Zum Hörbuch
«Сумма, которую вам, в числе других клиентов банка, выплатит Агентство по страхованию вкладов, настолько мала, что об этих деньгах не стоит и говорить. К сожалению, та же судьба постигла и акции, принадлежащие вам по завещанию. По роковой случайности, ваш дед в своё время приобрел акции предприятий, которые в дальнейшем разорились и обанкротились по разным причинам. И теперь они ничего не стоят. Надеюсь, что у вас нет долгов, которые требуют скорых выплат. И в вашем распоряжении имеются наличные средства, достаточные для того, чтобы оплатить налоги, начисленные за прошлый год, и прочие насущные расходы…»
Олег досадливо поморщился и снова пропустил несколько строк, в которых старик пространно выражал своё сожаление и давал советы. Его взгляд зацепился за слова «Усадьба волхва», и он прочитал:
«Усадьба волхва – единственное имущество, которое остаётся в вашем полном и безраздельном пользовании, но оно требует больших финансовых вложений, как и любой загородный дом. Поэтому, считаю, было бы разумным выставить её на продажу, а вырученные деньги…»
От негодования Олег даже отбросил письмо в сторону, словно оно обожгло ему пальцы.
– Ну, уж нет! – стукнул он кулаком по письменному столу. – Костьми лягу, а Усадьбу волхва сохраню. Не позволю разорить родовое гнездо!
В любое другое время Олег первым рассмеялся бы над высокопарностью произнесённой фразы. Но сейчас он испытывал сильное возбуждение, и сам Аристотель, живи он в наше время и стань свидетелем этой вспышки, не смог бы упрекнуть Олега в том, что он переборщил с пафосом, пойдя «на поводу у страсти». Олег был совершенно искренен в своём негодовании и не выглядел смешным. Скорее, наоборот, о чём можно было судить по реакции Тимофея, который в эту самую минуту, отворив дверь, вошёл в комнату со словами:
– Почто шумим?
Роста старик был крошечного, но этот физический недостаток природа попыталась компенсировать обильным волосяным покровом. Словно зверь шерстью, он с ног до головы, не исключая лица, обильно зарос волосами. Из распахнутого ворота длинной, почти до колен, домашней косоворотки из мягкой материи клюквенного цвета, которую Тимофей обычно носил, как сорная трава на поле, лезла густая вьющаяся поросль. Любой врач легко поставил бы ему диагноз – гипертрихоз, после чего признался бы в собственном бессилии излечить это заболевание. Но сам Тимофей не унывал из-за этого, впрочем, не печалясь и по любому другому поводу. Его носик неизменно насмешливо морщился, а глазки лукаво блестели. Однако сейчас Тимофей выглядел непривычно серьезным, а в его глазах светилось сочувствие.
– Что за шум, по какому поводу? – снова спросил Тимофей, казалось, не замечая, как Олег торопливо берёт отброшенное письмо со стола и прячет руку за спину.
Тимофей был любопытен, упрям и настойчив. Он мог, в чём Олег неоднократно убеждался, всё с тем же невозмутимым видом задавать один и тот же вопрос сутки напролет, пока не добьется ответа. Олег, понимая, что старик от него не отстанет, неохотно произнес:
– Получил письмо с неприятными известиями из города.
– О чём пишут? – заинтересованно спросил Тимофей.
– Ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться, – ответил Олег, стараясь, чтобы голос не выдал его истинных чувств. И ему показалось, что у него получилось. Письмо он по-прежнему держал за спиной и не собирался отдавать его старику.
Но он забыл, что Тимофею не нужно было читать письма, достаточно того, что сам Олег был знаком с его содержанием. И уже через мгновение Тимофей знал его ничуть не хуже. Как это у него получалось, Олег никогда не понимал, и давно уже перестал даже пытаться разгадать эту загадку. Сам же Тимофей не признавался, а только посмеивался или отшучивался, когда его спрашивали.
– Ты напрасно беспокоишься, мой мальчик, – сказал старик, ласково проведя своей мохнатой ручкой по плечу Олега. – Ведь это всего лишь деньги. А пока существует Зачатьевское озеро, мы никогда не будем в них нуждаться.
