Zum Hörbuch
О, с какой тоской
Птица из клетки глядит
На полёт мотылька
Кобаяси Исса
Перевод В. Марковой
На следующий день шофёр сначала принёс круглый столик, а потом нечто, покрытое шёлковым покрывалом с кистями и занёс в комнату Асунсьон. Дети стайкой последовали за ним. Когда скрытое под покрывалом было установлено на столике, шофёр снял покрывало, под которым оказалась похожая на беседку круглая золотистая металлическая клетка. В ней на жёрдочке сидела ярко жёлтая канарейка.
Асунсьон радостно сказала, повернувшись к детям:
– Пахарито эспаньёль! Эста эс уна канариа. Эс де Канариас. Канариас сон ун арциепелаго эспаньёль. 19
– Нет, нет не испанская. Это русская канарейка, ― поправил её шофёр.
Мальчишки хотели подойти к клетке поближе, но шофёр остановил их:
– Пожалуйста, не пугайте кенара, пусть привыкнет к месту, к вам. А пока, давайте я его прикрою покрывалом с одной стороны, пусть осмотрится. Я тем временем принесу из машины патефон. Кенар любит петь под музыку Моцарта и Вивальди, да и мелодичные песни ему тоже нравятся.
Катя и Асунсьон отправили детей на кухню доедать завтрак. Ели молча, торопились успеть поскорее к кенару. Похоже было, что и Николаю Алексеевичу не терпелось услышать поющего кенара. Николай Алексеевич пришёл к «семейству» на кухню и делал вид, что, мучаясь жаждой, пьёт холодный чай, оставшийся после вчерашнего ужина. В дверь снова позвонили. Асунсьон пошла встречать визитёра, уверенная, что это шофёр генерала. Действительно, шофёр принёс патефон. Он прошёл в комнату к Асунсьон, поставил патефон на стол, достал пластинку, положил её на диск патефона, завёл его и опустил на пластинку тонарм. Патефон издал шуршание, кашлянул и зазвучал концерт Моцарта.
Услышав звуки музыки, всё «семейство» собралось послушать пение кенара. Прошло примерно пять минут. Кенар молчал, сидел на жёрдочке в клетке и поглядывал одним глазом на собравшихся с явным подозрением к намерениям слушателей. Прошло ещё пять минут. Кенар молчал. Потом ещё десять минут. Кенар молчал, но перепрыгнул на другую жёрдочку, повыше и начал чистить пёрышки. Несостоявшиеся слушатели стали расходиться. Шофёр, словно извиняясь за птичку, сказал, повернувшись к Асунсьон:
– Это он с непривычки. Ему надо время, чтобы освоиться. А может он по Василию Павловичу скучает. Тогда я завтра приду, если позволите, проведаю его.
– Корошо, ― ответила Асунсьон, улыбнувшись.
– Я подсыпал ему семечек, положил в клетку кусочек яблока, налил в поилку воды. У него сейчас есть всё необходимое. Я тогда накрою клетку покрывалом, пусть отдыхает, а сам пойду, не буду вам мешать. Завтра приду к десяти. Спасибо большое.
Утром шофёр пришёл, как договаривались. Он принёс большой саквояж и разложил содержимое на столе рядом с патефоном. Асунсьон спросила строгим голосом:
– Ке ес эсто?20
– Это для вас гостинцы. Василий Павлович мне строго-настрого приказал его паёк вам доставлять, ― испуганно ответил шофёр генерала.
–Но, но, ― запротестовала Асунсьон.
– Это распоряжение Василия Павловича. Я только выполняю приказ.
Асунсьон замолчала, решив, что спорить с шофёром будет бесполезно ― он «только приказ выполняет». Она поблагодарила шофёра:
– Грациас!21
Любопытство взяло вверх, и Асунсьон начала рассматривать коробочки и баночки, которые шофёр выложил из саквояжа на столе перед ней: кофе, плитки шоколада, баночки с красной и чёрной икрой, коробочка с крабами, банка какао, пара пачек сливочного масла и баночка сгущённого молока. После начала гражданской войны в Испании эти продукты были в дефиците. В Париже она успела побаловать себя утренним кофе и булочками со сливочным маслом. А когда-то все эти вкусности были её обычной едой. Асунсьон родилась в обеспеченной дворянской семье. У её семьи было поместье в Галисии. Её выдали замуж за выпускника университета, хоть и не дворянского происхождения, но подающего большие надежды, который быстро сделал карьеру в политике и стал депутатом Генеральных кортесов. Но из-за его излишнего, как считало её окружение, увлечения современными веяниями в политике, он оказался в тюрьме. Отсидев трёхлетний срок, он вскоре после освобождения уехал сначала из страны, а потом и из Европы в Америку. И вот теперь она оказалась в незнакомой стране без мужа, одна с детьми, без средств к существованию, и жила за счёт помощи, оказываемой правительством этой приютившей её страны беженцам из Испании. Она нуждалась в сильном мужском плече, которое обеспечило бы защиту и поддержку ей и детям.
