Buch lesen: "Осенняя лихорадка"

Фонари гасили в полночь. И городские декорации менялись в одно мгновение, превращаясь в заброшенный реквизит провинциального театра. Дома – пыльные коробки, вырезанные из старого картона. Небо – дырявый шатёр, истыканный шпагами гвардейцев из массовки. Редкие прохожие беззвучно терялись в темноте. Длинные пустые коридоры улиц уводили далеко за сцену к самым затхлым безрадостным углам. Жизнь была сущей безделицей тому, кто в одиночку наугад брёл здесь.

Всем, кто ворочался в постели за стенами окружавших домов, я не желал ни зла, ни добра, ни горя, ни радости. Моё существование было отравлено монстром, пожиравшим меня изнутри и снаружи. Жизнь стала адом, тяжеленым грузом, надломившим плечи атлантов.

С наступлением темноты я становился забавой для чудовища, имени которого не знал. По сравнению с ним Одиночество, Страх и Ревность – рогатины против стенобитного орудия. Чтобы узнать, что это за сила, я был готов спрыгнуть в жерло вулкана, лечь под поезд, сдаться инквизиторам и самому снять с себя кожу. Мои самые скверные догадки предполагали в чудовище смертоносную силу времени, облачённого в карнавальный костюм жизни.

Я был сам не свой. Любое проявление жизни представлялось наваждением, любое участие – оборотной стороной лицемерия. Я был готов вывернуться наизнанку сам и вывернуть наизнанку любое впечатление. Я считал себя сопричастным к величайшему негодяйству, словно обокрал весь мир на золотой ключ истины и с подлой улыбкой маршировал в строю длинноносых уродов.

Любовь к женщине сотворила со мной худшее – заразила тысячей вопросов и тысячей восклицательных знаков. Скажите! Сколько нужно пройти и проплыть?! Сколько сожрать земли?! Чтобы привыкнуть к тому, что любовь вонзает стрелы так глубоко, что кажется – предел; и тут же она находит еще одну болезненную точку и вгрызается, как клещ, не видевший крови вечность. Quien sabe?* (Кто знает?)

Я знал ответ. Но не верил тому, что заключалось в словах. Я не верил даже тому, что видел. А видел я, как по вечерам надувалась луна. Похожая на беременную корову, она давала понять – город ждёт несколько безумных ночей, полных обещаний, которых никто не в силах исполнить.

Следуя главному правилу утопающего, я не прекращал движения ни на миг. Несмотря на усталость, двигал ногами с раннего утра, чтобы к вечеру обрести второе дыхание. В сумерках жизнь и её тайны волновали особенно. День и ночь сходились, будто два океана у мыса Доброй Надежды. Без океанов и мыса Доброй Надежды я вообще не мог представить своего существования.

Стоило приблизиться сумеркам, и напряжение ослабевало. Я видел, как с деревьев срывались листья, укладываясь в великолепный узор бесконечного ковра. Осень заглядывала в лица прохожих, и глаза их загорались отблесками золотого огня. Но чудовище подстерегало меня и здесь. Мир превращался в труху, я словно шёл по трупу, проваливаясь в прогнившее тело. Сомневаясь в крепости своего духа, я был уверен, что чудовище растопчет меня, напоследок вырвав, как с паршивой овцы, клок позднего раскаяния.

Я полюбил женщину и предал время.

Куда идти и что искать в таком состоянии? А куда мог пойти Мельмот-скиталец? В отличие от сердца, искавшего нематериальную любовь, я искал конкретного человека из плоти и крови. Даже знал, где нужно искать, в каком кафе она сидит, с кем и о чём говорит, какое ест пирожное, какой пьёт кофе и какую сигарету курит. Я хотел быть рядом, но чудовище влекло в противоположенную сторону.

Туда же дул сильный ветер, и ноги шли быстрее.

