Zum Hörbuch
– Да я тебя порву! Я тебя в капусту покрошу!
Совсем еще зеленый, но здоровенный подросток навис на ринге над поверженным парнишкой. Затем встал на цыпочки и совершал неприличные движения тазом.
Его соперник, только что пропустил «удар почтальона» и теперь встал на одно колено. Плотно пропустил, мне даже смотреть больно.
– Заканчивай, эй, хорош! – я двинулся к спортсменам, чувствуя, как от удушья, будто тисками сжимает грудь.
Астма, зараза, замучила. И воспитаннички туда же. Паршивцы, знают, что старику нельзя нервничать, а каждый раз одно и то же, доводят до белого каления это поколение зумеров.
Я подошел к воспитанникам и, прежде чем спарринг перешел в мордобой, рявкнул:
– Цыц! Шаг назад!
После пшикнул из ингалятора себе в рот, чувствуя как помогает спасительный аэрозоль. Стало чуточку легче, хотя последние месяцы приступы происходили чаще обычного, и с ними стало сложнее справляться.
– Тебе кранты, – зашипел рыжий здоровяк опоненту неудовлетворенный таким исходом. – Скажи своему папане, чтобы откладывал на похороны…
– Поговори мне! – я отвесил задире подзатыльник. – Чему я вас учил, спорт – это уважение! Такое поведение в зале – позор!
– Михал Алексеич, ну тут сопляк этот считает, что его отец с легкостью побил бы вас в реванше… – возмущенно возразил юный спортсмен, потирая место пропущенного подзатыльника. – Ему транда!
– Из секции исключу, если еще раз услышу подобное! – я не стал слушать дальше. – Предупреждаю последний раз, Крендельков.
– Ладно, тренер, – буркнул рыжий и смиренно опустил подбородок на грудь. – Я просто не смогу в другой зал, сами знаете, а наш закроют из-за его отца!
– Ну ладно, пацан точно ни при чем! Марш в раздевалку, и чтобы я больше не видел такие номера.
Чувства Кренделькова мне вполне понятны, но сын не отвечает за папашу… Он не виноват, что у него такой ушлый родитель.
Рыжий поплелся в раздевалку, шипя что-то под нос на манер «я тебя, падлу, всё равно на улице выщемлю».
Улица – это не про спорт. Хочешь закрыть вопрос, закрывай по-взрослому – в ринге, чем я этой парочке и предложил заняться, чтобы зарыть топор войны между ними. Но они этого не понимают.
Да и не только они… Спортсмен нынче обмельчал в подавляющем большинстве, единственное мерило успеха теперь – заработок. Никто больше не выступает за Родину, не защищает честь клуба… эх, было время, когда спорт был про соревнования и преодоление, а не про бизнес.
Я тяжело выдохнул, наконец, сумев полноценно наполнить легкие немного затхлым спортзальным воздухом. Вентиляция здесь ни к черту. Ремонт давно бы не помешал.
Наш конфликт с Витей, отцом поверженного мальца, был настоящим, как у Фрейзера и Али. Страсти кипели нешуточные, и глупостей мы понаделали столько, что на десятерых хватит. Да и сейчас конфликт не был закрыт, просто противостояние перешло за пределы боксерского ринга.
Я подошел к поверженному спортсмену.
– Как ты, Игорек? Я говорил тебе не опускать руку – прилетит…
Малец был куда меньше рыжего Игната, но уже стоял, хоть и на нетвердых ногах. Он держал перчатки у подбородка, стиснул зубами капу и смотрел на уходящего обидчика волком.
– Размажу его, Михал Алексеич, к-клянусь… – злобно шипел он.
– Обязательно размажешь, – я сунул ингалятор в карман, взял Игоря за плечи и взглянул в глаза. – Только не сегодня. Сейчас за тобой приедет отец, а завтра я объясню, в чем ты ошибся, и мы всё проработаем. Сделаешь ещё шаг вперёд.
– Скажите, Михал Алексеевич, а правда, что мой папаня зал ваш закрыть хочет? – выдал вдруг подросток, все еще не сводя глаз с раздевалки, где скрылся обидчик. – Не прощу…
– Нельзя так про родителей. Это твой отец, Игорек, – заверил я. – Наши с ним дела – только наши.
– Так это правда?
– Тебя это не касается, – произнёс я потвёрже. – Иди, переодевайся.
