Buch lesen: "Ветер не приносит прохлады"

Schriftart:

Ветер не приносит прохлады

28 апреля

Наступившая жара, необычная в это время года, конец апреля, сушит напитанную весенними обильными дождями крестьянскую землю, выпаривая из неё липкий горячий земляной пот. Поверху почва уже обожжена свирепым светилом и турецким горячим ветром, покрылась трещинами, но под сухой коркой ещё столько талой и дождевой воды, что должно хватить её до середины лета – всю весну стекала она с окрестных холмов в обширную долину, где раскинуто это большое село Чадыр, как в корыто, а мелкая местная речка не имеет сил вынести лишнюю воду из долины. Потому в низких местах вокруг неё и сейчас стоят ещё большие зелёные лужи, в которых плавают, меченые краской или чернилами, утки. Девятое мая приближается, монумент Родина-Мать в разобранном виде завезён и куски его лежат на краю стройплощадки, и строительной работы ещё столько, что маловероятно успеть, и всё потому, что чертёж был неправильно прочитан из-за маленькой неточности. К полудню жизнь насовсем замирает, и невозможно уломать колхозную строительную бригаду продолжить спасательные строительные работы. Бригадир этой строптивой стройбригады, Дядя Миша, Михал Фёдорыч, или Фёдорыч, как окликают его в этом селе, допустивший постыдную для строителя ошибку, неправильно прочитав чертёж, мается стыдом и позором, и ничего не может сделать, авторитет его у бригады вполовину утерян.

– Пацан!.. Мелочь!.. Только вот-вот школу окончил, а скумекал… подлец. А я с жары расслабился, обмяк, портянка старая. – Он бьёт себя костяшками кулака в лоб. – Мы его на земляные работы взяли… землю лопатить, подсобником. Отец за него просил. Говорил же он мне… дядя Миша… это, кажись, план нарисован, а никакой не фасад. Это, я так соображаю, он говорит, лежать должно, а не стоять. Это если поставить, то на нём монумент не поместится. А я что? Много ты понимаешь, пацан… Даже смотреть не стал в чертёж, потому как солнце меня сильно припекло и мозгой шевелить не очень‐то хотелось в тот момент. А и опалубка уже была, считай, готова. Сколько материала на неё перевёл. А у нас материал сейчас есть самый дефицит… Доска‐то из России шла раньше задёшево, а теперь из Европы та же доска, но задорого…

Михал Фёдорыч ведёт меня к себе домой. Солнце угрожающе нависает над нашими головами. У меня в руке сумка с инструментом, там ещё три пары носков и пара трусов. Я в командировке.

– Ты, Георгий Николаич, не психуй, жара спадёт, мы это дело поправим. Заходи…

Он открывает передо мной глухую калитку в высоком заборе.

– Щас сядем, обмозгуем… Я думаю, дольём сколько надо бетону, чтобы подогнать по размеру. Под облицовкой шва не видно будет.

– По ширине, может, и подгоним, а по высоте он у вас, Михал Фёдорыч, на метр двадцать выше…

– Так и хорошо, что выше. И надо, чтобы народ головы задирал… это ж монумент! Как в городе, издалека видеть должны. Проходи, дорогой, в беседочку. А я распоряжусь, чтобы нас покормили.

У бригадира усадьба богатая, забор высокий, крепкие ворота. Недаром что стройбригадой руководит. В беседочке, оплетённой зацветшей жимолостью, хоть и жарко, но не печёт, как на улице. Из беседки, которая к тому же расположилась под густой акацией, укрывшей её от солнца, виден добротный дом под черепичной крышей и с высоким крытым крыльцом.

– Маришка, дочка, покормит нас, а мы пока вина выпьем, – махнул хозяин большим, литра на три, глиняным кувшином в правой руке, а левой нёс он за донышки два гранёных стакана. – Мою европейскую смесь вся махала и всё начальство знает, а столичных гостей ко мне! водят на утоление жажды.

Он наливает два полных стакана. Вино у бригадира чудесное – холодное, лёгкое и с кислинкой. Попробуйте выпить газировку в такую жару, – Буратину или, скажем, Дюшес, – вмиг обольётесь горячим потом, и ещё больше пить захочется. А сухое вино – нет, оно медленно расходится по телу и наполняет его витаминами и другими полезными элементами природы. А после третьего стакана наступает в организме баланс и блаженство, и тело охлаждается лёгким благоухающим потом. А в мозгу веселье…

Выпили по второму. Я было про стройку заикнулся, но Михал Фёдорыч меня остудил.