– Но ты же знаешь, как к этому относится Марина, – грустно вздохнул Олег. – И что я дал ей слово…
– Или ты забыл, кто ты такой? – неожиданно гневно воскликнул Тимофей, не дав ему договорить. – Тогда я напомню – ты внук волхва Ратмира и жрец владыки нашего Велеса по имени Горыня. Так будь же достоин своего деда и своего имени!
Старик как будто стал намного выше ростом. Он смотрел на своего собеседника уже не снизу вверх, а глаза в глаза. И, глядя в его бездонные, как омут, чёрные зрачки, Олег чувствовал, как постепенно в них тонет его собственная воля, желания и все страхи…
Участковый уполномоченный полиции капитан Илья Семёнович Трутнев уже давно мог выйти на пенсию, выработав необходимый стаж. Но он, несмотря на уговоры жены, продолжал каждое утро вставать на рассвете и до вечерней зари колесить на своем древнем темно-синем «козлике» с надписью «Полиция» на дверце по Куличкам и его окрестностям, бдительно следя за соблюдением закона жителями поселка. В Куличках он имел заслуженную репутацию человека, который видит других людей насквозь, и считался хорошим полицейским. Внешность он имел самую заурядную, был слегка полноват, а обычно добродушное лицо могло показаться даже наивным тому, кто не обращал внимания на его глаза с хитринкой, которые таились, словно в засаде, под густыми бровями. От этих глаз нельзя было скрыть ничего, за исключением того, что имело отношение к самому Илье Семёновичу.
Так уж вышло, что участковый словно оказывался слепым и глухим, когда дело касалось лично его. Дар следователя, которому могли бы позавидовать самые известные в мире сыщики, включая майора Пронина и комиссара Мегрэ, был дан ему свыше только для исполнения служебных обязанностей, но Илья Семёнович об этом даже не догадывался. А потому он существовал в безмятежной уверенности, что жизнь его течёт просто и спокойно, в ней нет никаких загадок. Как и сомнений в том, что его жена Полина – самая верная и преданная мужу женщина на свете, а сын Сема девяти лет от роду – обычный мальчик, ничем не отличающийся от своих сверстников. То, что сын не унаследовал ничего из внешности отца, Илью Семёновича не смущало. И то, о чём за спиной участкового шептались жители поселка, видевшие это несходство и о многом догадывавшиеся, для него оставалось тайной. Как известно, во многом знании – многие печали. Поэтому Илья Семёнович Трутнев был неизменно счастлив. По утрам он спешил на любимую работу, а по вечерам – домой, где его ждали обожаемая жена и сын, в котором он души не чаял. И ничего другого в жизни ему было не надо.
Но только не в это утро. Солнце едва оторвалось от бледно-красной кромки горизонта, а Илья Семёнович уже стоял в своём рабочем кабинете у географической карты местности, на которой крошечную черную точку, обозначавшую Кулички, окружали обширные зеленые массивы, и хмурился. Поселок был затерян среди лесов и болот, но его жители относились к этому спокойно и даже равнодушно. Они собирали ягоды и грибы, охотились, при этом без страха углубляясь в чащу по лесным тропинкам и легко находя дорогу обратно. Однако в последнее время многие люди стали жаловаться участковому на то, что с ними в лесу начали происходить странные и необъяснимые вещи. Казалось бы, ничто не предвещало беды, как вдруг в отдалении раздавался угрожающий звериный рык или злобный волчий вой, и он становился громче, словно невидимый зверь приближался. А ведь раньше лесные обитатели всегда избегали людей и сами прятались от них. Человек пугался и пытался избежать опасности, но уже через несколько шагов он неожиданно для себя переставал узнавать места, по которым до этого ходил всю жизнь. Он не мог найти тропинку, по которой до этого шёл, или заходил в болото, где проваливался в топь. Только по счастливой случайности до сих пор никто не погиб.