Малец отрывисто кивнул, растер перчаткой разбитый нос и пошел в раздевалку. Рыжий оттуда уже выходил, что хорошо – пар ребята выпустили, эксцессов больше не предвиделось.
У Игорька, в отличие от его отца, дела в боксе шли со скрипом. Не зря существует мнение, что природа отдыхает на детях чемпионов. А папка у мальца был как раз таким. В семидесятых Союз не раз брал, Европу выигрывал… я отогнал не самые приятные воспоминания о прошлом куда подальше. Кто прошлое помянет, как говорится.
Свой главный финал я проиграл, и как раз его отцу. Все тогда было совсем не так однозначно, но история не терпит сослагательного наклонения. Да и чего вспоминать, если ничего не изменишь? Я остался в боксе тренером, последние лет тридцать тренировал детей, вкладывал душу, и всё в том самом зале, где мы с Витькой пахали плечом к плечу. А Витька… что Витька, он стал большим человеком. Политика и бизнес утянули его с головой… правда, сына Виктор Самуилович привёл ко мне в клуб, хотя в городе было полно других секций, куда лучше оснащенных и более современных. Не сравнится с моим обшарпанным залом со вздыбленным линолеумом и снарядами с сыплющимся песком. Я учил пацанов боксу, в советских традициях, без мишуры, и именно мои ребята брали места на областных соревнованиях. И он своего доверил, выходит.
Простил ли я Витька? Бог простит… Только руку ему я так и не пожал. Но дети не отвечают за родителей, поэтому двери зала открыты для Игорька.
Ладно, черт с ними, с воспоминаниями. Я устало потёр виски – в голове стучали молоточки. Возраст, однако. То колено стрельнет, то спину потянет, и приступы… врачи давно говорят, что вам, Михал Алексеич, надо бы, мол, отлежаться, прокапаться и пройти диспансеризацию. Только куда там, стоит дать слабину, с радаров пропасть и в больничку залечь (а это тебе не чек-ап для молодых да крепких, меня гиппократы, наверное, недели на две забрали б), и зал у меня, чую, тут же отожмут. Нехорошая ситуация сложилась в последний год, администрация почему-то тянула с продлением срока аренды, а само помещение зала, поговаривали, хотели признать аварийным. Хотя если ремонт капитальный замутить, оно еще сто лет простоит.
И да, администрация в данном случае – как раз мой давний соперник в ринге, Витек. Виктор Самуилович – теперь к нему только по имени-отчеству обращались. Сам же в этом зале пахал, кровь и пот проливал, зал из него человека сделал, не очень хорошего, но сделал, а он собрался пускать его с молотка.
Постояв в опустевшем зале, я бросил взгляд на нашу галерею славы – полосу из портретов ребят, наших воспитанников. В золотые для нас семидесятые секция гремела на весь Союз. Мы с Витькой заподлицо зачищали соперников в нашей весовой, проходились катком по бывалым и не очень.
Взгляд скользнул по фотографии в рамке – чернявый юноша с выпирающей челюстью, бычья шея… Витя Ермолин в те годы был сумасшедшим панчером. Физически мощных кубинцев ломал, как спички. Рядом висела фотография худосочного высокого спортсмена, игровика с кучей медалей на шее. Он смотрел с вызовом – мечтал тогда добраться до самой вершины – Олимпиады-80… это был я. Но 1979 год поставил крест на моей карьере. Сколько воды утекло, но я как сейчас помню злосчастные игры Содружества. Мы возвращались из ГДР, и на выходе из аэропорта нас тормознули менты для рядовой проверки. Я думал, что для рядовой. Когда осматривали мою сумку, нашли валюту. Немного марок. Откуда они там взялись? Да я до сих пор понятия не имею. Хотя нет – имею, к сумке никто не имел доступа, кроме моего тогдашнего соседа по номеру в немецкой гостинице – Витька. Дальше никто разбираться не стал – суд, три года колонии, где я и подорвал здоровье… Переболел тубиком. По итогу отбыл-то всего год и вышел по УДО. Но, вернувшись на ринг, полностью восстановиться так и не смог. Вчистую проиграл Витьку бой за право выхода на первенство Союза. И Олимпиада так и осталась далекой мечтой. Несбыточной для обоих – Витька, увы, проиграл тогда украинцу Савченко, будущему финалисту Игр, и на Олимпиаду тоже не поехал. В том, что это он подложил мне марки, он так и не признался, а я не спрашивал. Но больше некому было…
Я тяжело вздохнул, рубанул по мешку, и тот покачнулся с легкостью, как будто набитый пухом. Я всегда был того типа технарем, который и ударить может как следует.
