Яр
Ярость поднимает свою морду, стоит мне услышать стон Снежинки и увидеть гримасу боли на лице.
Кулаки сжимаются, но я пытаюсь успокоить себя, потому что на девчонку я ни за что не наеду. А виновата во всем идиотская ревность Ники, которая вообще непонятно с какого перепуга решила, что она тут королева и может творить все, что захочется.
Сокращаю расстояние между нами, но не перестаю следить за тем, как Лиза уводит Снежинку.
Внутри все кипит и требует мести, но мозг пока умеет вовремя стопорнуть инстинкты и разобрать, на кого можно наехать, а кому достаточно сказать пару ласковых.
Я не опущусь до уровня отца. Не позволю себе нападать на тех, кто слабее.
Стискиваю кулаки, чтобы ощутить боль и пресечь всевозможную агрессию в сторону Ники.
– Пойдем-ка, – Ника испуганно округляет глаза и упирается пятками в пол.
– Куда ты меня тащишь?
– Яр, ты там аккуратнее только будь, – доносится взволнованный голос Глеба, но я только трясу башкой, чтоб не лез.
Мне давно надо было разобраться с Никой, но я все не придавал значения ее подкатам.
– Да отпусти, мне же больно, Ярослав, – пищит девчонка и вырывает руку.
Пытается вырвать. Но я прекрасно понимаю, стоит отпустить – свалит и останется безнаказанной.
– А ты, я смотрю, только о своей шкуре думаешь, да? – выталкиваю слова сквозь сжатые до боли зубы.
Заталкиваю её в темный угол под лестницей и нависаю над Никой. Она ниже меня на голову и сейчас ещё сильнее сжимается. Становится крохотной.
– Яр, – прячет глаза, руки заламывает. Прямо сама невинность.
– Что, Ника? Какого фига только что было? Ты резко разучилась ходить?
Заправляет волосы дрожащими пальцами и прикусывает нижнюю губу. А у меня даже не екает рядом с ней.
С чего она вдруг решила, что мы будем вместе, ума не приложу? Но кто этих девчонок разберет.
– Ну а что она вечно к тебе лезет? Постоянно возле тебя крутится, – наконец Ника обретает голос.
И он даже довольно-таки тверд и непоколебим.
– А тебе какое дело, кто вокруг меня крутится?
– Ну как? Яр, ты мне нравишься. Мы бы были крутой парой, только представь… Капитан сборной баскетбола и капитан группы поддержки.
– Зато ты мне не нравишься, Ника. Я устал тебе это вдалбливать! Ты красивая, да, но ты не для меня абсолютно.
– А кто для тебя? Вот эта калека для тебя, да? – голубые глаза вспыхивают яростью.
Скриплю зубами. Делаю несколько рваных вдохов. Прищуриваюсь, и, кажется, Ника понимает, что сказала не то.
– Послушай меня, – наклоняюсь ближе, чтобы она точно услышала каждое мое гребаное слово, – если ты себя хоть немного уважаешь, прекрати за мной бегать и строить розовые замки с сопливыми пони. Вдолби себе это в свою блондинистую голову и перестань вести себя как истеричная баба. Ты же не такая. Была, по крайней мере, не такой, – уже тише добавляю я. Потому что помню прекрасно, когда Ника была вполне нормальной девчонкой, а потом связалась с Викой, и все пошло через одно место.
Нос задрала. И считает, что она выше всех.
– Тебя вообще не касается, какой я была. Это все было в прошлом, – прячет взгляд, но в голосе проскакивает что-то непонятное.
– У тебя проблемы какие-то? – тут же вся моя настороженность принимает стойку и готовится защитить одноклассницу, которая мне как бы не посторонняя.
В глазах Ники блестят слезы, но она мотает головой.
– Тебя это не касается, Бородин, иди трясись над своей хромоножкой.
Тут же берет себя в руки и надевает снова маску надменной стервы, от которой меня подкидывает.
– Лучше не трогай её, – шиплю.
Миг разрушен, а может, мне просто показалась секунда слабости Ники. И она и есть та самая стерва, которая ни перед чем не остановится.
