Buch lesen: "История с любовью"

Schriftart:

Продюсер проекта Елена Наливина

* * *

Любовь в стиле барокко

Глава 1

– Что же, дорогой Варфоломей Варфоломеевич, просьбу вашу уважим. Здоровья вы для наших дворцов не щадили, заслужили время и отдохнуть.

Императрица Екатерина Вторая протянула обер-архитектору свиток с именным указом отправить на лечение и в придачу кошель от неё лично. Знала о денежных затруднениях: заказов давно не было, строительство Гостиного двора остановили недовольные никчёмной роскошью купцы.

Бартоломео Растрелли, по-русски Варфоломей Варфоломеевич, получил наконец отпуск. В Италию, к солнцу, забытому в Петербурге! Получивший этот подарок из рук третьей на его веку императрицы зодчий чувствовал, что не милость это от царских щедрот, а ссылка за ненадобностью. Академик архитектуры Императорской академии художеств, создатель… Да что говорить, по Петербургу только пройдись… Вышел он из моды при новом дворе вместе со своим любимым стилем барокко.

Пока ехали в карете по Петербургу, Бартоломео не смотрел в окна. Словно отобрали у него его детищ да самого подальше отослали. Горяч, несдержан, знал это за собой. Перенёсся тягостными думами к Италии.

Дед Бартоломео, как все зажиточные флорентийцы, грезил о дворянском гербе. Щит стоял в подвале, отполированный. И ходатайства от влиятельных заказчиков сделали своё дело! Заготовленный щит украшен кометой и двумя восьмиконечными звёздами на золотой ленте в голубом поле.

Получить-то получил вожделенный титул, а денег вовсе не стало. Не хватит места всем художникам во Флоренции! И молодой Бартоломео отправился к французскому королю Людовику Четырнадцатому, всё подчинившему роскоши. Но не устоял перед соблазном приехать в Московию. Сам государь Пётр пригласил, прельстив званием графа! Высокомерие, гордыня – часто лишь это, а не деньги, наследуется дворянами.

Видно, в крови у итальянцев стремиться к роскоши, наслаждаться жизнью, но ничего не скопить. Бартоломео-младший, начинавший вместе с отцом при русском дворе, признавал за собой, что в расходах своих несдержан. Ничего не осталось от щедрой платы за петровские заказы по планировке Стрельни, Петергофа… Сколько интерьеров во дворцах по его рисункам декоративной пластикой украшалось! А его фигуры и бюсты из воска, с натуралистической точностью передающие портреты заказчиков! Даже в карете художник махал в отчаянном воодушевлении руками, то ли повторяя формы скульптуры, то ли доказывая невидимым зрителям свой талант. Советовали ему от барокко постепенно отходить, но это всё равно что от себя отказаться! Да что сейчас говорить… Сердце болит не об отставке и даже не о нынешнем фаворите Екатерины в архитектуре.

«Что детям оставляю?..» Мария Уоллес родила ему троих детей, как-то безмолвно появилась в его жизни и безмолвно исчезла. Пожалуй, заметил Бартоломео именно отсутствие жены, как ценят руку, когда её теряют. Недолго погоревав сейчас, словно дань отдал. Была боль нестерпимее для стареющего Растрелли. Чем в дороге ещё заниматься, как не ревизией сердца…

Любил ли он Анну? Для всех – императрицу Анну Иоанновну. Выделявшая в первую очередь иноземцев среди чуждой для неё русской среды, и дворец свой она поручила Растрелли. Как Анна любила балы, маскарады, роскошь во всех её проявлениях! Как и он, молодой голодный художник! Он знал за собой несговорчивый нрав, и она не умела подход к окружению найти. Может, это их сблизило, когда позировала в императорском облачении, а плакалась совсем по-женски? Ах, как Анна умела любить!

Снова взмахнул руками бывший любовник, устыдившись и одновременно сладко вспомнив былое.

А как выгнал его этот спесивый немец Бирон, которого Анна приблизила! Для всех представление разыграли, будто Бирон платить по обязательствам отказался, оттого будто скандал на весь дворец! Но на самом деле ох как не вовремя фаворит появился на пороге спальни!