– Николаич! Дай пообедать спокойно. Стройки у нас ещё, знаешь, сколько будет до девятого мая? Замаешься пыль глотать и нервы трепать! А пока пей… Во! Маришка уже казанок несёт.

Казанок меня, по правде, не то, чтобы не заинтересовал, есть не очень хочется по жаре, а больше заинтересовала меня Маришка. Если кто помнит старый фильм «Табор уходит в небо», и главную цыганку того фильма Раду, то мне показалось, что Маришка, должно быть, такая же… Такой же у неё искристый, смешливый взгляд, когда она быстро глянула на меня, ставя поднос на стол. Так же ловки и быстры её движения, когда раскидала она по столу две глиняные глубокие миски, деревяшку с нарезанным хлебом, плошку с солью, красными стручками перца и зубками чеснока. Кинула на край стола, зазвенев, ложки и вилки, и тогда уж, сдвинув поднос, водрузила на середину чёрный казанок, крытый эмалированной зелёной крышкой. Эта зелёная крышка мало того, что глупого зелёного цвета, а ещё и не по размеру, и с бутылочной пробкой, просунутой в ручку, чтобы не пекло пальцы. Эта зелёная крышка стала для меня единственным неверным мазком во всей чудесной картине этого маленького сельского мирка, ласково и заботливо окружившего меня вместе с добрыми хозяевами высоким забором.

– Папаша, что Стефании сказать? – говорила Маришка, снимая крышку с казанка, выпустив наружу медовотравяной дух мясного варева. – Я до неё скоро пойду.

– А скажи ей, что опосля девятого мая только смогу я… А раньше никак… с мемориалом не поспеваем. Не слыхал, Георгий Николаевич? ЧП в нашем городе, небесный камень метеорит упал, и аккурат на крышу… вот… Маришкиной подруги. В газете столичной уже про то прописали. Прославились… Маришка, я себе сам налью, а ты гостю налей, его зовут Георгий Николаевич…

– Это я вас тогда, что же, должен буду Маришей Михайловной звать? – сказал я, оглядывая её широкие крестьянские плечи и обильную низкую грудь. – Ох не хотелось бы… Лучше бы просто Маришей. И меня просто можно звать – Георгий…

Я вроде как скокетничал с ней, но как‐то не совсем ловко получилось. А она подхватила…

– Так и мне сподручнее вас Георгием звать, – улыбалась, не глядя на меня, ставя передо мной миску, полную пахучего жирного варева, исходящего паром. – К тому же я не Михайловна, а Степановна.

Я глянул на хозяина, – может, что я не так сказал?

– Я на её матери женился, а Маришка при ней уже имелась. А отцом у неё Степан был, мой старший брат. Покойный…

Он поварёшкой, подняв со дна, налил себе густого варева, прихватив побольше плавающих шкварок, два больших куска мяса оставив при этом в казанке – на второе блюдо. Я уж и не знаю, как это варево у них называется, а только пахнет вкусно, остро и жирно. Хозяин взял с плошки длинный, как язык огненного дракона, перец и, отломав конец, кинул перец в свою миску, чтобы жгучая горечь из него могла исходить, и накрошив ножом ещё и зубок чеснока.

– Перец у нас огонь, вы с непривычки осторожнее с ним… Георгий. Не берите пример с папаши. – Маришка обеспокоилась, не случилось бы со мной конфуза от жгучего перца.

– Да, Николаич, ты осторожнее с перцем, а то того… сердце остановится. А ты мне ещё на мемориале нужен, – он помешал ложкой, чтобы перечная острота по всей миске разошлась. – Вот возьми конец, что я отломал, он перца послабее будет. А всё же совсем без перца нехорошо в такую жару, дезинфекция в пище нужна, чтоб не забродило в кишках.

Маришка опиралась спиной о решётчатую стенку беседки, увитую цветами, усмешливо поглядывая на меня и мои сомнения относительно жгучего перца.