– Иначе что, Бородин? Набьешь мне морду, как и всем, кто тебе не нравится? – вздергивает вопросительно бровь.
Складывает руки на груди и надменно усмехается.
– Ника, блин, лучше не играй с огнем. Найди себе другую жертву. Я точно мимо…
– Ненавижу вас всех, – выплёвывает мне в лицо и отталкивает в грудь.
Не сопротивляюсь. Делаю пару шагов назад, и это позволяет Нике скрыться с глаз.
Опираюсь о стену, роняю голову на грудь и делаю несколько вдохов. В груди все в полном хаосе.
Порыв сейчас залететь в комнату к Снежинке и убедиться, что с ней все хорошо.
Давлю его последними крохами силы воли. Это ни к чему.
Я просто буду наблюдать, чтобы ей никто не навредил, потому что иного выбора я для себя не вижу. Как ненормальный реагирую на неё. Сам не могу понять, что со мной, но её безопасность вдруг встала на первое место.
Телефон в кармане оживает. Хмурюсь.
Нет желания разговаривать ни с кем. Но вот телефону мое желание до одного места, он продолжает вибрировать. Раз, два, пять.
Психую и выдергиваю гаджет из заднего кармана.
Морщусь при виде звонящего. Палец застывает над красной кнопкой, но волнение за маму заставляет ответить.
– Да.
– Привет, сын, чего делаешь?
– В школе.
– К воротам выйди, – голос отца очень уж бодро звучит, и это настораживает.
– Зачем?
– Без лишних вопросов. Жду.
Сбрасывает звонок, а я медленно закипаю. Да с какого фига я должен сейчас забыть обо всем и нестись к папаше на поклон?
С другой стороны, ему ничего не стоит взять и вломиться в школу и устроить при всех выволочку мне. А мне это вообще никуда не упирается.
И так много проблем, так ещё и разборки с отцом сейчас переживать. К черту.
Выскакиваю на улицу без куртки и ежусь от порыва прохладного ветра. Погорячился что-то. На улице не лето, к сожалению.
Засовываю руки в карманы и пытаюсь сжаться, чтобы ветер под ребра не проникал. Вижу, как возле ворот стоит отец и куча газетчиков.
Закатываю глаза. Ну, блин, без представления никак он не может.
– Что хотел? – не слишком дружелюбно выходит, но мне как-то плевать.
При журналистах папочка у меня как шелковый. Нужно же показывать себя только с положительной стороны. Это вот когда дома, за закрытыми дверями…
– О, привет, сынок, – хлопают по плечу, – чего раздетый бегаешь? Давно не валялся с воспалением легких?
Он пытается шутить, только в таких же карих, как у меня, глазах застывает ярость.
Пытаюсь улыбнуться, но сомневаюсь, что попытка успешна. Скорее всего, сейчас на моей роже что-то похожее на оскал.
Но мне… Правильно – плевать!
Была бы моя воля, сразу же после совершеннолетия свалил бы на все четыре стороны. Но не могу. Из-за мамы, которая и шагу без ведома отца ступить боится.
– Пап, ближе к делу, у меня ещё треша.
Очередной порыв ветра пронзает насквозь, и я плотнее сжимаю губы, чтобы не застучать зубами.
– Ах да, спорт превыше всего, – это уже обращение в сторону папарацци, которые ловят каждое его слово.
Меня этот цирк откровенно бесит. Делает вид, как будто ему не наплевать на мою жизнь, а сам не скажет, когда у меня день рождения, без маминой подсказки.
– Сынок, – папа кладет руку мне на плечо, и мне стоит огромных усилий не поморщиться, – тебе на прошлой неделе стукнуло восемнадцать. Золотой возраст, мне бы вернуться обратно туда.
Вспышки камер, микрофоны, блокноты. Смешки молодых журналисток, которые стреляют в папу своими глазками в надежде привлечь его внимание.
Тупые курицы. От такого надо бежать.
Все это уже проходилось не один раз. И по собственному опыту прекрасно понимаю, что сейчас будет что-то грандиозное.