Бартоломео теперь смеялся, а тогда думал: только бы в живых остаться! Пинками гнал его по лестнице вниз Бирон. А Анна и тогда смеялась: приятно женщине, когда из-за неё дуэль устраивают или хотя бы просто дерутся. Кстати, искусную работу Растрелли в курляндских дворцах так и не оплатили. Дали понять, что благодарить должен – не сослали вместе с Биронами.

Улеглось и это, при дворе за власть дрались – не до альковных историй. С Анной Иоанновной Растрелли в дружбе остался. За это и за работу пожаловала ему импреатрица ларец с драгоценностями. Особенно уральские самоцветы для художника дороги стали: дары российской природы.

А тут супруга самого Бирона, Бенигна, немка из рода фон Трейден, тоже несчастная женщина. Уж как она своего Иоганна обожала! Бенигна Готлиба – неказиста, но добра и отзывчива. Выходила замуж против воли знатных родителей за красавца Бирона, который тогда всего лишь прислуживал при дворе вдовствующей герцогини Курляндской Анны Иоанновны. И, представьте, Бирон ценил свою жену за всяческую поддержку, письма писал нежные, открыто называл супругу родственной и избранной душой. И, уже будучи императрицей, Анна Иоанновна свою фрейлину осыпала милостями тоже за дружескую поддержку.

* * *

В первую встречу с Растрелли Бенигна попросила художника в первую очередь кабинет для супруга украсить, да с продуманными мелочами вроде умывального столика повыше, чтобы Иоганну удобно было… Позавидовал тогда художник в который раз Бирону. А когда попросила Бенигна себя «потомкам оставить» в виде портрета и когда с присущей ей серьёзностью вышла при полном параде – у Бартоломео помутнение случилось.

Это Анна перед ним или Бенигна? Царственная осанка, орденские ленты, диадема… Художник застыл в замешательстве, а Бенигна приняла это за восхищение… Растрелли, итальянец, художественная натура, оценил и улыбку Бенигны. И был оценён женщиной, которой не дала природа умения вызывать мужское внимание.

И столько благодарной страсти пролилось на Бартоломео, что любил он Бенигну искренне. Так же искренне оборвал себя на полуслове, услышав от неё, что ждёт она ребёнка. И теперь Растрелли сам бежал позорно вниз по своей же прекрасной лестнице! Страх последствий подгонял его больнее туфель Бирона. Через несколько дней опомнился, сослался на временное помутнение рассудка от счастья, целовал руку Бенигны с пылкостью. Только рука та холодно отодвинулась, погасли умные глаза. Слава Создателю, хоть скандала не было! И сейчас, годы спустя, Растрелли помолился о спасении своей мужской природы…

Родилась девочка. Анна Иоанновна вызвалась быть крёстной матерью, видно, была тому причина. И девочку нарекли Анной, и сразу же взяла её на попечение сестра Бенигны Тэкла. Великому Растрелли дорога во дворец курляндской герцогини была закрыта.

Сила вдохновения после утраты любящих его женщин воплотилась в копии ларца, что когда-то подарила ему Анна. Уже не осталось ни малахитов, ни изумрудов, но ларец стал талисманом. Пусть же ещё один будет! Безотчётно, без помыслов о будущем мастерил из дерева и серебра шкатулку. А когда стояли рядом символы любви – Растрелли принял решение в один из ларцов собрать приданое для Анны, внебрачной дочери. Он не сомневался, что род фон Трейден обеспечит девочку, но ему было важно что-то передать ей от себя.

Вот и ехал он в Италию, коря себя за расточительство. Нечего ему положить в шкатулку! Перед глазами пробегали фрески, скульптуры, картины старых мастеров в его доме во Флоренции. Там сейчас жил его брат, отдавший свой дом детям. Но когда-то это палаццо дедом Растрелли было завещано ему, Бартоломео. Вместе с гербом на щите. И тут Бартоломео снова помолился небу, что озарило его. Он знает, что оставить Анне!