Завершив с гостинцами, шофёр занялся птичкой. Осмотрел клетку, поменял воду в поилке, подсыпал в кормушку свежих семечек, добавил зёрнышек. Потом завёл патефон. Полились нежнейшие переливы арфы, которые обычно так благотворного влияли на кенара. Но он молчал. Шофёр показал, как выключить и собрать патефон, а сам ушёл, обещав, что наведается на следующий день. Но и на следующий день кенар молчал, только тоскливо взирал на заходящих в комнату людей. Ближе к вечеру Асунсьон выключила патефон и накрыла клетку покрывалом.
Прошло ещё пять дней. Кенар молчал, чем вызвал беспокойство не только у шофёра, но и у Асунсьон. Расстроенная она пожаловалась Кате, пока женщины готовили завтрак на кухне:
– Не поёт. Болеть. Что сказать генерал? ― видимо от волненья она начала говорить по-русски.
Их разговор услышала вошедшая на кухню Аида Петровна:
– Извините, что вмешиваюсь в вашу беседу. Это вы о канарейке? Не поёт, тоскует? Можно я на неё взгляну. У нас когда-то тоже был певчий кенар.
Женщины направились в комнату Асунсьон. Аида Петровна подошла к клетке, осмотрела кенара с разных сторон, повздыхала:
– Грустишь, птичка божья? А давай-ка, споём!
И Аида Петровна пропела по-старчески слегка хриплым голосом, который когда-то был колоратурным сопрано:
– Соловей мой, соловей, Голосистый соловей!
Кенар встрепенулся, чирикнул ей в ответ.
Аида Петровна замолчала и обернулась к Асунсьон и Кате:
– Сейчас, подождите, ― и вышла из комнаты.
Через минуту раздались звуки пианино и голос Аиды Петровны, поющей романс Алябьева «Соловей». После второго повтора строки «Соловей мой, соловей, Голосистый соловей!» послышался слабый свист кенара. С началом третьего повтора строки Аидой Петровной кенар залился солнечно звонкими трелями.
Первой на звуки музыки прибежала Кларисса, за ней пришли мальчики, в конце медленным шагом пришёл Николай Алексеевич, постоял минуту, посмотрел на оранжево-жёлтого певца и вышел из комнаты. Мальчики пришли в восторг от пернатого певца. Пока тот пел дуэтом с Аидой Петровной они стояли молча у порога, боясь, что птаха перепугается и опять замолчит. Но Кларисса подошла поближе к клетке. Кенар не обратил внимания на её приближение, видимо, она была такого маленького роста, что, по мнению кенара, не представляла для него опасности.
Аида Петровна ещё несколько раз проиграла на пианино заключительную часть романса, но сама уже не пела. Кенар же продолжал самостоятельно солировать под её аккомпанемент.
Завершив игру на пианино, Аида Петровна вернулась в комнату Асунсьон. Увидев Аиду Петровну, присутствовавшие почти беззвучно зааплодировали, чтобы не испугать кенара. Катя сказала:
– Аида Петровна, вы так прекрасно поёте, как настоящая певица.
– Так вы не знаете, мы с вами об этом никогда не говорили. Это теперь я старая, а в молодости я пела на оперной сцене, а потом преподавала вокал сначала в Консерватории, а потом давала частные уроки дома.
– Здесь у вас такая маленькая комнатка, вы жили в другом месте? ― спросила Катя.
– Нет. Этот дом полностью принадлежал моей семье. После революции мне выделили в нём одну комнату. Мои родители были оперными певцами. Перед моим рожденьем мама пела арию Аиды, а папа был её партнёром и исполнял арию Радамеса, ― ответила Аида Петровна.
Услышав знакомые имена, Асунсьон попросила Эрни перевести, что сказала Аида Петровна. К тому, что сказал Эрни, прислушалась Кларисса. На её забавном личике отобразилась работа мысли, и она проговорила по-русски:
– Хочу петь.