– Здорово, Мишаня, – донеслось из-за спины.
На пороге зала стоял, прислонившись плечом к косяку, мужчина в строгом деловом костюме. Я почувствовал, как по коже разбегаются мурашки. Мерзкие такие, потому что он мне неприятен…
– Твой сын переодевается, – сухо ответил я. – Сейчас будет.
Я не собирался разговаривать с Витькой, много чести. После последних событий с залом – тем более. Но Витька, очевидно, сегодня решил пообщаться вдруг.
Подошёл к снаряду и пробил по мешку комбинацию, заканчивающуюся ударом по печени. У меня в сердце екнуло. Вот какую трубку мира ты приготовил, Витя. Ведь вот так он когда-то усадил меня на стул, и на третий раунд я так и не смог подняться…
– Как мой пацан? – буднично спросил он, поправляя пиджак и ослабляя галстук.
Несмотря на высокий полет, Витька явно до сих пор не привык к костюму и чувствовал себя в нем не очень уютно.
– Чуточку упорства, и все у него получится, – так же сухо ответил я.
Игорек как раз вышел из раздевалки – и, даже не посмотрев на своего папашу, двинулся к выходу. Витька попытался по-отцовски взъерошить ему волосы, но тот увернулся и поморщился.
– Иди в машину, нам с твоим тренером надо поговорить, – совсем другим голосом произнёс мой бывший друг.
Игорек так же молча удалился, а его папаша вернул на меня взгляд. Я знал, что разговор будет неприятный. Раз Витя не послал ко мне своих шестерок и юристов, значит, там наверху уже все окончательно решено.
Я посмотрел на него прямо, будто приглашая к поединку.
– В общем, новости не хорошие, Мишань, не обессудь, – ровно произнёс тот. – Зал закроют. Здесь будет торговый комплекс. Это уже решенный вопрос.
Бам! Вить снова ударил по мешку одиночным, будто подкреплял свои слова.
– Совесть продал? – я не отвел взгляд. – Интересно, за сколько?
Витя помолчал. Взывать его к остаткам совести не стоило, похоже, там даже и остатков уже нет. Но мне захотелось высказаться и продолжил напирать.
– Ты благодаря этому залу в люди выбился, а теперь готов по кирпичику разобрать и продать. Козел ты.
– Мишаня-Мишаня, каким ты был, таким остался, – картинно вздохнул тот и покачал головой. – Прошлым живешь, а надо настоящим. Я тебе реальные бабки предлагаю, в накладе не останешься, хватит тебе и на хату, и на нормальную тачку, еще и на житье останется. А ты цепляешься за эту рухлядь, – Витя, морщась, обвел зал взглядом.
И под его взором каждая трещинка, каждая потёртость будто становилась еще больше. Тьфу ты.
– А ты сыну своему скажи, что бокс городу не нужен. Он вообще-то мечтает чемпионом стать.
– Ну… Видит бог, я ни при чем. Иногда случаются вещи, от нас не зависящие. А бокс, что бокс – сегодня есть, а завтра перчатки на гвоздь. Не боксом единым… Ты, полагаю, лучше меня знаешь, какая жизнь непредсказуемая штука. Как в семьдесят девятом…
Витька хотел хлопнуть меня по плечу, но я отвел его руку. Было мерзко, что человек, с которым мы делили жилье, ели из одной тарелки и называли друг друга братьями, теперь так себя ведет.
– Пошел вон, – проскрежетал я.
– А если не пойду? Побьешь? – Витька огляделся, что-то ища глазами. Какого черта ему нужно? – У тебя хоть табуретка есть, Мишань?
– Какая еще табуретка?
Я уже задал вопрос, когда понял, что Витька издевается. Вспоминает мою сдачу в 79-м году.
Хотелось съездить разок по его наглой роже, но он благоразумно ретировался, а я сумел остыть. Уже из коридора еще раз Витя осмотрел зал взглядом дельца.