…Через недели пути карета Растрелли наконец ехала по родной Флоренции. Но он назвал кучеру адрес старейшего банка Италии. Ценившие клиентов по суммам вкладов, а не по внешнему виду, служащие не моргнули и глазом при виде усталого неухоженного старика в потрёпанной одежде. Имя Растрелли для Италии тоже было ключом от многих дверей. Провели к стряпчему, откуда Бартоломео вышел уже без ларца-копии. Он был так взвинчен в нетерпении исполнить своё желание, что в последние дни не останавливался на постоялых дворах, не переодевался, словно не слыл когда-то щёголем. Откуда-то появился страх не успеть. Успел!

Теперь домой, в горячую воду, выпить домашнего вина, радующего своей теплотой. В том ларце Растрелли оставил завещание для дочери Анны на своё палаццо. И постаревший, измождённый дорогой, отставленный русской императрицей, Бартоломео Растрелли чувствовал своё Возрождение.

Глава 2

Императрица непринуждённо вела беседу во время прогулки, не оглядываясь на собеседников: кому нужно – услышат. Тема разговора вызывала у Екатерины Алексеевны заслуженную гордость и удовольствие: новые приобретения для Эрмитажа.

Французские посланники на все лады повторяли возмущение своих ценителей искусства, художников, богатых людей: философ-просветитель Дени Дидро из Франции морем отправил российской императрице семнадцать ящиков с бесценными произведениями искусства! Посыпались названия шедевров.

– Да, наш посланник князь Дмитрий Голицын вместе с господином Дидро успешно выторговали коллекцию у наследников вашего финансиста Кроза. – Императрица иронично выделила это «ваши». – Что же ваши любители искусства не поторопились? Надеялись на бесплатный дар наследников Франции? От финансистов? – Она расхохоталась.

– Мы только-только обсудили приобретённую вашим величеством коллекцию бывшего первого министра короля польского Августа Третьего, – не унимались гости, продолжая льстить, с трудом скрывая досаду. Собирательская деятельность Екатерины Великой получила признание по всему миру, что поддерживало престиж России как великой державы во главе с просвещённой монархиней.

– Да, это великолепное собрание фламандцев, голландцев, итальянцев! Общим числом шестьсот работ. Господа, вы можете полюбоваться этими полотнами в нашем Эрмитаже. Кстати, проект павильона для моей коллекции разрабатывал ваш соотечественник, Жан-Батист Деламот. – Екатерина остановилась наконец перед свитой.

Доступ в Эрмитаж был открыт только узкому кругу. Хозяйка повторяла с долей самолюбования, что её сокровища ценят только она да мыши. Но для дипломатов и государственных деятелей из других государств двери её растущей галереи были распахнуты.

– Господин Деламот? – переспросил кто-то. – Разве не великий итальянец Франческо Растрелли – автор Эрмитажа?

– У вас не совсем точные сведения, господа. – Екатерина Алексеевна перешла с радушного тона на досадливые интонации для гостей. – Наш архитектор своим барокко и рококо уж весь Петербург застроил, и не только Петербург. Эта коллекция искусства требует помещения в новом стиле. – Оправдываться перед кем бы то ни было – не для Екатерины Алексеевны. – Наш верный барочных дел мастер отошёл от дел, здоровье не позволяет.

Среди посланников послышалось недоумённое бормотание, кто-то вызвался полюбопытствовать:

– Осмелимся переспросить ваше величество. Мы располагаем точными сведениями, что господин Растрелли просил аудиенции у нашего короля, но архитектору припомнили, как в своё время его отец предпочёл российский двор. Затем отвергнутый мастер пробовал найти нового покровителя в лице прусского короля Фридриха Второго, известного своим пристрастием к барокко. Растрелли отправился в Берлин с подробным отчётом, с чертежами и описанием былых работ и своих планов. Однако Фридрих не удостоил его аудиенции, передав лишь записку с рекомендацией сделать гравюры с чертежей для публики, что доставило бы аплодисменты всех ценителей изящных искусств и наук.

– Разве наш любитель барокко не в Италии? – теперь искренне недоумевала Екатерина Алексеевна, спрашивая у своих придворных.

