Говоря об ученых трудах вюрцбургского периода, мы должны еще упомянуть о двух изданиях, в которых Вирхов был редактором или же соредактором. Первое носило название «Руководство к частной терапии» (к изучению внутренних болезней). На книжном рынке существовало такое руководство, составленное профессором Каннштаттом и пользовавшееся большою популярностью среди студентов и врачей. По смерти автора потребовалось новое издание. И вот издатель задумал выпустить его в виде сборного сочинения, то есть сочинения, написанного по отделам различными специалистами. Общее руководительство и редактирование всего издания было предложено Вирхову, который для составления нового руководства стал во главе целой фаланги ученых. Взятую на себя задачу Вирхов выполнил блестяще. Вышедшее под его редакцией руководство служило настольной книгой не одного поколения врачей. Помимо редакторства, Вирхов написал еще и несколько глав, посвященных вопросам общей патологии. «Руководство к частной терапии», первое в своем роде, послужило прототипом для последующих таких сочинений по другим отраслям медицины (хирургии, гигиены).
Другое издание, также основанное Каннштаттом в 1840 году, составляли «Ежегодные обзоры успехов медицины». С 1867 года это издание перешло всецело в руки Вирхова и известного берлинского профессора истории медицины Августа Гирша. В настоящее время эти «Ежегодные обзоры работы и успехов всей медицины» (Jahresberichte über die Leistungen und Fortschritte in der gesummten Medicin), незаменимые для следящего за наукой врача, имеют прекрасную и прочную репутацию образцового по полноте библиографического справочного издания.
Обозревая работы Вирхова за вюрцбургский период, мы видим, что они посвящены специальному и детальному исследованию патологических явлений. На первом плане еще стоит аналитический их характер, стремление установить факты. Но замечается уже переход к синтезу, к обобщению и к выводу общих законов из общей сложности отдельных явлений.
Крайне интересно и поучительно сравнить с литературной точки зрения, в смысле языка и слога, статьи первого берлинского периода с написанными в Вюрцбурге. Конечно, и те, и другие написаны ясным и прекрасным «вирховским» языком. Но в то время, как берлинские статьи полны полемического задора, вюрцбургские носят печать спокойной уверенности. В Берлине Вирхов все время в боевом настроении, он не уклоняется от научного спора, он не признает никакого преклонения перед личностью, никакого авторитета; научная борьба – его стихия. Как перчатки, бросает он свои идеи в лицо своим научным противникам, новооткрытые факты, как удары, сыпятся на их головы, уже не таким мы встречаем молодого профессора в Вюрцбурге. И здесь он преследует ту же цель, по-прежнему добивается реформы в медицине, пересоздания ее на естественнонаучных основах – но уже не с такою стремительностью и запальчивостью, а со спокойствием и хладнокровием. Речь его размереннее, тон спокойнее. У него нет более желания увлечь, воспламенить к новому учению, а преобладает желание убедить в истине этого учения.
За время пребывания Вирхова в Вюрцбурге в прусской столице переменились и обстоятельства, и люди. И вот осенью 1856 года Вирхов получил приглашение возвратиться в Берлин для занятия кафедры в первом по своему значению германском университете. Он покидал маленький провинциальный город, чтобы развить еще более широкую, еще более разностороннюю деятельность в столице.
9 августа физико-медицинское общество чествовало отъезжающего своего члена прощальным вечером и поднесло Вирхову на память написанный масляными красками вид города Вюрцбурга. Но здесь вовсе не требовалось такого «вещественного доказательства невещественных отношений». О жизни своей в Вюрцбурге Вирхов сохранил самые лучшие воспоминания и впоследствии признавался, что после детства в родительском доме семилетнее пребывание в Вюрцбурге составляет лучшую эпоху его жизни.
Профессура в Вюрцбурге имела в научном отношении громадное значение для Вирхова. Здесь он основал школу, здесь у него появились ученики (Клебс, Риндфлейш). Здесь же, как мы видели, созревали идеи целлюлярной патологии. В Вюрцбург Вирхов явился молодым ученым с именем и талантливым лектором. В Берлин он возвращался выдающимся учителем, главой новой школы и опытным профессором.