С некоторых пор каждый поход в лес превращался в экстремальную прогулку, и никто из жителей Куличков не был уверен, что с ним ничего не случится, и он вернется живым и невредимым домой. Сначала люди обсуждали это между собой, а потом начали жаловаться участковому, привычно ожидая, что он разберётся и наведёт порядок в лесу точно так же, как до этого – в посёлке. И винить их в этом капитан Трутнев не мог. Он сам приучил земляков к тому, что они видели в участковом гаранта своей безопасности, не ограничивающего территорию профессиональной деятельности пределами Куличков. И теперь полицейский стоял перед выбором – оправдать их доверие или потерять свою репутацию. Создавалась она все предыдущие годы, а погибнуть могла за считанные дни. Это могло показаться несправедливым, но третьего варианта сам участковый не видел.
Поэтому Илья Семёнович в это утро хмурился и внимательно рассматривал географическую карту, словно та могла подсказать ему ответ на мучивший его вопрос. Но карта безмолвствовала. Ничего на этот раз не подсказывала капитану Трутневу и его интуиция, обычно не подводившая его. Он чувствовал себя так, словно упёрся лбом в невидимую стену. И надо было либо повернуть обратно и попытаться найти другую дорогу, либо… пробить эту стену, осенившись какой-то здравой версией. Но иного пути он не видел, словно и сам заплутал в дебрях размышлений. Не находилось и версии. Его голова уже болела от безуспешных попыток зачать и родить мысль. И впервые в своей жизни Илья Семёнович испытывал желание сдаться, махнуть на всё рукой.
«Видимо, и в самом деле пора тебе на пенсию, Полина права», – мысленно говорил сам с собой Илья Семёнович, глядя с тоской на огромное зеленое пятно на карте, в самом центре которого темнела едва заметная точка населенного пункта. – «Этот орешек тебе явно не по зубам. Видно, стёр ты клыки, старина, до самых корней…».
Грустные раздумья капитана Трутнева прервал робкий стук в дверь. Полицейский удивился. Местные жители не отличались деликатностью и обычно входили в его кабинет без стука, или, напротив, стучали так, будто подозревали, что их участковый глух, как токующий тетерев. Илья Семёнович выждал, подумав, что ему послышалось. Но стук повторился. Тогда он сердито крикнул:
– Да входите же! Кто там скребётся, как мышь?
Дверь отворилась, и в комнату вошли Егорша и Колян. В последний раз Илья Семёнович видел их год назад, в камере предварительного заключения райотдела полиции, куда сам же и доставил, задержав за поджог школы. Время и пережитые неприятности наложили на лица мужчин своеобразный отпечаток, так что сначала полицейский их даже не узнал. Они заметили это.
– Илья Семёныч, неужто не признали? – проговорил Колян, заискивающе улыбаясь. – Мы это, Колян и Егорша!
Но участковый уже и сам вспомнил приятелей. И удивился еще больше.
– Неужели сбежали?! – спросил он раздражённо. В это утро капитан Трутнев был не в духе и воспринимал жизнь в мрачном свете. – Вам же еще два года сидеть!
– Как вы могли такое подумать, Илья Семёныч! – оскорбился Колян. – Освободили нас, условно-досрочно. За примерное поведение.
Капитан Трутнев пристально взглянул на них, но не заметил в лицах приятелей ничего, что могло бы вызвать у него недоверие к этим словам.
– За это хвалю, – сказал он. – Значит, вышли по УДО и вернулись в родные края?
– Согласно судебному предписанию, – кивнул Колян. – Вот, пришли засвидетельствовать вам своё почтение и заодно отметиться.
– Присаживайтесь, – показал на стулья вдоль стены капитан Трутнев, а сам остался стоять. – И рассказывайте, как жить собираетесь. Снова пить-гулять станете, да собакам хвосты крутить?
– Обижаете, Илья Семёнович, – произнес Егорша, впервые нарушив молчание. – Мы с Коляном уже не те, что были. Осознали и всё такое прочее. Отныне будем приносить пользу обществу. И я даже знаю, с чего начать. Как говорится, око за око.