– Я к Мироновне ходила, папаша… как вы просили… Но у ней комната занята. Акимка из армии комиссовался, с девкой какой‐то приехал. Снял, видно, с поезда… Так они уже три дня из комнаты не выходят. Мироновна им на порог еду и вино ставит… Думаю, мы Георгия у нас в большой комнате поселим, больше ему негде. Вы ж отель никак не достроите.

– Ну и ладно, Маришка. Распорядись сама…

– Я ему кровать застелю, а сама к Стефании пойду. У ней половина дома разворочена, надо ей помочь прибраться.

Она пошла, а я, пока она не вышла за калитку, смотрел ей вслед. Описывать её сельскую красоту не буду, потому как не думаю, что она станет моей героиней, героиней моего рассказа. А тогда и незачем… Хозяин уже аппетитно хлебал варево, загребая со дна гущу, и лоб его взмок от пота, а я взял сверху пару ложек жидкости, задохнулся от перца, но застеснялся хозяина и, не спеша, с опаской, выцедил половину, запивая горечь глотком вина. Хозяин, опустошив миску, налил нам ещё по стакану, и оказалось в самый раз ко времени, – меня тоже стал прошибать горючий пот. Но стало хорошо, сытно, прохладно.

– Подставляй тарелку, Николаич. – Он выловил поварёшкой большой кусок мяса, с которого свисала капустина, бок у него был с прозрачным куском подтаявшего сала, и от него пахло аппетитным удовольствием. Мне даже не пришло в голову отказаться, хоть и был уже сыт. Такой же кусок он положил в свою пустую миску, и тут же налил в стаканы вино. Первый голод он умерил, так что можно теперь и поговорить:

– Мой папаша, ещё молодым когда был, первый мемориал ставил на том же самом месте. Я уже и не помню, в каком году, так… смутно… Сталин ещё был живой. А может, уже и нет… Совсем я малый был пацанчик. Значит, тогдашний председатель из города однажды приехал и привёз подмышкой мраморную плиту с фамилиями… тринадцать фамилий. То были наши погибшие на войне. Вызвал папашу и говорит: А сообрази-ка ты, Федька, куда бы нам эту плиту причепить. Куда ж я эту плиту причеплю? На сельсовет, может, товарищ председатель? На сельсовет не надо, а вот перед школой пустырёк есть, заросший кустами, так ты этот пустырёк почисть, и мы там мемориал памяти сделаем, чтобы наших погибших на девятое мая поминать. Сообрази, чтобы красиво и торжественно было. Дорожку там сообрази, посыпь песочком, клумбу… Папаша, значит, что сделал? Сложил из кирпича, что‐то вроде чемодана, поставленного на попа, заштукатурил и плиту причепил, а наверху чемодана на штыре железную звезду приварил и красным покрасил. Правда, что, когда на девятое мая открывали мемориал, так конфуз вышел. Один мужичок крик поднял, что, мол, я живой, а вы меня в покойники записали. Выяснилось, что к нашей жительнице родной брат из города приехал и себя на плите нашёл. Но на войну‐то его из нашего села забирали. Председатель – ничего не знаю, мне такой список в военкомате дали, мы из-за тебя мемориал переделывать не будем. Так он всю хрущеёвщину и простоял с лишней фамилией.

Пока Фёдорыч эту свою историю рассказывал, мы мясо доели и по паре стаканов выпили. А он всё рассказывал:

– А Леонид Ильич, когда свою книжку «Малая земля» написал, то по всей стране пошла новая волна памяти о войне, и стали ставить мемориалы памяти посолиднее… погибшим воинам. Разбогатели колхозы, могли себе позволить. Приехал однажды на «москвичонке» дядька, не то заехал к своякам, а то передохнуть с дороги остановился и зашёл к председателю, и говорит ему: всё у вас в хозяйстве хорошо и добротно, одно только плохо, и как раз по политической линии. Председатель всполошился: да что ж плохо‐то?! И Доска почёта, и наглядная агитация, и пропаганда, и соцобязательства… А то плохо, что по всей стране ставят памятники погибшим, а у вас стоит какой‐то пенёк и ржавая железяка наверху. Да мы бы с радостью, деньги у нас есть, не бедные, а только где же взять таких специалистов? А я, говорит, как раз искусствовед и могу вам помочь. Помогите, в долгу не останемся. Напоили его, накормили, и ещё в дорогу положили в багажник канистру вина и свиную ногу. А через неделю дядька опять приехал с эскизом и чертежами, договор заключил и аванс получил. Мой папаша уже был бригадиром стройбригады и площадку с постаментом под памятник, вот как я сейчас, строил. Построили постамент и ждут, что дальше будет. Первое мая отпраздновали, второе уже, третье… А ничего… Забеспокоились. А четвёртого к обеду, смотрим, чужой ГАЗ‐53 в село заезжает, а впереди знакомый «москвичок», а в нём трое городских. Ну, короче… подогнали кран, поставили на постамент прямо из кузова сначала солдатские ноги в сапогах, потом верхнюю часть с автоматом, орденами на груди и каской на голове. Солдат большой, метра два и белого бетона. Красота и солидно. В два часа управились, ГАЗ‐53 уехал, а городские товарищи зачистили швы, где надо подштукатурили, подкрасили, смонтировали мраморные доски с фамилиями и уехали, предварительно заехав в бухгалтерию. Наши залили площадку цементом, где‐то выложили плиткой для красоты, и даже посадили цветущие кусты роз. К девятому всё готово, а девятого опять конфуз. Тот же мужичок опять приехал к родне, и опять увидел свою фамилию. А как это вышло? Старого председателя уже нет – помер, а новый слыхом не слыхивал про лишнюю фамилию. Пошумел мужичок, а после большой праздничной пьянки уговорили, плюнул на это, всё равно скоро помирать, а так фамилия останется на почётном месте. Кто тебя вспомнит, если мы твою фамилию уберём?!

Допили мы с хозяином вино, с пьяну и сыту нас развезло и, по крестьянской привычке, прилегли подремать, я в большой комнате, в Каса Маре, а хозяин к себе пошёл.

* * *

Очнулся я от тяжёлого сытого сна, почувствовав, что меня по щеке гладит лёгкая, чуть шершавая ручка.

– Папаша послал посмотреть, спишь ты или нет. Что сказать? Что спишь?

– Нет, Маришка, сейчас встану.

– Так и скажу… – и пошла.

– Маришка!

Она остановилась, обернулась.

– Ты придёшь ко мне сегодня ночью?

– Приду.

* * *

В беседке сидят трое и пьют вино. Фёдорыч как раз наливает в три стакана, стоит и четвёртый, пустой.

– Наливать, Николаич? – спрашивает он, наливая.

– Голова тяжёлая… с непривычки. Воздержусь пока. – В мыслях у меня уже сегодняшняя ночь.

– Тут мои ребята с предложением пришли, как мою ошибочку поправить. Хотя, Николаич, и ты маленько имеешь тут свою вину. Не указано прямо у тебя, где план, а где фасад, а так же боковой вид. От того и ошибочка вышла. Ну да ладно… Это Степан, а этот молодой – Колян. Это он мне на мою ошибку указал, да я шуганул его, каюсь. А теперь послухай, что Степан рассказывает.

– Так чего, мне с начала начинать? Ну, я коротко… Тока выпить хочу…

Они выпили, а я не стал, голова у меня пока мутная со сна и болезненный озноб пробирает. Степан вытер широкой ладонью пот с лица, поскрёб седую щетину на подбородке.

– Племянник, значит, мой, Руслан, в России… в Калуге, кажись… водителем на автобусе… На праздники отпросился домой, и на московском поезде приехал, значит, в Кишинёв, но раненько, часов в пять утра с минутами. Делать нечего, надо ждать, когда транспорт пойдёт, ехать на автовокзал.

– Ты короче давай, без подробностей, – распорядился бригадир, зная Степана.

– Так куда ж короче? Ну, вышел он на площадь перед вокзалом и видит, что два пустых автобуса стоят, двери настежь, а вокруг народ толпится, и ещё со всех сторон подходят. У кого сумка, у кого рюкзак на спине, а у многих канистра в руке и вино плещется. А многие уже и выпившие с утра. А может, с вечера. Орут, руками машут, кружка с вином по рукам ходит.

Степану нравится художественно рассказывать, с красочными деталями, но Фёдорыч пресекает.

– Ну?

– Ну, значит, Руслан, дай, думает, подойду, поспрошаю, куда это они с утра с канистрами собрались ехать? Что за гулянка такая ранняя? А они ему – какая гулянка?