– В общем, Мишаня, бывай. Через пять рабочих дней ты получишь предписание по почте. Прислали бы по интернету, но ты такой дремучий, что у тебя его даже нет. Ведь так?
Он развернулся и зашагал к выходу, и каждый шаг отдавался эхом, которое умножалось в моих ушах. Знал ведь, что в зал нельзя заходить в туфлях, но на любые правила Витька чхал. Всегда.
Ничего, пусть идет, скатертью дорожка. А его этим предписанием я одно место подотру. Дождавшись, когда чёрная иномарка Витька отъедет от зала, я закрыл ветхие двери. Ключ оставил под ковриком, потому что вечно его терял, да и привычка старая, еще с советских времен осталась – оставлять там ключи. Да и воровать у меня в зале нечего. Кому нужны старые кубки и потертые боксерские мешки?
Стоя на крыльце, окинул взглядом здание спортзала. Конечно, тут требовался серьезный ремонт. Постройка старая, послевоенных лет, и теперь представляет собой жалкое зрелище – прохудившаяся крыша, стены с трещинами. Ребята, бывшие ученики, обещали помочь, дыры подлатать, поэтому есть за что бороться. Вот и поборемся, сдаваться я не привык.
Телефон в моей квартире надрывался. Звонили настойчиво. С женой я давно разошелся, толком даже не сойдясь, детей у меня не было, всю жизнь воспитанникам отдал. Душу вкладывал. Поэтому кто звонил, да еще настолько настойчиво, я не знал. Ученики, которые хотели меня проведать, всегда звонили на мобильный, они же мне его и подарили. А о том, что у меня дома стоит стационарный телефон, я, признаться, начал сам забывать.
– Слушаю!
Из динамика донесся мужской голос с кавказским акцентом. Я узнал говорившего, это был Леван – у него неподалеку от зала своя овощная лавка. Огурцы и помидоры у Левана отличные, я часто брал, так и познакомились, и за много лет сдружились.
– А, это ты, Леван, привет, дорогой, все в порядке? Чего ты вдруг на домашний решил позвонить?
– Не в порядке, Михаил Алексеевич…
И он начал говорить. Я вцепился в трубку, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Выслушав, ответил коротко – лечу. И действительно вылетел из квартиры пулей. Новости пришли плохие – горел зал.
Пару километров, что отделяли зал от моего дома, я бежал так, как не бегал со временем боксерских сборов.
Припомнилось собственная эпопея с пожарными, которые долго время не выдавали мне разрешения из-за каких-то проблем с проводкой. Тогда, из-за отсутствия денег, я менял всю проводку в зале собственными руками. Нет, уж я точно знал, что проблем с проводкой быть не должно…
За несколько сот метров я увидел поднимающийся в небо столб дыма. Горело знатно, благо пожарные уже были на месте – до части тут рукой подать.
И здание вполне можно было спасти, горела-то крыша. Вот только тушить пожар никто почему-то не спешил. Я увидел расчёт, однако ребята пожарные вместо тушения, были заняты тем, что устроили себе перекур и безучастно наблюдали за тем, как огонь сжирает здание зала.
– Вы чего, мужики? Не тушите? Спасти ж можно, – дыша со свистом, я поравнялся с пожарными.
– Дядь Миш, ждём, – сообщил один из ребят, сразу меня узнав. – У нас одна машина пустая, вторая на дозаправке к гидранту пошла.
– Так вы пеной тушите, сгорит же к чертям!
– Нету пены. Вы погодите, пять минуточек, дядь Миш, и машинка приедет…
Я не стал дослушивать. Пены у них нет! Как же! Зажевал губу, уже более трезво оценивая масштаб бедствия. Пожар действительно не успел расползтись, и все шансы спасти здание имелись… но потом меня как осенило.
– А когда тушить начнете, зал зальет? – поинтересовался я.
– Угу, куда же без этого, – подтвердил пожарный.
Вытащил из кабины полторашку чистой воды и сделал жадный глоток.
– Вы не переживайте, мы аккуратно.
У меня снова сжало легкие, и я предусмотрительно вытащил ингалятор и брызнул лекарство в рот. Зал – это не столько крыша и стены, сколько то, что внутри. Медали, фотографии, грамоты, и все это уничтожит огонь или вода! Твою мать!
– Дай-ка! – я выхватил из рук пожарного бутылку с водой, хорошенько плеснул себе на рукав и пошел ко входу в зал.