– Это как? – поразился участковый.
Но Егорша уже и сам понял, что выразился неудачно.
– Это совсем не то, о чём вы подумали, Илья Семёнович, – поспешно сказал он. И задал неожиданный вопрос: – Мы школу спалили?
Он ждал ответа. Но участковый молчал, не понимая, куда тот клонит. Тогда Егорша толкнул в бок своего приятеля и нетерпеливо обратился уже к нему:
– Спалили, спрашиваю?
– Ага, – растерянно подтвердил Колян, также ничего не понимая, однако не решившись отрицать очевидный факт.
– Ну, вот! – торжествующе заявил Егорша. – Мы сожгли – мы её и отстроим заново. Это я и имел в виду. Школу за школу.
Участковый ничего не ответил, но в его взгляде явственно читалось недоверие. Метаморфоза, якобы произошедшая с Егоршей и Коляном, казалась ему невероятной. Он помнил их совсем другими и не верил, что за год заключения они смогли буквально переродиться. Илья Семёнович никогда не питал доверия к отечественной пенитенциарной системе. По его убеждению, та не исправляла осужденных, а наоборот, превращала даже случайно нарушивших закон людей в матерых уголовников.
Год назад он многое предпринял для того, чтобы его земляков приговорили к условной мере наказания, надеясь уберечь их от тюрьмы. Всю вину он возлагал на заказчика преступления, начальника службы безопасности инвестиционной строительной компании, которая собиралась построить на берегу Зачатьевского озера санаторий. А когда хозяин Усадьбы волхва решил этому помешать, ему отомстили, предав огню школу, которую он к тому времени уже почти построил, вложив в неё немало собственных средств, а также времени и сил. Сначала начальник службы безопасности напоил приятелей до полубессознательного состояния, а затем дал им в руки канистру с бензином и только что сам не поднес горящую спичку к школе. Этот человек и должен был ответить перед законом по всей строгости. Илья Семёнович надеялся убедить в этом следователя, а затем судью. Но выстрел наёмного убийцы помешал ему. Заказчик был убит пулей из снайперской винтовки через окно камеры, в которую его поместили. Это произошло на глазах участкового, его самого забрызгало кровью жертвы, а пуля пролетела совсем рядом с его головой. После этого Егорша и Колян были просто обречены на обвинительный приговор. Не может быть преступления без преступника. Кто-то должен был ответить за поджог школы. Приятелям дали реальный срок – почти по три года каждому.
Капитан Трутнев допускал, что уже через год они могли выйти по УДО. Такое случалось. Но едва ли за это время приятели, бездельники и пьяницы, стали почти святыми и преисполнились благих намерений и чистых помыслов. Интуиция подсказывала полицейскому, что скорее следовало ожидать обратного эффекта. Но доказательств у него не было, а догадки, как известно, к делу не подошьёшь. И он скрепя сердце сделал вид, что поверил в перерождение Егорши и Коляна.
– Молодцы, – произнес он вяло. – За намерение хвалю. А как оно будет на деле – время покажет.
– Обязательно покажет, Илья Семёнович, не сомневайтесь, – сказал Егорша. Его слова прозвучали двусмысленно, и он поспешил исправить впечатление, заявив: – А если надо ещё что сделать для блага общества – вы только намекните. Вмиг исполним!
Неожиданно участковый вспомнил, что в недавнем прошлом приятели частенько охотились в лесу, и редко кто из местных жителей знал здешние места и обитающих там животных лучше, чем они. Мало на что надеясь, он спросил:
– Как вы думаете, какой зверь, не боящийся людей, мог объявиться в наших краях?
– Медведь-людоед, – не задумываясь, ответил Егорша, а Колян часто закивал головой, соглашаясь с ним. – Подобное и раньше бывало. Отведал косолапый с голодухи человечинки – и понравилось, хочет еще. Такого если не пристрелить, то он много бед наделает.
– А если так, то вы могли бы найти и пристрелить его? – осторожно спросил участковый.
– Да запросто, – ухмыльнулся Егорша. – Правда, Колян? Только прикажите, Илья Семёнович!