На войну едем. Поехали с нами. Это какая же война, с кем? спрашивает. Ты откуда взялся, орут, что не знаешь с кем война. Едем Транснистрию у русских отбивать. Это что за Транснистрия такая, спрашивает племяш. А Транснистрия это по ту сторону Днестра. А ты чего по-русски, давай по-нашему говори. Сейчас в Бендеры едем, оружие получать, а там, что отобьём, то наше будет. Я вот думаю обратно на машине приехать. И швейная машинка у мамаши сломалась. А если Транснистрию отобьём, то квартиры и дома занимать будем. Прямо с мебелью, казанками там… с кастрюлями, с хрусталём… Обещали нам… Тут дядька в камуфляже и с кобурой на поясе скомандовал, чтобы в первый автобус садились. Народ повалил, набились, но поместились не все. Дядька кричит, давайте там, поехали, а кто остался, ждём, когда народ подойдёт, в другом автобусе поедем. А тут ещё один пустой автобус подъезжает, значит, много народу ожидается. Ну, племяш, это самое, постоял, послушал, как мужики, а больше, конечно, молодёжь бахвалиться, как они Тирасполь отбивать будут, повернулся и пошёл, а ему в спину: так ты чего, передумал? Смотри, пожалеешь, что с нами не поехал… С ним ещё один парень пошёл, трезвый и видно, что поумнее других.

– Ну, наконец, Степан до дела добрался. Мастер короткого рассказа…

– Михай! Ты меня не гони, спешить некуда… Я со смыслом и с расстановкой только умею рассказывать…

Степан хлебнул из стакана, а мне хоть интересно послушать его, но моё дело мне важнее.

– Так чего же вы, товарищи, решили насчёт постамента? Дело важное и время поджимает. Как исправлять будем?..

Товарищи переглянулись, а Фёдорыч сказал:

– Так то‐то и оно, что эту историю надо до конца дослушать. Смысл у ней в конце откроется. Ты слушай…

– Ну вот, значит, пошли они с тем парнем, на скамейку сели, чтобы вместе транспорта дожидаться. За войну поговорили, за новую власть в республике, за нашу Гагаузию, что она ни в какую Румынию идти не хочет, ну и вот ещё что он рассказал. Был этот парень недавно на митинге партии, в которую он записан, – не помню уже как она называется, сейчас‐то их столько… Приехал к ним президент и что сказал? Скоро говорит девятое мая, но мы, наша республика и народ эту дату праздновать не будем. А почему? А потому, что мы ту мировую войну проиграли. Нам праздновать нечего.

Я, по правде, не сразу сообразил, в чём тут смысл сказанного и как это меня касается. Но быстро скумекал… и замолчал на некоторое время в недоумении. Помолчали и мои товарищи.

– Так что же, у нас теперь праздника победы не будет? А кому же мы тогда памятник ставим? – Я, кажется, немного рассердился.

– Об том и речь, Николаич. Хоть у нас теперь заместо старого советского солдата, который обветшал да покосился, должна быть Родина-Мать. Твой‐то монумент, что ты привёз, как называется? Родина-Мать?

– Ну или Мать-Родина. Всё одно, – негодовал я, не зная, что теперь со всем этим, что я привёз, делать.

Молодой Колян поднял руку, как в школе.

– Дядька Михай. У нас под церквой камень стоит, а на нём девять фамилий, что в первой мировой полегли. Тоже наши люди. Если их к тем тринадцати добавить…

– Михай, а пацан дело говорит. Тут уж никакая не политика, а простая память народная по своим погибшим, да на разных войнах. Победили, не победили, а головы свои сложили за Мать-Родину. Или Родину-Мать.

Бригадир брови хмурил некоторое время и сообразил.

– Вы тут допивайте, а я к председателю смотаюсь. Пусть сельсовет собирает, дело важное. А хоть и в Кишинёв пусть звонит на самый верх. Такое дело не нам решать.

Он поднялся, глянул на пацана, будто сердито, что не ему эта мысль в голову пришла, а всё же хлопнул его поощрительно по спине и пошагал к воротам. От ворот крикнул:

– Скажете Маришке, она ещё нальёт. Может, и дождётесь меня.

Но не дождались, разошлись уже по темноте.

* * *

Нет, ошибся я, и кажется мне, что Маришка как раз и станет героиней моей повести.