– Вы куда, дядь Миш?!
Вопрос остался без ответа, задерживать меня тоже никто не стал, только посмотрели как на безумца. Им этого не понять, другое поколение и ценности другие.
Я решительно подошёл к двери, полез под коврик и с удивлением обнаружил, что ключа нет месте. Твою дивизию! Больше того, дверь в зал оказалась не заперта.
Что происходит? Странно, а ведь я прекрасно помню, что запирал замок. Внутри было немало дыма, но не столько, чтобы остановить меня. Несколько человек, поняли, что я не шучу и пытались всё-таки меня задержать, но я нырнул внутрь и скрылся в дыму. Подбежал к импровизированной аллее славы нашего зала, благо расположенной в коридоре, у входа, и сгреб в охапку медали воспитанников. Сам зал, непосредственно место тренировок, утонул в черном дыму. С крыши сыпалось что-то горящее.
Как вдруг мысли мои оборвались. Всмотревшись внимательнее в дым, я увидел лежащего на полу мальца.
– Игорь!
Паренек не шевелился, похоже, успел надышаться угарным газом, и откуда он только взялся здесь? Он ведь должен был уехать вместе с отцом. На нем были надеты боксерские перчатки. Вот идиот, рвения у Игорька было не меньше, чем у отца, который всю спортивную жизнь пахал как проклятый. И он, зная, где я храню ключи от зала, решил устроить себе ещё одну дополнительную тренировку, чтобы рыжего побить. Вот паршивец! Решил сверхурочно заниматься. Знал, что я буду против, и поступил по-своему.
Я вылил на голову воду из прихваченной бутылки, подбежал к пацану, чувствуя как неприятно сжимает легкие от едкого дыма. Ни секунды не думая, снял футболку, хорошенько ее намочил и поднес ко рту и носу мальца.
– Держись, пацан.
Не хватало, чтобы он задохнулся. Взял пацана на руки и задержал дыхание. В молодости я спокойно мог не дышать минуту и больше. Но увы, подорванное здоровье тотчас дало о себе знать. В груди запекло, засаднило… мгновение, и я сделал первый глубокий вдох, наполняя грудь удушливым дымом. Упавший с потолка шматок чего-то горючего шлепнулся прямо на руку, сжигая кожу.
Голова тотчас закружилась, легкие-предатели зашлись в очередном приступе спазмов. Я еще сделал несколько шагов по направлению к выходу, когда почувствовал, что теряю сознание… Но успел увидеть, как уже почти на выходе из зала меня подхватили пожарные. А я бережно сжимал тело мальца.
Итогом геройства стало то, что я загремел в больницу. Терпеть не могу бездействие в горизонтальной позе и болячки, хотя кто ж их любит? Лечить никто не лечит, дай бог, чтобы не покалечили, больно у нас в глубинке врачи талантливые. Поэтому за свою длинную жизнь я был не частым гостем в больнице. И частить не собирался, даже со скидкой на возраст. Но увы, в этот раз прихватило так, что первые сутки я провел в реанимации. Первый раз разлепил глаза утром следующего дня. И обнаружил, что лежу в палате без соседей. Первыми мыслями было встать с койки и выписаться. А там дома сам как-нибудь очухаюсь, на мне раны заживают, как на собаке. Общительная молоденькая сестричка возилась с капельницей и, завидев, что я пришел в себя, сообщила:
– Вам Виктор Самуилович лечение оплатил.
Витька? Оплатил? Утверждение казалось сомнительным. Чтобы Витька раскошелился? Я огляделся. Просторное помещение, белые занавески, телек на стене, и ни следа присутсвия других пациентов. И тут до меня дошло, что я вообще-то в платной палате. Я хотел спросить насчет Игорька, но обнаружил, что на лице надета кислородная маска. И я с трудом чувствовал свое тело, едва шевеля конечностями. Похоже, выписку все же придется отложить. Черт!
Сестричка будто прочла мой вопрос в глазах.
– Игорь Фролов в соседней палате, он жив, состояние стабильно тяжелое.