Но капитан Трутнев промолчал. Он не был уверен, что это хорошая идея – дать только что освободившимся из заключения приятелям ружья и послать их в лес. Но она была пока единственной, зародившейся в его голове за этот день.
– Я подумаю об этом, – неопределённо произнес он, сделав вид, что не заметил, как разочарованно вздохнул его собеседник.
– Если надумаете, то знаете, где нас найти, – сказал Егорша. – Ну что, Колян, пойдём? Нам еще надо в храм зайти, испросить у отца Климента благословения.
Капитан Трутнев понял, что это было сказано специально для него, чтобы усыпить его подозрения. Егорша, в отличие от своего глуповатого приятеля, был далеко не прост, он догадался, что участковый не доверяет им. А полицейский и в самом деле хотел бы знать в будущем о каждом их шаге в посёлке, если уж невозможно было проведать мысли и истинные намерения. Но сообщать об этом приятелям он не собирался. А когда за ними закрылась дверь, он с облегчением вздохнул. Его головная боль только усилилась после этого разговора. Вдобавок теперь ему не давал покоя налитый кровью глаз Егорши, злобно взирающий на окружающий мир и, казалось, противоречащий всему тому, что говорил его хозяин.
– Свалились на мою голову, – с досадой произнес Илья Семёнович, ни к кому не обращаясь. – Как будто и без того проблем было мало! Ох, чует мое сердце…
Не договорив, участковый снова подошёл к карте и вернулся к тому, чем занимался перед появлением двух приятелей в его кабинете – созерцанию огромного зелёного пятна с неровными краями, в центре которого чернела, будто случайная клякса, крошечная точка.
Едва они вышли из полицейского участка, Колян с недоумением спросил:
– Что за ахинею ты там нёс?
Егорша только ухмыльнулся в ответ и отвернулся. Обидевшись на столь явное пренебрежение, Колян возмущённо произнёс:
– Ты бы меня сначала спросил, умник! Не собираюсь я горбатиться на постройке школы.
Егорша с презрением посмотрел на него.
– Да, я не дурак, не то, что ты, – грубо сказал он. – Можешь идти своей дорогой. Только сначала пораскинь мозгами, что жрать будешь. В чужом огороде картошку по ночам выкапывать?
– Раньше как-то жил – и теперь проживу, – пробурчал Колян. – Не твоя печаль.
– Вот именно – как-то! – хмыкнул Егорша. – А меня послушаешь – будешь сыт, пьян и нос в табаке. На белых простынях спать, чёрную икру ложкой кушать, коньяком запивать. Нравится тебе такой расклад?
– Это как? – спросил Колян заинтересованно. Нарисованная приятелем картина поразила его воображение.
– Как да как, – пренебрежительно произнес Егорша. – Другие-то слова знаешь, умник? Или только за участковым можешь повторять?
– Да ты не обижайся, Егорша, – залебезил Колян, как всегда, сломленный силой духа своего приятеля, благодаря которой тот в их компании неизменно был лидером. – Я разве против? Ты же знаешь – я за тобой в огонь и воду! Ты мне только намекни, что задумал.
– Узнаешь в своё время, – пообещал Егорша. – А пока помалкивай, когда я говорю, да кивай. Глядишь, и за умного сойдешь.
Сказав это, он круто развернулся и пошел к храму, не сомневаясь, что приятель последует за ним. Бунт подавлен в зародыше, его авторитет вожака восстановлен.
Так и случилось. Униженный и уже не протестующий Колян уныло поплёлся следом. Со стороны он был похож на побитую собаку, которая шла за своим хозяином, не виляя хвостом лишь потому, что его не было.