– Ого, ты помнишь, – бурчу себе под нос, и мое плечо стискивает стальная хватка.
Сжимаю зубы до скрипа, чтобы не показать, что это ни фига не щекотно. Отец ненавидит, когда я проявляю слабость.
– Конечно, помню, ты же мой единственный наследник. Надежда рода.
Глаза остаются холодными, хоть на лицо и нацеплена дежурная улыбка. Она у него уже отточена до автоматизма.
– Круто, пап. Так и что?
– Все готовы? – как к своим многочисленным избирателям обращается и кивает в сторону.
От толпы отделяются его телохранители и раздвигают нескольких журналистов.
Во двор школы въезжает мечта любого пацана старше восемнадцати.
– Поздравляю, теперь ты вполне самостоятельный, чтобы управлять своей каретой.
Сглатываю тугой ком.
– Так у меня же прав ещё нет, забыл, что ли? – наигранно бодро отвечаю, а у самого внутри все холодеет.
Ненавижу, когда отец дарит дорогие подарки. Вообще, предпочел бы, чтобы он забыл о моем существовании, но на мое горе – я реально единственный сын, а это трындец, товарищи!
– Так ты же учился. Я заехал и забрал права, – в его руках как по мановению волшебной палочки возникает розовая карточка, на которой мое имя и мой фэйс.
– Кхм, откупаешься? – стараюсь, чтобы этот вопрос слышал только он.
Отец превращается в груду натянутых нервов, снова стискивает мое плечо. На этот раз вкладывая в захват всю свою силу, которой у него до фига. Не зря в тренажёрку ходит и в форме себя держит.
– Показываю свою любовь к такому замечательному сыну. Я горжусь тобой, сынок. Вырос и уже капитаном сборной школы стал. Чем отцу не повод для гордости?
Перед носом появляются ключи от тачки.
Черный спорткар. Я на такой любовался в журнале и реально о нем мечтал.
Но у подарков отца всегда есть обратная сторона медали. Какая на этот раз, пока не знаю, но обязательно выясню.
– И это ещё не все, – выдергивает меня из состояния близкого к ступору.
Снова вспышки камер, от которых начинает раскалываться голова. Морщусь как от зубной боли.
– Это письмо из твоего будущего университета, – мне в руки впихивают конверт.
Опускаю глаза, и внутри все обмирает. В Штатах, подальше от мамы?
Вскидываю бровь и поднимаю глаза на довольного отца.
– Я хотел остаться на родине, – нахожу в себе силы говорить спокойно, хотя внутри уже разгорается фитиль.
– Ну что ты? Все для тебя, сынок. У моего наследника должно быть все самое лучшее, как и у моего народа.
И в этот момент мне хочется запрокинуть голову и громко заржать.
Вот уж точно на кого отцу плевать, так это на народ.
– Всем спасибо за внимание, можете быть свободны. Все статьи моему секретарю на согласование пришлете.
Дожидается, пока все разойдутся. Не двигается и даже не дышит.
Когда мы остаемся вдвоем, поворачивается и его лицо пронзает неприязнь.
– Ты не мог вести себя нормально? – со злостью выплевывает, а я делаю несколько шагов назад.
Иначе не сдержусь и врежу собственному отцу.
– А зачем? Пап, я уже совершеннолетний. К чему вся эта комедия? Просто отпусти нас с мамой, и мы свалим от тебя.
Отец скалится и подходит вплотную ко мне.
– Ты не понимаешь, что ты несешь. Я сделаю из тебя нормального человека, а мать мне в этом поможет.
Поворачивается и уходит.
– Тачку не разнеси со злости, пять лямов все-таки на дороге не валяются. Будь умнее.
Первый порыв – швырнуть ключи вдогонку отдаляющейся спине отца. Но несколько глубоких вдохов, и здравая мысль, что транспорт мне пригодится, все же проникает в сознание.
Возвращаюсь в школу и тут же набираю мамин номер.
Но трубку никто не снимает, от чего внутри меня разрастается дикая паника…
Набираю ещё раз десять, пока иду в сторону спортзала, но итог все тот же. Мама не отвечает.
