передаст, — огрызнулся Тима, схватил Аню за руку и вытянул из компании пьяниц-старичков.
Она слышала пошлые шутки и причитания, но решила не оборачиваться и просто шагала за Тимой. Спустя пару минут они нашли под деревом Сеню в компании двух маленьких девочек. Одна висела у него на спине, а вторая сидела на корточках рядом и горько плакала.
— Да ладно?! — грустно выругался Тима, подходя к ним. — А мама где?
— Вон в одежде роется. На, твоя очередь, — Сеня снял с загривка девочку и передал брату.
Маленькая Кира радостно вцепилась Тиме в волосы, когда он посадил её на плечи. Кудрявая девчушка двух с половиной лет была самой младшей в семействе Рейнеке и смотрела на всех светлыми влюблёнными глазами. Самый позитивный ребёнок, которого встречала Аня. Она перевела взгляд на девочку лет восьми, отчаянно ревущую на корточках.
Лиза Соколова, или как все её называли «плакса Лиза», приходилась Тиме и Сене двоюродной сестрой. И, как показалось Ане за прошедшие две недели, служила им наказанием. Не было ничего хуже, чем взять Лизу с собой на речку или на озеро.
Тима посмотрел на Сеню с Аней и получил шлепок маленькой ручкой прямо по лицу.
— Сходите за кукурузой. А я пока Киру маме отнесу. Лиз, ты со мной или с Сеней пойдёшь?
Сеня скорчил умоляющую гримасу.
— За кукурузой? — спросила Лиза, вытирая слёзы и сопли.
— Нет, я к маме, туда, где одежда, а Сеня за кукурузой пойдёт.
— Никуда не хочу! Хочу домой! — разревелась она пуще прежнего и шлёпнулась в истерике прямо на траву. Тима пожал плечами и быстренько сбежал, подмигнув брату. На виске у Сени вздулась вена, а лицо покраснело от злости.
— Хочешь, я схожу, на всех кукурузы возьму? — тихонько предложила Аня, пока Лиза ревела и каталась по траве.
Судя по взгляду Сени, он просто хотел быть где-нибудь «не здесь», и Аня, решив не дожидаться ответа, направилась к круглым железным бочкам, на которых жарили кукурузу. Она купила шесть початков, ей сложили их в голубенький пакет-майку и обильно посыпали солью.
«Про соль не спросила», — нервничала Аня, возвращаясь. Вдруг мальчики без неё любят, а уже всё посыпали?
— Эй, городская, как тебя там?
Аня обернулась. На бревне, приспособленном под лавочку, закинув ногу на ногу, сидела Олеся, а рядом стояла девочка в майке с «Титаником».
— Аня. Чего вам? — Аня старалась не грубить, она уже подметила, что местные не всегда хотели обидеть, говоря вещи, которые на её районе сочли бы хамством. Вот только в том, что Олеся тоже относилась к этому феномену, она очень сомневалась. Но ссориться не хотелось, да и кукуруза остывала.
— Ты к бабке-то сходила?
— А? Куда? — Аня приблизилась к девочкам и поставила пакет на бревно.
— Тут есть костяная бабка. Цыганка, которая на костях гадает.
— И зачем мне к ней ходить?
— Как это зачем? Про парня своего спросить. У тебя что, там, в городе, и парня даже нет? Ну не знаю, про Тиму тогда спроси. — Олеся улыбнулась ехидной улыбкой и продолжила демонстративно жевать жвачку. Её подружка громко расхохоталась. Ане захотелось ударить их обеих. — Или ты боишься?
— Да денег у неё просто нет, вон майка драная какая! — вставила свои пять копеек подружка Олеси.
Аня почувствовала, как в животе лопнул какой-то яростный комок. По позвоночнику пробежался холодок, застыв на воротнике, под волосами. Злость словно царапала коготками шею. Мерзкие.
— Ничего я не боюсь! Где там эта ваша бабка? — она чересчур решительно схватила пакет с кукурузой.
Они втроём дошли до дряхлой брезентовой палатки, стоявшей на некотором отделении от «городка». Девочки хихикали и подначивали, и, несмотря на то, что Ане совсем не хотелось туда заходить, она окинула Олесю злобным взглядом и всё-таки шагнула внутрь.
Запах стоял отвратительный. Пахло сыростью и старыми матрасами вперемешку с приторными благовониями.
«Как она здесь не сгорела заживо?» — подумала Аня, заметив дымившиеся палочки, и сквозь накатившие слёзы присмотрелась к сидевшей в глубине палатки старухе.
Она была худая как смерть. Цветастый шёлковый халат с «ковровым» узором висел на ней словно на вешалке, не пряча, а скорее подчёркивая болезненную худобу. Из-под рукавов торчали тонкие жилистые руки с длинными жёлтыми ногтями. Вьющиеся седые волосы были собраны в гнездо на голове.
Аня на секунду забыла, как разговаривать, а гадалка смотрела на неё оценивающе и кашляла.
— Чего пришла? — вдруг прохрипела она, наконец-то прокашлявшись.
— Я… Мне тут девочки рассказали, что вы гадаете.
— Девочкам гадаю, да. Деньги есть у тебя?
Аня порылась в поясной сумке, вытащила остатки мелочи и положила на деревянную доску, служившую старухе столом.
— Маловато, — гадалка ногтем выложила монеты в линию. — Больше ничего нет?
— Могу кукурузу вам отдать.
— Сдалась мне твоя кукуруза.
— Больше ничего нет.
— А на цепочке что? Крестик? — старуха ткнула в шею Ани пальцем, потянула за цепочку, и монетка-оберег выскочила из-под футболки.
— Это оберег. Какая-то иностранная монетка. Не думаю, что много стоит.
Старуха сузила глаза.
— Ну, если ничего не стоит, то и её давай. Тогда погадаю.
Аня на мгновение заколебалась. Но вспомнив, как легко дед отдал ей монетку и как ехидно улыбалась Олеся, сняла с цепочки серебристый кружочек с выгравированными цветами и кинула на доску к остальным. Гадалка улыбнулась.
— На вопрос? На любовь? Или на будущее хочешь погадать?
Аня задумалась. Она пришла сюда только чтобы не выглядеть трусливо в глазах Олеси. Да и не было у неё никаких вопросов. Её жизнь была ей отчего-то совершенно понятна. Школа, потом институт, как хотела мама, после пойдёт работать, появится квартира, в которой она так и будет сидеть по вечерам в одиночестве и есть пюре с сосисками. Насчёт любви также не было идей. Ей, в отличие от подружек, не нравился никто из класса, никто из дворовых, никто из секции плавания. В шестом классе она даже притворилась, что ей нравится мальчик с художки, когда все разговоры подружек начали сводиться к обсуждению одноклассников. Но тратить гадание на вопрос про любовь ей казалось бессмысленным.