Однако Колян не умел долго унывать. Пока они шли к храму, он снова воспрянул духом и даже начал насвистывать какую-то примитивную весёленькую мелодию. Подойдя, они увидели стоявшего на паперти юношу в потрёпанной рясе, который развлекал себя тем, что ковырял в носу пальцем. Может быть, из-за этого его лицо выглядело глуповатым. В храме он состоял на должности звонаря, а также был мальчиком на побегушках, послушно, но на свой лад, исполнявшим все распоряжения настоятеля. Когда он увидел приятелей, его лицо отобразило крайнюю степень изумления. Заметив это, Колян решил сорвать на юнце свою злость и грубо окликнул его:
– Эй, сопляк, где твой хозяин?
– На небесах, – с достоинством ответил тот.
– Вот те на! – воскликнул Колян. – Неужто помер отец Климент?
– Батюшка жив и здрав, слава Господу, – невозмутимо произнес юноша. – Но ведь вы же не про него спрашивали.
– Да ты издеваешься надо мной? – с угрозой проговорил Колян, подступая ближе. – Давно чужого кулака не нюхал?
Но Егорша не позволил конфликту развиться. Он предостерегающе положил руку на плечо своего приятеля и миролюбиво обратился к юному звонарю:
– Тебя, кажется, Владимиром зовут?
– Истинно, – охотно подтвердил тот. – Назван так был при рождении в честь Владимира Мономаха, благоверного князя в Соборе всех святых, в земле Русской просиявших.
– Тогда скажи мне, Владимир, где сейчас отец Климент? У меня к нему есть дело.
– Батюшка отдыхает после утренней службы, – тоном, не допускающим возражений, произнёс юноша. – Его нельзя беспокоить.
– А ты передай ему, что я хочу сделать пожертвование на нужды храма.
Видимо, юный звонарь заранее был проинструктирован настоятелем, как следует поступать в подобных случаях. Упрямое выражение на его лице сразу сменилось приторно-умильным.
– Благое дело, – произнес он важно, явно подражая отцу Клименту. – Идите за мной, я провожу вас к батюшке. Быть может, он уже бодрствует.
Степенно ступая, юноша повёл приятелей на задний двор храма, где в небольшом деревянном строении обитал отец Климент. Дом давно требовал ремонта, а дверь его была настолько хлипкой, что, казалось, могла слететь с проржавевших петель от одного удара. Возможно, поэтому юный звонарь вошёл, не постучав, после чего сделал знак мужчинам следовать за ним. Внутри дом выглядел не менее плачевно. В нём была всего одна комната с единственным крошечным окошком крестообразной формы, почти не пропускавшим дневной свет. Из мебели имелись только кровать, шкаф, стол и несколько табуретов, все рассохшиеся и кривоногие. На одном из табуретов, спиной к гостям, восседал отец Климент. На небольшой электрической плитке батюшка топил в железной миске воск, который затем разливал по удлиненным формочкам разных размеров, расставленным перед ним на столе. Здесь же лежали уже готовые свечи. В комнате стоял густой дух, который не каждый мог выдержать. Образовался он из аромата кислых щей, любимого блюда батюшки, и запаха парафина. Однако самого отца Климента это явно не беспокоило.
– Христос воскресе, ваше высокопреподобие, – почтительно произнёс юноша, крестясь и кланяясь в пояс.
Было заметно, что он относится к настоятелю с благоговением. Вероятно, этому немало способствовала густая окладистая борода батюшки, которая сильно старила его, но придавала облику почти монашескую отрешённость и даже некоторую святость. Не оборачиваясь, отец Климент произнёс:
– Чего надобно, отрок? От безделья маешься, а гуси окаянные, небось, опять на паперти возлегают…
– Пришли к вам, отец Климент, – поспешил сказать юноша, опасаясь, что настоятель может наговорить лишнего при посторонних. – Желают пожертвовать на храм.
– Благое дело, – радостно проговорил отец Климент, ставя миску на стол и поднимаясь с табурета. Но при взгляде на гостей улыбка на его лице мгновенно погасла. Он нахмурился и гневно пророкотал, сотрясая стены: – Посмеяться надо мной решили, злыдни анафемские?
– Как можно, батюшка! – запротестовал Егорша. Он достал из кармана одну из тех купюр, которые до этого им отдал водитель автобуса, и протянул её отцу Клименту. – Вот, жертвуем на церковь святых мучеников Феодора Варяга и сына его Иоанна!