Снежинка
Бреду по коридору. Все мысли о завтрашнем приеме, и у меня внутри все замирает. Завтра мне разрешат или запретят расстаться со своими парными друзьями – костылями.
Очень страшно, что доктор скажет, что нога ещё не готова. Особенно после той боли, которая настигла в столовой, когда я оперлась на больную ногу.
Гоню от себя все мысли об операции. Страшно думать, что после неё в моем теле будет инородный предмет.
Но эта операция мне необходима.
Достаю телефон. Надо отвлечься как-то.
– Ого, какие люди сами соизволили позвонить, – голубые глаза Антона весело поблескивают в сумерках города.
Идет куда-то.
– Отвлекаю?
Антон крутит головой, словно не понимает, где находится.
– Понятия не имею, где я.
– Ты что там вообще делаешь, Антош?
Морщится.
– Короче, все грустно, Снежа, – эта фраза заставляет меня напрячься всем телом, – хуже, чем показалось на первый взгляд.
– Что такое? Не пугай меня так.
– Отец соизволил меня забрать к себе в резиденцию, – друг невесело смеется и поправляет воротник куртки.
Ежится. Светлая челка разлетается от порыва ветра.
– В смысле? Он же живет в другом городе.
– Бинго!
– А мама твоя что?
Друг сжимает губы. Его кто-то задевает плечом, и он что-то кричит вслед. Я ежусь.
Даже через телефон ощущаю, как он злится.
Снова ловлю в камере его взгляд. Больно видеть его таким подавленным.
– Короче, мама сваливает в другую страну, а папочка не дает мне разрешения на выезд.
Слышу его рык, и от него по спине мурашки растекаются.
– Зачем в другую страну?
– По работе, – горький смешок отдается острой болью в сердце.
Я привыкла, что Антон всегда веселый и его ничем не сломить. А сейчас я вижу, как ему сложно.
– Антош, я могу как-то помочь?
Друг усмехается и на миг становится таким привычным.
– Приютишь? – невинно хлопает глазками, а я не сдерживаюсь и смеюсь.
– Запросто. Только вряд ли тебе понравится наша компания. Калека, зазнайка и… – вспоминаю Лизу, – ладно, одна вполне себе нормальная.
– Ого, вас там трое? – друг поигрывает бровями, а я закатываю глаза. – Как мне это может не понравиться?
– Ну ты дурачок, – показываю ему язык, – это как пустить волка в загон к овечкам.
– М-м-м-м-м, а много овечек?
– Тебе хватит.
Антон начинает лыбиться во все зубы. Но резко становится сосредоточенным.
– Так, а если серьезно, с батей я разберусь. Не появлялся на горизонте столько и ещё на столько же забудет дорогу ко мне. У тебя как? Никто не достает?
Мнусь. Сказать правду и разозлить его ещё сильнее? А кому от этого станет лучше и легче?
– Да все хорошо. Можно сказать, что я прошла боевое крещение и меня сейчас не особо замечают.
Вру, конечно. Но тут я считаю, что ложь во благо.
– Хорошо, а то приеду всем люлей раздам за тебя. Ты же знаешь?
– Знаю, знаю, – улыбаюсь максимально открыто.
Именно потому, что ты за меня всем тут зубки пересчитаешь, я лучше промолчу, что меня и в чае искупали, и толкали.
– Умничка. Что там, поклонники не налетели?
Фыркаю, хотя перед глазами четко всплывает образ хмурого Ярослава.
– Кому я хромая нужна.
– Ауч, – Антон кривится и пронзает меня суровым взглядом, – слушай, ну твоя нога не отменяет твоей милой мордашки, Снежуля.
– Ой, все, – вздергиваю подбородок и слышу его смех.
– Сразу девочку врубаешь, да?
– Я и есть девочка, – возмущенно пищу.
Подхожу к кулеру для воды. Тянусь за стаканом и ощущаю в спину толчок. Телефон вылетает из руки, а я уже предвкушаю очередную стычку с Маркеловым.
– Черт, прости, – слышу знакомый хриплый голос, и у меня по ногам прокатывается слабость.