Непринуждённость беседы сменилась озабоченностью: неблагодарной Екатерина не была, а всё и все вокруг напоминали об отставленном архитекторе. Доложено было, что по возвращении из Италии граф Растрелли сетовал на отъезд покровителей своих – Ивана Ивановича Шувалова да канцлера Воронцова, что руганью ругался по поводу переделок господином Деламотом своих интерьеров Зимнего дворца. Также дословно были Екатерине переданы слова Растрелли: «Архитекторы на службе получают только своё жалованье и никаких иных вознаграждений, обычных в иных странах. Более того, архитектор здесь почитаем, только пока в нём нужда есть».

По высочайшему указу архитектор Варфоломей Варфоломеевич Растрелли был уволен «в рассуждении старости и слабого здоровья» с назначением ему пенсиона – тысячи рублей в год.

Не получилось Возрождения зодчего Растрелли.

Глава 3

Утомлённый дорогами за последние полгода, устав от ругательств в адрес Италии, Франции, Пруссии, оскорблённый увиденным в архитектуре Петербурга и лично оскорблённый новым придворным архитектором Екатерины, Бартоломео Растрелли ехал в Курляндию. Его дочь Елизавета-Екатерина вместе с супругом недавно поселились в Митаве, пишут, заказы можно получить. Успокаивая сам себя, свои насмешки в адрес зятя-архитектора, граф готовился к жизни, от которой отвык, но которую не забыл.

Карета остановилась. Слуга вернулся после разговора с кучером, но Растрелли уже вылезал сам. Гнали весь день без остановки, а тут и колымажный двор, и постоялый. Художник – всегда художник, и Бартоломео с удовольствием оглядел свою любимую карету, изготовленную в Вене. Украшенная резьбой по дереву в стиле рококо, позолоченная, обитая внутри зелёным бархатом, привлекала карета внимание не только знати в столице, но и разбойного сброда. Оттого и торопились в пути.

Полюбовавшись довольно своим экипажем, граф сладко потянулся, уже отмечая августовский яблочный дух из сада и кисло-сладкий аромат свежего местного хлеба. Вспомнился и его вкус, такой же кисло-сладкий, иногда с тмином, и уже хотелось поесть не торопясь.

Близ постоялого двора остановилась не менее роскошная карета, только видавшая многое, старинная, ещё со слюдяными окнами. По суетливости людей, которых до поры и видно не было, стало ясно: персона непроста. А персоной оказался высокий грузный мужчина, сутулившийся в тёплом плаще; в ношеных сапогах, будто солдат после долгого перехода. Отвечал на приветствия по-немецки и по-латышски, не торопясь. Наконец заметил стоящего у дверей Растрелли, подошёл поближе.

– Глазам не верю. Вы ли это, господин обер-архитектор? – На Растрелли смотрели насмешливо глаза Эрнста Иоганна Бирона. Только по глазам этим да по голосу и узнал некогда стройного красавца, баловня судьбы и женщин. Словно со старого ржавого фонаря пыль стёрли – и пламя застило неприглядную оправу.

На замешательство Растрелли Бирон с горькой усмешкой продолжил:

– За двадцать лет и вы не помолодели, граф. Разве что наряд на вас по последней европейской моде.

Бартоломео с всколыхнувшимся тёплым чувством протянул старому знакомому обе руки.

Гостеприимство, оказанное прежде всего бывшему герцогу, досталось и отставному архитектору. Люди прислуживали не с рабским раболепием, но с уважительным почтением. Пока Бирон, прикрыв от удовольствия глаза, пил ржаное пиво, мысли другого неслись весёлой рысью: «А ведь неспроста мы встретились. К добру! Сейчас, когда оба отставленных едут…» Мысли сбились. А куда, собственно, едет он, Бартоломео?.. К дочери! Нет, к дочерям! И мысли порысили дальше, отмечая уже забытый вкус латышской кухни, полосатые шерстяные юбки женщин и расшитые виллайнес (даже вспомнил название этих широких наплечных платков). После копчёной рыбы и запечённых свиных рёбрышек, запитых горячим рейнвейном, мысли Бартоломео вертелись вокруг прислуживающих девушек.