На лице отца Климента отразилась внутренняя борьба. Наконец батюшка, тяжко вздохнув, взял купюры. После чего, издав звук, похожий на стон, он перекрестил приятелей.
– Бог с вами, заблудшие души! В доме Спасителя нашего обителей много. Найдётся приют и для вас.
Он протянул руку, и Егорша поцеловал её. То же самое после недолгого колебания сделал и Колян. Махнув на них рукой, которую они только что облобызали, отец Климент сурово произнёс:
– Идите и не грешите. А то прокляну, ей-Богу!
Но Егорша не двинулся с места.
– Батюшка! – проговорил он, делая вид, что не замечает недоброжелательного отношения отца Климента. – Прошу благословить нас на богоугодное дело.
Отец Климент не ожидал такого и был до крайности изумлён.
– Что еще за дело? – рыкнул он, стараясь скрыть за грозным видом свою растерянность. – Не всякое деяние Господь одобрит!
– Хотим с другом школу в Куличках построить, – пояснил Егорша, стараясь, чтобы его голос звучал смиренно. – Взамен той, что сгорела. Только пропитана она будет духом православной веры, а не язычества, как прежняя. Благословите, батюшка!
Отец Климент задумчиво смотрел на него, не зная, верить или нет его словам. Идея ему понравилась. Душа батюшки никогда не лежала к школе, которую строил в Куличках хозяин Усадьбы волхва, язычник и жрец богопротивного Велеса. И когда школа сгорела, он не сильно опечалился, только назидательно обронил: «На всё воля Божья!». Отца Климента немного смущало, что Бог избрал орудием своей воли таких людей, как Егорша и Колян, имевших в поселке одиозную репутацию, но он постарался не думать, а потом и вовсе забыть об этом. И вот сейчас те же самые Егорша и Колян предлагали ему то, о чём он втайне мечтал. И если это была не воля Божья, то что? Неужели происки дьявола? Отец Климент чувствовал себя в затруднении.
– Благословите, батюшка, – настойчиво повторил Егорша. – Наш участковый, Илья Семёнович, уже одобрил эту идею. Слово за вами.
Услышав, что местный участковый, уважаемый в посёлке человек и к тому же представитель власти, знает о будущей школе и даже одобряет её строительство, отец Климент уже не мог найти аргументов, чтобы отказать.
– Бог благословит ваши труды! – произнёс он, терзаясь сомнениями.
Но Егорша не стал дожидаться, пока сорняки недоверия прорастут в душе батюшки. Дёрнув за рукав Коляна, который всё это время, помня о недавнем разговоре, стоял молча в сторонке, он быстро вышел из комнаты. Колян поспешил за ним. Дверь жалобно всхлипнула за их спинами проржавевшими петлями, словно предостерегая приятелей вслед за отцом Климентом от дурных помыслов и поступков…
Но этот слабый звук заглушило оживлённое гоготание гусиного стада, пересекающего площадь вблизи храма. Гуси толкались, шумели и вели себя так, словно кроме них на свете никого не существовало, во всяком случае, с кем стоило бы считаться. Увидев птиц, Егорша радостно осклабился и толкнул приятеля в бок со словами:
– Эй, Колян! Ты только погляди, что нам бог посылает. Не откажешься от запечённого гуся на ужин?
Но тот взглянул на него с удивлением.
– Ты никак белены объелся? – спросил Колян. – Ведь это бабки Матрёны гуси! А старуха просто дьявол в юбке. И, кроме того, она родная сестра отца Климента, если ты забыл.
– Ну, как хочешь, – не стал слушать его доводов Егорша. – Только потом не проси!
Он сделал несколько шагов и догнал стадо. Двигался Егорша стремительно и бесшумно, даже внешне став похожим на дикого зверя, преследующего добычу, поэтому гуси не заметили его. Приблизившись к тому, который шёл последним, Егорша протянул руку и схватил птицу за длинную шею. Та не успела издать ни единого звука, и остальные гусаки ничего не заподозрили. Некоторое время птица судорожно сучила красными лапками, словно продолжая идти по площади. Затем раздался звук, напоминающий треск переломанного сучка, и она, содрогнувшись, безжизненно повисла с переломанной шеей. Егорша снял рюкзак, втиснул её внутрь и снова закинул рюкзак за спину. На это ему потребовалось не больше минуты.