Ярослав присаживается, чтобы поднять телефон, и сталкивается взглядом с офигевшим Антоном.
Вырываю телефон у Ярослава. Руки трясутся, а мозг соображает, как поступить.
– Я перезвоню, Антош, – друг открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает.
Отключаюсь и прячу телефон.
Карие глаза вспыхивают раздражением.
– Антош? Парень, что ли? – губы кривятся в усмешке.
Весь его вид кричит, что он не в лучшем настроении.
– Тебя не касается.
Яр делает несколько шагов и вжимает меня в кулер. И я снова ощущаю его теплое дыхание, пропитанное запахом мяты.
Он выше меня на голову и сейчас нависает надо мной. Крепче сжимаю пальцы на костылях. Ноги отказываются слушаться, а перед глазами пляшут разноцветные вспышки.
Кажется, стоит мне ещё немного постоять вплотную к Яру, и я потеряю сознание.
– Уверена, что не касается? – наклоняется к моему уху.
Его руки упираются по обе стороны от моей головы.
Воздуха становится так мало, что я боюсь вдохнуть. Комната сжимается вокруг нас. Упираюсь рукой ему в грудь, чтобы увеличить расстояние между нами. Но стоит ощутить, как под ладонью неровно долбится его сердце, как мое тоже подхватывает ритм его пульса.
Стараюсь не показать своего волнения, но кажется, что Яр и сам все прекрасно понимает.
Я не понимаю, что происходит, но, стоя тут, почти вплотную с Ярославом, я ощущаю, что потихоньку теряю себя.
– Я спрашиваю, уверена, что меня это не касается?
Хриплый шепот возвращает меня в реальность.
– А как тебя это может касаться? – поворачиваю лицо к нему, и взгляд утыкается в его губы.
Его зубы стиснуты так, что скулы становятся острее. Он явно злится. Только вот на что?
Вскидываю глаза и тону в карем взгляде.
– Серьезно не догадываешься? Думаешь, я просто так нарываюсь, чтобы вытащить тебя из очередной передряги, Снежинка? – его зрачки черные как ночь, они затапливают радужку и утаскивают меня вглубину.
– Я же тебя не прошу об этом, – с трудом, но я нахожу силы ответить ему.
– Не просишь, – поднимает руку и проводит большим пальцем по моему подбородку.
Его прикосновение оставляет огненный след. Заставляю себя держать глаза открытыми, потому что хочется прикрыть их и прижаться к его руке.
Боже! О чем только я думаю?
– Так кто это был, Снежинка?
Качаю головой, и Яр придвигается ещё ближе. Расстояние между нашими носами не больше миллиметра.
– Бородин, ты долго тут девочек тискать будешь или все же притащишься на тренировку? – зычный голос заставляет меня вздрогнуть и оттолкнуть Ярослава.
– Мы не договорили, Снежинка.
Он скрывается за дверями спортзала, а меня начинает колотить. Одуреть! Он был так близко. И, кажется, ещё немного и…
И что, дурочка? Ничего!
Трясу головой, отгоняю ненужные мысли. Кто я для него? Слабое звено, которое он может защитить?
Снежинка
После уроков папа встречает меня возле ворот. Я все ещё не готова всем открыться и показать, что я дочь директора. Я понимаю, что все это временно и никаких гарантий, что потом не станет хуже.
Но…
Просто тяну. Да, и мне не стыдно.
– Привет, пап, – усаживаюсь назад, устраивая костыли на соседнее место.
Я очень надеюсь, что сегодня последний день с ними.
– Хватит грызть ногти, а то у меня аж зубы сводит от этого звука, – бурчит папа, бросая строгий взгляд на меня через зеркало.
Хлопаю глазами. До меня не сразу доходит, что от волнения я реально начинаю кусать ногти. Привычка детства, от которой с трудом меня отучили в шесть лет.
Но я иногда забываюсь и при сильном стрессе будто ныряю в детство.
Одергиваю руку ото рта и пытаюсь расслабить затекшую спину.
Напряжение сковывает каждую мышцу. Чего ждать от приема?