В Берлинском университете до 1856 года не существовало особой кафедры патологической анатомии. Наука эта составляла лишь часть кафедры анатомии и физиологии, представителем которой был в то время такой всеобъемлющий ученый, как Иоганн Мюллер. Практическим подспорьем при преподавании патологической анатомии служила прозектура Charité, о чем мы уже упоминали. Быстрый рост патологической анатомии благодаря, главным образом, Рокитанскому и самому Вирхову категорически указывал на ненормальность такого положения. Необходимость учреждения самостоятельной кафедры сознавал и Мюллер. И вот, когда умер прозектор Charité Генрих Гемсбах, бывший вместе с тем и экстраординарным профессором, медицинский факультет вошел в министерство с ходатайством об учреждении специальной кафедры патологической анатомии. Инициатива в этом деле принадлежала Мюллеру, и он же указал факультету на ученого, которому он желал уступить одну из преподаваемых им наук. Имя этого ученого было Рудольф Вирхов. Но имя это сравнительно еще недавно было не особенно популярно в стенах прусского министерства народного просвещения. Семь лет тому назад, в 1849 году, министр Ладенберг заявил покидавшему Берлин Вирхову, что ему, министру, легче пригласить его когда-либо обратно, нежели дать теперь назначение. Слова эти оказались пророческими лишь по отношению к Вирхову. Приглашать Вирхова обратно в Берлин пришлось уже не Ладенбергу, а его преемнику Раумеру.
На Пасхе 1856 года состоялось назначение Вирхова ординарным профессором Берлинского университета. Recuperavimus eum et adhus habemus – мы вновь приобрели его и имеем до сих пор – могут с гордостью сказать берлинцы.
Принимая приглашение занять кафедру в Берлине, Вирхов теперь мог диктовать свои условия. Он потребовал устройства при новой кафедре особого института для практических занятий по патологической анатомии и физиологии. Министерство приняло это условие и решило устроить патологический институт при больнице Charité. Директор Charité Эссе (Esse), в то время первый авторитет в деле устройства больниц и подобных учреждений, был отправлен в Вюрцбург, чтобы ознакомиться с устройством тамошнего патологического института. По образцу последнего и был построен новый патологический институт в Берлине. Несколько странным и поразительным является то обстоятельство, что собственно мнения Вирхова и его указаний при постройке института, специально для него предназначенного, не потрудились спросить. Министерство отнеслось к делу, как это сплошь и рядом бывает, вполне формально. Conditio sine qua non2 своего перехода в Берлин Вирхов ставил устройство патологического института. Министерство и устроило ему институт. Но предложить ему выработать план нового научно-учебного учреждения, руководствоваться его советами и указаниями министерство не сочло уже нужным.
Постройка нового института велась так энергично, что к осени 1856 года берлинский патологоанатомический институт мог уже функционировать. Итак, благодаря бывшему прозектору Charité невзрачная покойницкая этой больницы превратилась в самостоятельное научное учреждение, первое в своем роде в Германии. С этого времени при всех немецких университетах стали по необходимости возникать такие же институты, причем образцом для них служил берлинский.
Стараниями Вирхова при институте возник прекрасный патологоанатомический музей. В Charité существовал с 1831 года патологоанатомический кабинет, в котором к 1856 году было лишь 1500 препаратов. Между ними находились и препараты Вирхова из времен его прозекторства. Из них, однако, уцелели немногие. Ввиду громадного значения такого музея для преподавательских целей Вирхов занялся пополнением его. К 1886 году число препаратов достигло внушительной цифры 17 тысяч.
Берлинский патологический институт являлся и является по настоящее время крупным центром научных работ по патологической анатомии и общей патологии во всем их объеме. Патолого-микроскопические и патолого-химические работы производились рядом с работами по экспериментальной патологии. К ним впоследствии присоединились и бактериологические исследования. Главной задачей института во все время было воспитывать самостоятельных научных работников и исследователей, которые способны расширить и углубить знания. В этом смысле Вирхов и выбирал себе ближайших сотрудников, своих ассистентов, и в этом смысле их воспитывал.