– Вот и всё, а ты боялся, – проговорил Егорша, подойдя к приятелю и снисходительно похлопав его по плечу.
Колян ничего не сказал. Он действительно побаивался, но только не последствий кражи гуся, а своего друга, и уже давно. Особенно его устрашал словно кровоточащий глаз, в котором временами появлялась дикая, первобытная злоба, и в такие моменты спорить с Егоршей было смертельно опасно. Поэтому Колян соглашался с ним во всём, не желая вызвать вспышку гнева, последствия которого были непредсказуемы. Сначала он делал это из страха, а потом по привычке, молчаливо смирившись.
– Теперь можно и домой, – сказал Егорша. – Но сначала навестим Клаву. А то сухая ложка рот дерет.
И приятели направились в магазин. По пути они поднимали ногами клубы пыли, которая постепенно снова оседала за их спинами, скрывая следы…
А гусиное стадо тем временем добрело до дома бабки Матрёны на Овражной улице. Оживлённо гогоча, гуси вошли во двор и столпились возле хозяйки, рубившей дрова. Это была широкая в плечах и бёдрах старуха, над которой прожитые годы были не властны, а жизненные невзгоды оставили после себя только глубоко затаённую настороженность в глазах, не сумев стереть добродушия с морщинистого лица. Бабка Матрёна была одинока, и гуси заменяли ей детей, доставляя ничуть не меньше хлопот и радости, чем многодетной матери её любимые чада. Она давала каждому имя, едва тот вылуплялся из яйца, и отличить одного от другого могла даже по звукам, которые они издавали. Поэтому она сразу заметила, что одного в стае не хватает. Это была самая юная и маленькая гусыня, её любимица, и бабка Матрёна, материнским сердцем почуяв недоброе, встревожилась.
– А Машенька где? – строго спросила она, обращаясь к старому гусаку, предводителю стаи. – Неужто отстала? Почему не подождали?
Старый гусак завертел головой и гневно загоготал, обращаясь к остальным. Те вразнобой и растерянно отвечали ему. Поднялся невообразимый шум и гам, который внезапно смолк, когда бабка Матрёна с силой вонзила топор в колоду, на которой рубила дрова.
– Берегитесь, – гневно произнесла старуха. – Если что плохое случилось с Машенькой, в жизнь не прощу!
Старый гусак виновато гоготнул, будто оправдываясь. Гуси снова яростно загалдели, то ли виня друг друга, то ли успокаивая хозяйку. Внезапно они разом, как по команде, развернулись и гурьбой направились к калитке, толкаясь и махая крыльями. Они явно собирались отправиться на поиски пропавшей гусыни. Но бабка Матрёна остановила их.
– А ну-ка стоять! – грозно прикрикнула она густым басом. – Сама разыщу. А вы со двора ни ногой… Головой отвечаешь, Афоня!
Последние слова она сказала старому гусаку, который попытался что-то возразить ей. Тот сразу смолк, будто понимая, что сейчас не подходящее время спорить с хозяйкой и злить её своим непослушанием. Затихли и остальные гуси. А бабка Матрёна, наспех накинув на могучие плечи телогрейку, в которой она ходила даже летом, быстро вышла со двора, не забыв плотно притворить калитку.
На Кулички надвигались сумерки, постепенно скрадывая очертания домов и деревьев. Ветер внезапно стих, и тишина, которую не нарушал даже лай собак, казалась неестественной и пугающей. Встревоженное сердце бабки Матрёны гулко билось, заглушая даже её собственные шаги и тяжелое дыхание. Она спешила, потому что в темноте уже не смогла бы найти пропажу, если бы та не подала голос. А что-то подсказывало бабке Матрёне, что этого не случится.