Да и как пережить, если вдруг мне опять всучат эти ходули до следующего раза.
– Доча, все будет хорошо, не нужно сейчас себя накручивать.
Угукаю.
Всматриваюсь в город за окном. Мне нравится наш новый город. Тут намного чище и как-то уютнее даже, чем в моем родном. И никто нас тут не найдет.
И под никем я подразумеваю собственную маму. Которая вычеркнула меня из жизни и выбрала сомнительную карьеру актрисы.
Карьеры не случилось, но с мамой мы до сих пор не общаемся.
– Как ты наказал Маркелова? – спрашиваю скорее ради того, чтобы просто избавиться от негативного потока мыслей.
Мне и так сейчас проходить через личный ад, а тут ещё и про маму вспомнила.
– Пока никак, – моргаю, пытаясь осознать, не обман ли слуха.
– Прости, что? – все же решаю переспросить.
А то мало ли. Вдруг у меня начались какие-то проблемы со слухом, а я не замечаю этого.
Но судя по выражению папиного лица, я все поняла правильно. Он именно так и сказал. Пока ничего.
Выдуваю весь воздух и прищуриваюсь.
– Не нужно сейчас сверлить дырку в моем черепе. Я сказал, что пока никак.
– А зачем ты требовал, чтобы я тебе рассказала все как было, если ты оставил это без внимания, пап?
Сжимаю зубы до скрипа.
Нет, ну нормально вообще? Сначала он просит, чтобы я рассказала все, чтобы наказать всех по справедливости. А теперь что?
Дает задний ход?
– Не злись. Я не могу пока тебе всего рассказать, но обещаю, скоро ты обо всем узнаешь.
– Что все?
– Снеж, мне нужно время, чтобы разработать действенную систему наказаний. Чтобы это не ущемляло учеников, а наоборот, давало им пинок в нужном направлении. Поэтому пока я буду молчать как партизан. Да и ты не хотела быть дочкой директора.
Закатываю глаза.
– Пап, ну это совсем другое.
– Это почему же? Девочка, кто вы и почему вы меня спрашиваете о делах в школе?
– Ах так, да? Девочка, значит. Ла-а-а-а-а-а-адно, считай, я запомнила.
Сжимаю губы, чтобы не засмеяться, а по блеску папиных глаз вижу, что и он сам с трудом сдерживает улыбку.
– Я тебе ещё блокнот толстый подарю, чтобы ты записывала, а то память у тебя.
Показываю ему язык.
– Все хорошо у меня с памятью.
– А, значит, ты специально каждый раз забываешь, сколько мне лет?
Громко фыркаю и облокачиваюсь на переднее сидение.
– Нет, это все потому, что ты не выглядишь на свой возраст, и каждый год я удивляюсь этому. Как? Уже тридцать восемь? Ого, а больше тридцати и не дашь.
Папа начинает громко ржать.
– Ну ты и подхалимка.
Невинно хлопаю глазками.
– Ну если только чуть-чуть.
И вроде удается отвлечься от того, куда мы сейчас едем и чего мне ожидать за дверями кабинета доктора Яворского.
Пока машина не тормозит на парковке, а я не поднимаю глаза на вывеску у главного входа.
Сердце тут же болезненно сжимается. Да и мне сейчас хочется сжаться до размера теннисного мячика.
Сглатываю горькую слюну. Ладони за секунду покрываются липким потом. Даже корни волос неприятно шевелятся.
– Ну. Готова? – в глаза папы возвращается волнение.
Закусываю губу. Прикрываю глаза и считаю до пяти.
Но этот прием как мозоль. Нужно избавляться быстро и резко.
– Как будто есть выбор.
– Есть, – тут же отзывается папа, открывая мою дверь, – ходить и дальше на костылях.
– Вот уж дудки. Одна свободная рука намного лучше, чем ни одной.
– Вот это моя девочка.
Папа достает костыли, пока я выползаю с заднего сидения.
– Твоя? Точно? Только что ты от меня открещивался.
Смеюсь. Но мой смех скорее выглядит как что-то нервное. Защитная реакция организма.