Прислуга не уходила далеко, и вопросы к опальному герцогу осязаемо висели в воздухе. Уже без насмешки Бирон поведал свою историю сотрапезнику, но и всем слушателям. Говорил сухо, благодаря Петра Третьего за освобождение из ярославской ссылки, а государыню Екатерину Алексеевну – за оказанное нынче доверие. Не всё следовало рассказывать, и не обо всём хотелось вспоминать.

Во время начавшегося следствия Бирона обвиняли во всех прегрешениях правления Анны Иоанновны, но он оказался умнее и хладнокровнее своих следователей и самые страшные обвинения от себя отвёл. Первый приговор к четвертованию милостиво был заменён ссылкой в Сибирь. Вскоре перевели в Ярославль под домашний арест.

Из ярославской ссылки Бирона освободил Пётр Третий, а пришедшая к власти Екатерина Вторая разумно определила место Бирона на пустовавший курляндский трон. Как никто другой он знал местное дворянство. В верности его она не сомневалась: побывавшие в русской ссылке обратно не хотят…

Качая головами, слушатели молча расходились. Растрелли, выпив ещё рейнвейна, горько вздохнул:

– Выходит, только я отставлен.

Бирон, осознав признание, расхохотался:

– А хотелось бы, чтобы я сгинул? Вот такая планида, граф! Или титула тоже лишили? Нет? На всё Божия милость, Варфоломей Варфоломеевич. И властью, данной мне помазанником Божиим, определяю вас обер-интендантом обоих моих дворцов. Будете достраивать дворцы в Митаве и Рундале.

Мысли Растрелли чинно упорядочились, как новобранцы перед началом настоящего боя. Было о чём думать. Обер-интендант встал и молча поклонился герцогу Курляндскому. Так же в молчании оба пошли к своим каретам. Архитектор Бартоломео Растрелли ехал навстречу своему Возрождению.

Глава 4

О герцогине Бенигне Растрелли не решился спросить. С тем же темпераментом, с каким недавно ругал всех и вся, молился за чудесного благодетеля и божился впредь воли чувствам не давать.

…Когда Бирон стал неугоден новой императрице Елизавете, то безо всякого уважения был схвачен среди ночи гренадерами, а герцогиня в одной рубашке выбежала на улицу вслед уводящим его солдатам. Один из них притащил её, полумёртвую от страха и окоченевшую от холода, к генералу. Генерал, непривычный воевать с женщинами, да ещё дворянками, велел отвести герцогиню обратно во дворец, но солдату эта канитель была ни к чему – просто бросил её в снегу. Караульный капитан, увидев лежащую Бенигну, пожалел обезумевшую и замёрзшую, приказал одеть и отнести в комнаты, где приставили к ней часовых. Вместе с арестованным Бироном и с детьми герцогиня была отправлена в Шлиссельбургскую крепость, а затем сопровождала его в ссылке.

После явленной высшей милости Бенигна сразу же со взрослым совсем сыном Петром отправились в Митаву. Эрнст Иоганн был приглашён к императрице.

…Бартоломео осматривал сад вокруг замка в Рундале: как хотелось ему достойно ответить Версалю своим ландшафтом в любимом барокко. И ответил! И императрица принимала восхищённые поздравления от европейских гостей. За десятилетия сад приобрёл уверенность в своих правах на немодный нынче стиль.

Предаться воспоминаниям и мечтаниям архитектору не дал подошедший герцог Бирон. Деловито, без слов о прошлом, которых боялся Растрелли, было изъявлено желание перестроить дворцовые церкви. И в Митаве, и в Рундале. Молодой архитектор был дан в помощь, и о зяте своём Растрелли и слова не вставил.

Не к месту было бы и напоминать герцогу о его давешней безбожной переделке дворца в Рундале. Тогда единолично и уже единовластно Бирон превратил роскошную дворцовую церковь в танцевальный зал!