Когда ей никто не ответил, Кларисса повторила чётче, громче и требовательно:
– Хочу петь!
Асунсьон обрадовалась и обратилась к дочери по-испански:
– Чтобы петь, надо долго учиться.
Тоном, нетерпящим возражения, Кларисса заявила матери:
– Я хочу учиться петь.
Асунсьон обратилась к Аиде Петровне и попросила, чтобы Эрни перевёл:
– Не могли бы вы, хотя бы раз в неделю преподавать Клариссе уроки пения. Мне бы очень хотелось обнаружить, к чему у неё есть склонности. Если она будет шалить или не будет вас слушаться, вы сможете нам отказать. Я не буду иметь к вам никаких претензий. Попробуйте, пожалуйста, хотя бы несколько уроков.
– Дорогая моя. Хорошо, давайте, попробуем, хотя я уже больше семи лет не преподаю. Пусть девочка придёт ко мне завтра утром. Я её проверю, тогда дам вам более определённый ответ.
Кларисса была счастлива, выскочила из комнаты и начала кружиться в танце в коридоре. Кружась в коридоре, как волчок, она заметила, что дверь в каморку Николая Алексеевича открыта. Она, подпрыгивая, побежала к «мастерской» Николая Алексеевича. Увидев Николая Алексеевича внутри каморки, она радостно сказала:
– Кларисса будет петь!
Николай Алексеевич, который был занят рисованием, не смотря в сторону Клариссы, проговорил:
– Хорошо, хорошо.
Кларисса зашла в каморку, нырнула под руку Николая Алексеевича и заглянула из-под его руки, чтобы посмотреть, что он рисует.
На мольберте был установлен небольшой холст, на котором был изображён сидящий на зелёной ветке поющий жёлто-оранжевый кенар, почти такой же, как тот, который сидел в клетке в комнате у Клариссы.
Гуау!22 ― произнесла Кларисса.
– Тебе нравится? ― продолжая рисовать, спросил Николай Алексеевич.
Кларисса закивала головой. Николай Алексеевич снял лист с кенаром с мольберта и протянул Клариссе:
– Держи, дарю.
Кларисса пришла в такой восторг, что схватила подарок и побежала показывать матери и братьям. Нарисованный кенар произвёл на всех впечатление. Асунсьон посмотрела на рисунок и спросила Клариссу:
– А ты поблагодарила Николая Алексеевича?
Кларисса замотала головой.
– Тогда пойди, поблагодари. Ты же воспитанная девочка, ― сказала Асунсьон.
Кларисса, подпрыгивая, побежала к Николаю Алексеевичу.
– Грациас! Мучас грациас! Мучас мучас грациас!23 ― звонко протараторила Кларисса.
– Ну и ладно! ― занятый эскизом нового рисунка, проговорил Николай Алексеевич.
И вдруг Кларисса сказала:
– Кларисса будет рисовать.
– Что, что? ― переспросил Николай Алексеевич, продолжая рисовать.
– Кларисса будет рисовать, ― повторила Кларисса.
Николай Алексеевич протянул Клариссе чистый лист бумаги для рисования и простой карандаш:
– Рисуй. Только не здесь, здесь тесно. Иди на кухню, там большой стол.
Кларисса обрадовалась, взяла лист и, продолжая подпрыгивать, направилась на кухню. На кухне она села за большой кухонный стол и начала рисовать. За этим занятием её застали Асунсьон и Катя.
– Кларисса будет рисовать, ― сообщила им Кларисса.
– Ты же не умеешь рисовать! ― сказала Асунсьон дочери по-испански.
– Николай Алексеевич научит. Ты попроси, он будет меня учить, ― ответила Кларисса.
–Хорошо, попробую. Может не откажет. Но как ты будешь успевать? Ты же сама сначала захотела учиться пению у Аиды Петровны, а теперь ещё хочешь учиться рисованию у Алексея Николаевича.
– Я буду. Я всё успею. Ты только попроси его.
– Хорошо, попрошу. Посмотрим, что у тебя получится, ― согласилась Асунсьон.
Николай Алексеевич конечно не отказал. Он просто не мог отказать Асунсьон. Он так долго мечтал, что она сама к нему обратиться, что-то скажет ему. И вот, наконец, она попросила его позаниматься рисованием с её малолетней дочерью. Счастливый, что эта его мечта сбылась, он радостно согласился стать учителем рисования Клариссы.