– Пойдем. Быстрее зайдем, быстрее узнаем.
В коридоре я с интересом изучаю плакаты. Только вот ни одной буковки в голове не задерживается.
Словно я в момент забыла весь алфавит.
Мои мысли там, в кабинете у Яворского. Пока сердце отбивает сумасшедший ритм, мысли тормозят и застывают. Словно голову бетоном залили.
– Снежана, – окликает низкий голос.
Оборачиваюсь. Спину обдает холодом. Руки начинают подрагивать, приходится стиснуть костыли сильнее.
– Проходи, не нужно на меня смотреть как на удава.
– Ну, удавы вполне себе безобидны. Вот анаконды, да, – несу всякий бред и сама же морщусь.
Но доктор хмыкает, отступая в сторону.
– Так, садись, – указывает на кушетку, – ногу вытягивай, сейчас осмотрю.
Молча подчиняюсь. Говорить все равно не могу, язык будто атрофирован.
Врач крутит ногу. Слегка морщусь. Неприятно.
– Болевые ощущения? – всматривается в лицо.
– Немного неприятно. Но в целом не чувствую боли.
– Напрягала ногу в последние дни?
Внутри екает от воспоминания случая в столовой. Сглатываю, и мне кажется, что это слышат все. И папа, и врач.
Папа напрягается, бросает на меня вопросительные взгляды.
Делаю глубокий вдох. Не собираюсь я обманывать.
Прошлого раза хватило с головой.
– Меня, – откашливаюсь, голос подводит, – меня в столовой случайно толкнули, и я, чтобы не упасть, оперлась на ногу.
Замолкаю. Жду реакции.
Доктор сжимает губы в тонкую линию, и от этого выражения на его лице мне хочется завыть.
Чувствую, что ни черта хорошего он не скажет сейчас. В груди образовывается пустота, а мне хочется соскочить с кушетки и спрятаться под плинтус.
– Это очень плохо, – врач продолжает хмуриться.
Мне же хочется заорать во все горло, чтобы он не молчал, а сказал, что меня ждет.
– Но не критично, – я шумно выдыхаю и вижу в глазах папы такое же облегчение. – На будущее, опираться уже можно, резких движений не желательно. Можно повредить близлежащие связки, и операция нужна будет намного серьезнее.
Бросаю взгляд на стоящие у стола костыли, и врач перехватывает его.
– Да, ты можешь без них уже обходиться, но трость я не убираю. Потому что опора нужна, на случай если ты ощутишь усталость. Поняла меня? Не нужно делать из себя суперсильную супервумен. Думай об операции и о ноге в первую очередь.
– Да, я поняла.
– А что с операцией, доктор? – подает папа голос.
– Если у вас есть нужная сумма, то оперировать можно хоть послезавтра.
– Почему не завтра? – горькая усмешка отдается болью на моих губах.
– Потому что, как и перед каждой операцией, нужны дополнительные обследования.
Папа молчит. Мне становится любопытно, о чем он так сосредоточенно размышляет.
– Думаю, в следующем месяце все будет собрано.
Удивленно хлопаю глазами.
Если честно, я даже не ожидала, что это случится так скоро. Но в груди тут же взрываются пузырьки, наполненные радостью.
Сжимаю губы, чтобы не разулыбаться. Неужели совсем скоро я смогу нормально передвигаться? И не нужно будет бояться, что ногу снова поврежу.
– Тогда вообще не вижу проблем. Протез мы закажем в любой момент, и он у нас будет на следующий день, как раз Снежана успеет сдать все необходимые для наркоза анализы.
– Хорошо. Сколько понадобится времени? – продолжает папа допрос врача.
Я же молча слушаю и пытаюсь свыкнуться с мыслью о предстоящей операции. Как ни крути, а страх никуда не испарился. Перед наркозом, перед неизвестностью.
– Около недели на все про все. Это время Снежана проведет в больнице под наблюдением специалистов.
Папа кивает.
– Сейчас я попрошу принести трость.
– Костыли можем вам подарить взамен трости.
Врач хмыкает.