Она нам ещё кувшин налила, хоть мы постеснялись её просить, с нами стаканчик выпила, как принято. Для приличия посидела, заместо хозяина, о том, о сём… О том, что и ночью нет прохлады, и с каждым годом жарче становится, и как бы льды на полюсах не поплавились и землю не залили. И о том, что если не война мировая, то каждый год мировая катастрофа. Слыхали, небось, про Попакатитспетель, что он извергается в Норвегии, и по всей Европе самолёты из-за него не летают, и всё в Европах пеплом засыпано. Степан припомнил страшные разрушения в Укусиме от волны в 45 метров высотой. Сколько народу потонуло в этой густонаселённой Японии! Колян собрался было тоже что‐то рассказать катастрофическое, но застеснялся Маришки, так она на него ласково, как старшая сестра, посмотрела.

– Что далеко ходить? – сказала она. – Вон, на нашу Стефанию третьего дня среди ночи железо с неба упало. В крыше и в потолке дыра с тележное колесо, ночью луна светит, пол насквозь то железо в щепы пробило и в землю ушло. Если руку в земляную дыру просунуть, то можно шестерню нащупать, похожую на тракторную.

– Аха, слыхали, что метеорит ей на крышу упал.

– Где же на крышу, когда перед самой кроватью дыра в полу… тапки исчезли, испарились. Как раз жених её у ней ночевал, так уже третий день он к ней не кажется, должно быть, струсил жениться. И хорошо, она в ту ночь Ленку, дочку, к бабушке отправила ночевать.

Колян всё же в этот раз не постеснялся спросить:

– Выходит, ей теперь помочь некому с разрушениями управиться?

– Как же некому? Я каждую свободную минуту к ней бегаю, то одно, то другое помочь. Мы же с ней десять лет за одной партой рядом просидели, как же я ей не помогу. Вот и сейчас, пока светло, сбегаю. Там доска одна задралась, щепа торчит и мешает ходить, надо бы её выдрать, а силёнок наших бабских не хватает. Ты бы нам помог… А, Коля? Ты, вон, какой парень крепкий.

– Я и сам хочу… Как же ей не помочь, вместе пойдём.

– Думали, Фёдорыч людей даст, поначалу хоть крышу починить от дождей…

– Где те дожди? – пожаловался Степан. – Горит земля… Сходи, Коля, хоть чем помоги. А ежели монумент ставить не будем, то всей бригадой поможем.

Степан добренько уже выпил, глаза стали медленно у него моргать и надолго закрываться, и язык замедлился ворочаться во рту. Но по народной привычке любое количество вина допивать до дна, сидел, дожидаясь своего бригадира. А Маришка с Колей ушли, пока светло. Я стеснялся бросить Степана, потому тоже сидел, выпивая по глотку за компанию. Стало нам не весело, заскучали, а как начало темнеть, и хозяин не явился, то порешили мы идти по домам.

Так и закончился этот мой первый день, двадцать восьмое апреля. Первый день моей, так неудачно начавшейся командировки.

29 апреля

Утром, как хорошо уже рассвело, пришёл Михал Фёдорыч. Спи, говорит, не торопясь, дело долгое. А я пока присяду и расскажу… Председатель, как я к нему неожиданно явился вчера, стал звонить в Комрат, нашу гагаузскую столицу, да время‐то позднее. Приезжай, говорят, завтра с утра, и бригадира с собой прихвати, соберём народ, обсудим. А мы на утро не стали откладывать, а прямо с вечера и поехали, у нас там ещё другие дела были. Утром народ собирать не стали, я наш народ знаю, пошуметь пошумят, а ничего не решат, станут в Кишинёв звонить. Так мы сами с председателем и позвонили в Кишинёв. А и там, пока звонки доверху дойдут… Дня не хватит. Так что пара дней у тебя есть.

– Как же так, Михал Фёдорыч? А если долго не решат… Три, четыре дня… Не успеем! После девятого кому это нужно будет?

– Ну, коли девятое мая отменили, то можно хоть и двадцатого мая, а хоть бы и двадцатого июня МатьРодину ставить. Ты погоди, может быть ещё и не отменят, в столице народ шустрый, не то, что у нас, – на улицу выйдут. Там пошуметь любят. А ещё и первое мая, День Труда, вот, не отменили же? А для них тоже не родной праздник, но дают трудовому народу отпраздновать. Так что лежи, Георгий Николаевич, отдыхай. А в воскресенье поедем в Комрат поросёнка покупать на шашлык.