С Рундальского дворца и начали. Задумал церковь с отдельным входом по лестнице, чтобы жители округи участвовали в богослужениях. Алтарь художник изобразил соответственно католическим обычаям: декоративная стена с дверьми и нишами, с эффектным обрамлением ангелов с ветвями, гроздьями и бутонами, конечно, объёмные скульптуры святых. Уже изготовленный алтарь был настолько хорош, что Бирон велел везти его в Митаву, в тамошнюю капеллу. Там они с Бенигной и жили.

Домашняя церковь располагалась рядом с покоями Бенигны. Покои – воистину: под капеллой находилась семейная усыпальница первого герцога Митавы, тут и им место.

Молилась Бенигна и за покойную императрицу, за покровительницу Анну Иоанновну… Любили они одного мужчину, рожали детей от него, крестили вместе. В чём же прегрешение? Сын Анны Иоанновны Карл воспитывался Бенигной наравне с остальными детьми от Эрнста Иоганна. Правда, брала царица Карла часто с собой в вояжи, баловала безмерно, вот и вырос повесой… Но не грех это, а слепая родительская любовь. Молилась Бенигна за дочь свою от Растрелли. Да, грешна неверностью, оттого тенью шла за супругом в ссылку и была ему духовной поддержкой. «Прости, Господи, любили мы с Анной красивые наряды: привлекательности природой не дано, и одна радость – себя украсить. Щедрой она была, верно. Да у меня и приданого было достаточно. Пришлось напомнить тем, что допросы чинили, из какого я рода».

…Молился герцог Бирон за ослеплённых властью людей. Каким преступлением оказалось после смерти Анны Иоанновны её разумное желание привлекать на службу иноземных специалистов! Так она продолжала начатое её дядей Петром Первым. Как допытывались у Бирона на допросах, отчего общалась она преимущественно с иностранцами. Как убеждал он ретивых служак, что все помыслы низложенной царицы были направлены на укрепление позиций России в Европе! Прости, Господи, этим слугам мысли их грязные. Ему ли, Эрнсту Иоганну, не знать, как старалась Анна Иоанновна возвысить их умственно и духовно, для чего учреждала военные и гражданские учебные заведения, как с ним советовалась и с курляндским дворянством прежде всего. За помощь их денежную дворянам вольностей было дано, оттого разбаловались. Грешны мы, Господи! «В чём мой-то грех, Господи? Что жалел я более всего на свете Бенигну мою и Анну, и они меня жалели. Подарки царские прежде всего от женской любви мне давались. Не опустошали мы государственную казну для своей радости. А что любила Анна балы и роскошь… Слаба женщина, Ты знаешь, Господи».

Трижды прочитал Бирон в ярославской ссылке Библию, соглашался и спорил на полях Святого Писания. Сейчас, на герцогском троне, по-другому слово Божие видел. А справедливости так и не нашёл ни в Библии, ни на земле. Екатерина Алексеевна доверила ему Курляндию в обмен на слово, что православные храмы будут строиться наравне с другими, что русские дети будут обучаться на своём языке. И слово это Бирон сдержал. А в память об Анне Иоанновне прощал недоимки простому народу, как это делала она, и возобновил данные ею же привилегии русским купцам. За всё это местная знать невзлюбила герцога, помощи от курляндских дворян в государственных делах не жди. И где справедливость, Господи? Даже в указах о разумном землепользовании и сбережении лесов, что некогда вместе с Анной Иоанновной сочиняли, и то ущемление своих интересов дворяне видят!

Молебны эти для герцога с герцогиней превратились в насущные ритуалы беседы с совестью и высшим судом.

Обер-интендант Растрелли снова остался без заказов. Чертежи в сердцах порвал, а счета хоть жги – а оплачивай. Впору к зятю за помощью обращаться, и обратился, и вовремя. Молодой дворянин Грюнхоф, переехавший в Курляндию из Пруссии, решил себе и усадьбу по европейским образцам обустроить. Неизвестный Франческо Борталиати среди местных не получил признания, так и называли «зять того Растрелли», а тут такое везение: сам герцогский архитектор Растрелли берётся! Вот стиль его… И Бартоломео Растрелли прислушивался к своему молодому помощнику – датчанину, и усадьба соответствовала фамилии владельца (Grünhof – зелёный двор). Классицизм правил бал.