Заняв кафедру в Берлине, молодой профессор, по собственным своим словам, вступил в факультет, где «почти все члены были его учителями и где не заседал ни один из его товарищей по студенчеству». Это весьма лестное обстоятельство создавало Вирхову совершенно особое положение, согласно изречению: кому много дается, с того много и спрашивается. Оно могло бы послужить стимулом к более напряженной работе, если бы натура Вирхова нуждалась в каких-либо посторонних стимулах. Самые пылкие свои мечты ученого и учителя Вирхов мог считать осуществившимися. Профессура в Берлине, этом умственном центре Германии, открывала перед ним самое широкое поле научной и преподавательской деятельности. И он действительно проявил и в том, и в другом направлении поистине изумительную деятельность. Значение Вирхова как представителя естественнонаучного метода в медицине все росло и росло. Росло и число его учеников. Патологический институт в Берлине стал источником живой воды для врачей не одной лишь Германии; а всей Европы. «В Берлин», «к Вирхову» стремились со всех сторон, чтобы поработать под руководством гениального учителя. Всякий знал, что здесь он найдет строго научную постановку дела, освещенную бескорыстным стремлением к истине. Всякий жаждал приобрести высокое право считать себя «учеником Вирхова». Как в XVIII столетии Бергаве,3 так во второй половине XIX века Вирхов стал communie totius mundi praeceptor – общим наставником всего медицинского мира.
Из всей массы учеников Вирхова следует выделить более тесный круг его ближайших непосредственных учеников, его «школу» в более тесном смысле этого слова. Первое время эта школа носила название «берлинской», в противоположность «венской» школе Рокитанского. В первых рядах учеников Вирхова стоит стройная фаланга его бывших ассистентов, из которых почти все впоследствии заняли профессорские кафедры, а некоторые из них, в свою очередь, образовали собственные научные школы, а именно: Конгейм – по общей патологии, Гоппе-Зейлер – по физиологической химии.
Созревшие в Вюрцбурге идеи нового учения, «целлюлярной патологии», все более и более занимали Вирхова и вызвали у него вполне естественное желание оформить их и представить в виде стройного целого. И вот в 1858 году в новом патологическом институте раздалось новое слово. Перед многочисленной аудиторией товарищей, преимущественно берлинских практических врачей, Вирхов в серии демонстрационных лекций представил «связное объяснение тех опытных данных, на которых, по его взгляду, следует в настоящее время построить биологическое учение и из которых следует вывести патологическую теорию». Лектор давал своим слушателям более полное и систематическое представление о целлюлярной (клеточной) природе всех жизненных явлений, физиологических и патологических, животных и растительных. Этим он желал достигнуть двойной цели. Прежде всего – в противовес традиционным патологическим воззрениям вновь оживить идею о единстве жизни во всем органическом мире и вместе с тем противопоставить односторонним объяснениям грубо-механического и химического направления более тонкую механику и химию клетки.
Появление в свет «Целлюлярной патологии» представляет поворотный пункт в жизни Вирхова. Если и до этого момента мы замечали в Вирхове известное стремление к разносторонности, известную энциклопедичность, то после 1858 года эта сторона его натуры и ума начала сказываться особенно ярко. Работа в узких рамках данной специальности необходимо и естественно должна была предшествовать созданию новой системы в медицине. Для этого требовалась сосредоточенная и детальная работа. Создав новую систему, обобщив увиденное и продуманное, Вирхов почувствовал с новою силою стремление к разносторонности. Узкая специальность, кабинетная работа не могли удовлетворять Вирхова. Он находил, что ученый не должен ограничивать своего кругозора стенами кабинета и лаборатории. И вот, помимо своей чисто ученой деятельности, помимо работ по той науке, кафедру которой он занимал, Вирхов вступает на широкую арену общественной деятельности. Он неустанно следит за пульсом общественной жизни. Каждое крупное общественное явление останавливает на себе внимание Вирхова, находит в нем сурового прокурора или горячего адвоката. На последующих страницах мы представим читателям картину общественной деятельности Вирхова как члена берлинского муниципалитета и прусского парламента. Теперь же мы остановимся на одном эпизоде, нарушившем правильное течение его берлинской жизни и перенесшем его из прусской столицы почти к стенам осажденного Меца. Причиною и в этом случае была опять-таки эпидемия, и «эпидемия травматическая» (раненая), по меткому выражению Пирогова, – война.