– Как же я лежать буду, когда у меня дело стоит?! Столько труда потрачено, людям надо за формовку, за бетонные работы заплатить…

– Не хочешь лежать, вставай, позавтракаем сейчас, Маришка уже готовит. А про деньги не унывай… Ты аванс получил, и остальное получишь. Нашему главбуху проще деньги отдать, чем бумаги переписывать. Ты одевайся и приходи в беседочку.

Он поднялся со стула, на спинке которого висела, забытая Маришкой, яркая в цветочек косыночка, поправил её, сдвинутую его широкой спиной, хитро улыбнулся мне, и пошёл.

Ах, Маришка… вовсе ты не забыла, не поверю, свою косыночку, а специально повесила её на видное место, пока я спал, чтобы поутру напомнить о себе. А я бы и так не забыл…

Ну что же, и вправду пора день начинать. Хоть и не понятно, чем мне его занять. Как споткнулся…

Фёдорыч доложился мне, как дела обстоят, но кое о чём я и сам уже знал, Маришка разъяснила. Я беспокоился, как бы нам с ней не нашуметь, а она посмеялась: «Не опасайся, любовничек, в доме никого кроме нас нет и до утра не будет. Мамаша в Полтаве у сестры, а Фёдорыч с Романычем, председателем, в Комрат укатили. У них там «близняшки»…

– Как это – близняшки?

– А вот так – Дуся и Маруся.

Я подивился, близняшки… может детишки чьи‐то, Романыча или Фёдорыча? А может, не детишки, а так… Непонятно.

– А сколько же им лет, близняшкам?

– Сколько? Ну, лет уже по сорок. В универмаге работают, на обуви. Романыч как‐то по делам поехал в Комрат и Фёдорыча по строительному вопросу прихватил. После дел зашёл в универмаг себе новые сапоги купить, старые износились, а там Дуся улыбается. Он ей говорит: а приходите-ка вы, красавица, ко мне в гостиницу, посидим, выпьем коньячку хорошего, икорки. Не пожалеете. Да я‐то не против, а только я не одна. Я Дуся, а у меня близняшка Маруся. Мы всю жизнь всё поровну делим. Если ты нас двоих потянешь, то мы придём, а если сомневаешься, то бери себе кого‐нибудь на подмогу. А только чтобы как ты был, видный да солидный. Романыч грудь выпятил: Есть такой! Как я! Видный и поболее даже меня солидный! Так что приходите. С тех пор так вместе и ездят к близняшкам, как случай выдаётся. Вот вчера случай и выдался.

– Да ну, Маришка, выдумщица ты. Как такое может быть?

– Это почему же такое не может быть? Ты в чём сомневаешься? В близняшках? Ну, может, они и не близняшки, а просто ходят по свету на пару.

– А ты‐то откуда знаешь? Про этих близняшек.

– У меня подруга в Комрате, товароведом у них в универмаге.

– А мамаша твоя знает?

– Нет и не надо ей знать. Зачем же ей сердце рвать? Они с Фёдорычем хорошо живут, по-доброму. Ой, Георгий Николаич, отодвинься немножко, жарко. И ночь не приносит желанной прохлады, хоть окна все нараспашку. Не припомню я, чтобы так долго жара держалась, а ещё ведь не лето. Что летом будет? Учёные говорят, что всё это ракеты, что в космос летают и озоновые дыры прожигают, а дыры уже и не затягиваются, как раньше затягивались. Видать озону уже не хватает на затяжку. А что поделаешь? Пути назад нет, наука на месте не стоит, ракет всё больше будет, а озона всё меньше. А ещё говорят – коровы виноваты. Коровы‐то коровы, а людей во много раз больше на Земле и тоже… ничего себе… на климат влияют. Вот бы все они озон выделяли. Да ты спишь, Георгий! Ну, спи, а я к себе пойду досыпать, у меня прохладнее…

Эти слова я ещё слышал сквозь сонную одурь, но задерживать её, Маришку, уже не хватило сил, провалился…

Не хочется, а всё же встать пора. Не дома… Чужой монастырь. Оделся, чтобы прилично сбегать в конец огорода, в санитарный домик, там же и умывальник… В беседке уже сидит Фёдорыч, перед ним большая сковорода, над нею ещё парок не остыл. Тот же кувшин, что и вчера, пара стаканов. В сковороде мелкие куски мяса с жирком, потемневшие шкварки, и всё это залито десятком яиц, и засыпано красным жгучим перцем. Пол сковороды уже в глубокой глиняной миске перед Фёдорычем, и он уже свою порцию уполовинил.