– Не откажемся, всегда найдутся пациенты, которым эти предметы пригодятся и которые будут рады получить их.
В кабинет приносят трость, а во мне крепнет неуверенность. Я уже забыла, как передвигаться без костылей.
А сейчас мне предстоит встать на ноги перед папой и врачом.
– Помни только, что никаких резких движений. Осторожно вставай на ногу.
Врач поддерживает меня, пока я встаю с кушетки. Перед глазами немного плывет от волнения.
Неуверенно ставлю ногу на пол и переношу вес. Морщусь, и врач тут же напрягается.
– Больно?
Прислушиваюсь к ощущениям в ноге, но боли точно нет.
– Нет, вроде не больно. Просто непривычно.
Доктор хмыкает и присаживается передо мной.
– Ну это нужно исправлять, а то вообще забудешь, как на ногу опираться. Давай, пройдись по кабинету. Если ощутишь боль, сразу говори.
Делаю, как он просит, и мне нравится, что я наконец могу ходить на своих двух, а не держать ногу на весу.
– Ну как?
– Вроде все хорошо. Не больно, просто немного неприятно, когда сгибается нога.
– Ага, такое бывает после долгого периода без нормальной эксплуатации связок. В общем, внимательно к любому изменению в ощущениях. Если что, сразу приезжаешь сюда и мы смотрим.
– Хорошо, поняла. Спасибо.
– Давайте, жду вашего звонка по поводу операции.
Папа благодарит, и мы выходим из больницы. Вдыхаю прохладный воздух и широко улыбаюсь.
– Ну наконец-то, – не могу сдержать восторженного выдоха, – я уже не верила, что это скоро произойдет.
Папа притягивает меня к себе за плечи и целует в висок.
– Я тоже рад, что ты избавилась от третьей и четвертой ноги.
– Ну па-а-а-а-а-ап, – надуваю щеки, и папа тут же хлопает по ним пальцем.
– Обратно в школу и высадить там же?
Киваю.
Даже интересно, как отреагируют одноклассники. И как отреагирует Яр?
Вздохнет с облегчением, что никого больше не надо опекать?
Папа высаживает меня у входа на территорию и качает головой. Посылаю воздушный поцелуй.
Машина отца скрывается за воротами, и я шагаю к проходной, но ворота снова распахиваются и из них на приличной скорости вылетает черная спортивная машина. Я отшатываюсь в сторону от неожиданности.
Машина резко тормозит возле меня. Вздрагиваю.
Со стороны водителя показывается высокая фигура Яра, а у меня глаза на лоб лезут.
Он осматривает меня с головы до ног, и его взгляд останавливается на трости. Переступаю с ноги на ногу, инстинктивно поджимаю больную, но потом вспоминаю, что нет необходимости теперь так трястись, и снова опускаю её на землю.
– А куда костыли дела? – усмехается, а мне его усмешки как ножом по сердцу.
– Проиграла в карты, – задираю нос, чтобы не показать своего разочарования и обиды.
Встречаюсь с карими глазами, которые затягивает мгла. Они становятся почти черными.
– Ты откуда? Со свидания с тем белобрысым, с которым по телефону трепалась?
Шокировано открываю рот и тут же его захлопываю.
Да как он? Да какая ему разница?
– Ты, кажется, куда-то ехал. Не смею задерживать, – прищуриваюсь и стискиваю кулак, чтобы не врезать ему по его довольной физиономии.
Он делает несколько быстрых шагов в мою сторону, и теперь я любуюсь на его грудь, затянутую курткой. Сглатываю и медленно поднимаю взгляд на его лицо.
Блин, красивый. Я таким мальчиков не видела никогда. Или просто не обращала внимания.
А тут Бородин. И я его разглядела. Внезапно для себя.
– Составишь компанию?
Моргаю.
– Что?
– Со мной поехали, – требовательный голос продирает до костей.
Его рука обхватывает меня за запястье, и по телу прокатывается нервная дрожь.
Или не нервная. Но я не хочу сейчас об этом думать.
– А как же та толпа девочек, которая вокруг тебя вьется?
Der kostenlose Auszug ist beendet.