Мне поплохело настолько, что я с трудом моргал, не говоря о том, чтобы пошевелиться. Но от слов сестрички стало спокойнее, что ли. Спас-таки пацана, ну не зря здоровьем рисковал. А вот с его папашей любопытней, неужто он решил ответить добром на добро? Мысль я сразу отбросил, обольщаться насчет этого человека мне точно не стоило. Крыши сами по себе не загораются. Что-то подсказывало, что слова о решении вопроса с залом были обыкновенной бравадой. Он просто хотел посмотреть в глаза поверженному противнику. Насладится мигом победы.
Подумав об этом, я почувствовал, как закололо в висках. Интересно, сколько мне еще вот так лежать овощем? А вообще я многое отдал бы, чтобы посмотреть этому мерзавцу в глаза. И такой шанс очень скоро у меня предоставился.
Когда я снова открыл глаза, то обнаружил, что Виктор сидел напротив койки, зарывшись лицом в широкие ладони. После встал, и оглядевшись, потянулся рукой к проводу прибора искусственной вентиляции легких.
– Тебе хрена ли надо? – я нарушил молчание, вернее, хотел бы, потому что рот закрывала кислородная маска.
На выходе получился болезненный сип.
Витька тотчас отдернул руку. Я краем уха услышал, как где-то стравило воздух или кислород. Бес их разберет. Я еще слишком туго соображал, чтобы понять, что происходит на самом деле. И не гюк ли это вообще? Витька приперся проведать! Глюк, конечно!
– Не знал, что ты в сознании, Мишань, но тем лучше. Ты меня слышишь?
Кивнуть у меня не получилось, но я моргнул, показывая Виктору, что внимательно слушаю.
– Ты меня прости, брат, виноват перед тобой, что так получилось, – ухмыльнулся он гаденько.
Но я на ту сторону не собирался, не дождется. Жалел я только об одном, что не могу высказать всего, что думаю и послать этого двуличного мерзавца. И не могу ему как следует вмазать коронный боковой. Чтобы сразу сестричка соседнюю койку поставила, но уже для Витька.
– Я ведь не со зла, Мишань, не мы такие, жизнь такая, – продолжал кривится собеседник.
Пока Витька говорил, я почувствовал, что воздуха мне катастрофически не хватает – и с каждым его словом всё больше. Похоже, что мой старый враг что-то повредил своей лапой, и прибор искусственной вентиляции засбоил.
– Ты же мне всегда как родной был, как брат… наверное, думаешь, что я мерзавец, – он хмыкнул.
Я понял, что он издевается, пользуясь моей неподвижностью.
– Нет, Мишань, я не мерзавец, это ты – напыщенный старый идиот, живущий прошлым, – тихо и холодно проговорил он, глядя в мои глаза.
Витька нагнулся, его лицо нависло над моим, он схватил меня за грудки. Больничная пижама затрещала.
– Ты мне, сука, сына угробил со своим боксом!
Я смотрел на него не моргая. Вот это поворот, как он все извратил, сука! Да я его сына спас, и он в отличие от папаши, мужиком рос! Растет…
– Ты вымирающий динозавр, таким как ты – уже не место в этом мире, Миша…
Витя вновь потянулся к трубке прибора. Я быстро смекнул, что происходит. Бывший друг решил мне «помочь» отправиться на тот свет. А вот выкуси! Собрав в кулак все крупинки собственных сил, я замахнулся и с хрипом ударил Витька. Не кулаком, а подвернувшейся под руку железным лотком каким-то.
Удар получился не слишком сильным, но точным – прямо в висок. Витька вздрогнул и рухнул на меня. Своим телом окончательно обрывая трубку спасительного прибора. Подача кислорода сразу прекратилась. В груди будто вспыхнул пожар, боль в висках усилилась. Я понял, что не могу вдохнуть, а перед глазами замелькали блики. Стал задыхаться. В голове мелькнула мысль, что отек легких не дает мне нормально дышать. Нахватался яду на пожаре, с моей-то астмой.
Это конец… На удивление спокойно подумал, что умираю. Только на душе стало немного паршиво, что умираю вот так – от рук человека, которого называл когда-то братом. Я так и не смог все исправить.
Мгновение, и мысли в голове замельтешили нестройными хороводами, начали путаться. Перед глазами появился тоннель с белым светом в самом конце, и меня начало в него затягивать. Хотя, наверное, это был всего лишь штампованный глюк. Но теперь уже не важно…
Умирать не так уж и больно… Но твою ж мать! Боже! Я бы все отдал за шанс исправить эту жизнь…
А потом как оборвало.