– Я тебя не дождался, ем, пока горячее. Всё остальное твоё, Маришке не оставляй, она уже насытилась яблоком. Ничего не ест, городскую фигуру сохраняет.

– Да и я столько не съем, и перчёное очень.

– Так ты вином запивай. А перец в жару есть лучшее средство от проноса. Не брезгуй. – Он ест, как делает всё в своей жизни: как работает, как разговаривает, как ходит, как, наверное, спит со своей женой или с близняшкой – решительно. – Я собрал на сегодня бригаду, потому как с тобой временная затишка вышла. Пока на другой объект. Надо нам гостиницу заканчивать, все сроки прошли… Отель… как Маришка над нашей гостиницей измывается.

– Я слышал, Маришка говорила, ты обещал Стефании помочь.

– Поможем. Сейчас «отель» под крышу заведём, потом Мать-Родину, а следующая Стефания будет. Отель важный общественный объект, с меня за него спросят. Я пацана… Коляна… отпустил к Стефании, Маришка приговорила крышу от дождя наладить. Вот пусть и мозгует.

– Может и я могу чем помочь Стефании.

– А чего, помоги. Только не надорвись, Стефания баба цепкая, как и Маришка. И тоже в город хочет. Ну, я пошёл.

Он налил и выпил ещё три четверти стакана белого вина, залив перцовый огонь в желудке, отрыгнул, надел помятую пыльную шляпу и пошёл к воротам, деловой и уверенный в своей важности.

Ох, интересно мне, к Маришке он пытался пристроиться?.. Она ему не дочь – племянница.

Пришла Маришка с мужской шляпой на голове. Какая у Хрущёва была, в мелкую дырочку. От солнца спасает, и голова не потеет – через дырочки пар выходит.

– Идёт мне шляпа? – спросила, разглядывая меня, ковыряющего вилкой сковородку, и показалось мне в её взгляде некоторое сомнение. Уж не касательно ли меня.

– Идёт, Маришка, очень идёт. Тебе всё идёт. И цветастая косыночка, что ты у меня оставила, тоже очень идёт. Цыганочка ты… моя.

– Ой, забыла косыночку? Ну и хорошо. Ты‐то поутру обо мне вспомнил, увидев мою косыночку? Ночью отвернулся, уснул и доброй ночи не пожелал. Досадно мне стало, я и ушла от тебя. Вот тебе хрущёвка, как обещано, а то уши у тебя облезли. Жена увидит и посмеётся, что ты уши не сберёг.

– Нет у меня жены… взяла дочку и ушла к маме с папой. Так что ты не думай…

– А чего мне думать? А не ушла бы она от тебя, ты бы меня не позвал? Ох и дурнем же ты в этой шляпе смотришься. Уж лучше облезлые уши.

– Не надо мне шляпы никакой. Я в своей кепочке похожу. – Никогда мне в голову не приходило шляпу носить, и сейчас я должен отказаться, но Маришка нацепила её мне на голову, чувствую, чтобы посмеяться и мне отомстить. Сегодня она уже не казалась мне милой и привлекательной сельской красавицей. Может быть потому, что её сельской красоте больше подошла бы простая крестьянская одежда, а не дешёвые городские тряпки. Я снял шляпу и надел ей на голову. – Фёдорыч сегодня на гостинице с бригадой, а я без дела, чужой и неприкаянный, и чем заняться, не знаю. Могу вам со Стефанией помочь хоть чем‐то. Возьмёшь меня к ней?

– Пока рано к ней идти… спит. Через часик. Ты пока косыночку мою принеси, а я приберу здесь. Ну ты и едок! Ты всё так делаешь, как кушаешь? Я ещё подумаю, брать тебя с собой или нет… Не хочу, чтобы ты Стефании приглянулся…