Сумерки растаяли, и на город опустился тёмный вечер. Я стоял на перекрёстке под красным глазом светофора и пытался прикурить на ветру. Качаясь, точно на сломанных ходулях, ко мне приблизился пьяный мужчина. Не из тех, чьи дни в поисках выпивки похожи на огрызки. Вполне приличный гражданин, потерявший девственную трезвость где-то после обеда. Дорогой бежевый плащ, бок которого был грязен, свидетельствовал – с каким трудом передвигался его хозяин.

Человек попытался объясниться и бубнил, трудно было разобрать о чём. Светофор сменил цвет, и я шагнул вперёд. Серый плащ схватил меня за локоть и громко произнёс:

– Эй, ты, длинный… похожий на нашего школьного учителя географии. Пойдём, что ли, выпьем?

Сердце отозвалось на приглашение, но ноги сделали рывок. Я перебежал дорогу, пересёк большую площадь у театра драмы, повернул в тёмный пустой двор, и словно попал на кладбище. По краям, на высоких гробовых плитах, сидели тени и молча взирали. Кто вы? Я робко обратился к ним. В ответ лишь завывание ветра и тоскливое поскрипывание. Чудовище было близко. Так молодой аль-магрурин* (обольщённый или искатель приключений (араб.)), идущий через пустыню, вдруг видит приближение ужасного смерча, слизывающего на своём пути караваны.

Я выскочил из подворотни на светлую большую улицу. На углу дома, у магазина одежды, стояла телефонная будка. Я подошёл и поднял трубку. Послушав мерное гудение, набрал произвольный номер, представляя, как где-то на другом конце города кому-то предстоит весь вечер мучиться и гадать: кто же звонил?

– Алло, кто это? – спросил старческий голос.

Не отвечая, я направил трубку в сторону нывшего ветра. Из темноты вылетел коричневый лист и прилип к трубке. Я отпустил её и пошёл прочь.

Отгоняя наваждение, я разглядывал звезды, но ничего кроме дырок в шатре не увидел. Попробовал петь – не получилось. Над головой появлялась огромная чёрная тень.

– Можно оттянуть встречу с ним, выпей, выпей, – шептали летящие листья. – Не отдавай себя сразу на растерзание. Борись, выпей.

Совсем не странно, что я пошёл в аптеку, чтобы оттянуть расправу над собой. Именно фармацевты радовали отличными идеями. И какая-нибудь настойка пиона уклоняющегося, настойка овса (она же avenae sativae tincture) или настойка боярышника (известная как tinctura crataegi), при разумном употреблении приводили в порядок тело и нервы.

Когда я выпил, мой желудок заговорил со мной:

– Не переживай, старина. Ни к чему огорчаться. Это всего лишь опыт, ты учишься различать сети жриц чудовищной страсти от настоящей любви.

– Пошёл ты, – сказал я, заглушая разговор порцией настойки.

В состоянии, когда болтает желудок, решительно невозможно опьянеть. Отойдя со света, я возвратился в долину мёртвых, где для ясности картины не хватало только раскиданных трупов. Из глубины тёмного двора прокаркала ворона, будто противно произнесла: «Гоните прочь, гоните прочь!» Она, наверняка, знала: один ворон – чужак, два ворона – враг, а три – мертвяк.

И тут меня понесло, негромко и страстно я обратился к стенам домов:

– Что вы понимаете в любви? Что вы вообще понимаете? Почему меня таскает по вашим улицам, словно опавший лист? Почему я должен терпеть ваше соседство, почему не могу прямо сейчас унестись прочь? Почему должен искать ночлег? Почему…

Поток моих «почему» прервала выбежавшая из подъезда собака. Она громко залаяла, и я побежал прочь. Точно зная, что нужно закусить маленькой плиткой шоколада с орехом и изюмом, я буквально влетел в лавку. Продавщица окинула меня неприветливым взглядом, по нему абсолютно точно можно было судить: живи мы вместе, то явно не сошлись бы характерами. Крыли бы каждый день друг друга матом и кидались посудой. Поэтому, уходя, вместо благодарности, я направил в сторону продавщицы негодующий взгляд и чуть опалил ворот её синего халата.