золотая мозаика детства
калейдоскоп наших радостей и огорчений
золотым песком стекает между пальцев
Мы приходим в этот мир чистые и непорочные, как росинка на лепестке цветка. Проходят дни, проходят месяцы, проходят годы ― все они пилигримы, заблудившиеся в вихрях миллиардов миров. А мы бежим за ними, пытаясь догнать их, но падаем, обессиленные от этой погони за улетающим временем. Пытаясь подняться с колен, цепляемся за накатывающиеся волнами воспоминания, но и их удержать не в силах мы снова падаем на колени, и земля убегает из-под ног, как бесконечное полотно беговой дорожки, устремлённое в вечность. Теряя забрезжившую впереди надежду, замечаем, что время замедляется на минуту, и мы встаём, чтобы продолжить бег за лучом счастья, дарованным благодатным солнцем. Но время снова ускоряется, и бег надо также ускорить, а усталость берёт своё. И в последний миг перед взором встают расплывчатые картины пропадающего детства, всполохами миражей, нарисованных невидимой феей, которая одних исцеляет, а других забирает в свою призрачную ладью, чтобы увезти на загадочный остров Авалон24, где среди чудесных яблонь они смогли бы вкусить золотые плоды забвения.
с любимыми в сердце
с сожаленьем в груди
остаёмся одни в высокой траве
среди пчёл золотых в белоснежных вьюнках
лучезарные, как утренний лик
беззащитные, как в свой первый миг
Цветок ипомеи25 сегодня
Напомнил мне
Всю мою жизнь.
Моритакэ (1452–1549)
Она сидела перед туалетным столом в просторной спальне своего огромного дома и разглядывала в зеркале незнакомую старую женщину с круглым золотым медальоном на груди. «Боже! Во что я превратилась!» Из зеркала на неё смотрела старуха с натянутой на скулы похожей на пергамент кожей, впалыми щеками и шапкой жёстких кучерявых окрашенных в чёрных цвет волос. «Неужели это я!?» ― она продолжала вглядываться в своё отражение. Не изменились только глаза: огромные, чёрные, окружённые тёмными кругами. Она пристальнее присмотрелась к своим глазам: «А взгляд потух, утратил блеск, стал печальным и полным несказанного одиночества».
Она дотронулась до золотого медальона, погладила пальцем фигурку дракона. «Дракон принёс мне удачу. В тот год я действительно трижды добилась успеха. Но это не сделало меня счастливой».
Когда она родилась, мать назвала её в честь своей красавицы-бабки Клариссой. Но очень скоро стало понятно, что она, Кларисса, никогда не будет красавицей, а как раз наоборот ― она навсегда останется страшненькой из-за своих огромных чёрных глаз с расширенными чёрными зрачками, что делало её ещё более похожей на лягушку. Взрослым нравилось разговаривать с её красавицей-матерью, но, когда из-за пышной материнской юбки выглядывала она, взрослые замолкали, вспоминали, что куда-то торопятся или с выражением жалости на лице торопливо гладили её по голове и старались больше не смотреть в её сторону.
В семилетнем возрасте она пошла в школу, и сразу же стала мишенью для насмешек одноклассниц. Они дразнили её «кисой-Клариссой» или «Клариссой-жабиссой». Но постепенно привыкли к её внешности, а за независимый и упорный характер и рассказы об испанской революции и её личном знакомстве с Пассионарией, из Клариссы переименовали в Клару в честь её почти тёзки ― знаменитой революционерки Клары Цеткин. Сокращённый вариант имени ей даже больше понравился, хотя домашние продолжали называть её Клариссой, несмотря на её просьбы называть её Кларой.
Когда Клариссе исполнилось одиннадцать лет, она начала задумываться, почему всё-таки сверстники смеялись над ней, обзывая жабой. Другие девчонки хвастались, что мальчишки таскают за ними их портфели, провожая после школы домой, приглашают в кино и на танцы в соседнем доме культуры. Тут она не выдержала и спросила мать, почему её никто не приглашает в кино и не зовёт погулять в парке. Её красавица-мать, представительница знатного испанского дворянского рода, в тот день промолчала. На следующий день она протянула ей толстую книгу:
– Возьми, почитай.
Кларисса прочла написанное на обложке: «Лион Фейхтвангер. Безобразная герцогиня». «Безобразная! Так значит они считают меня безобразной!» ― слово прозвучало для неё, как пощёчина, как удар кинжалом в сердце. Она убежала в свою комнату, упала на кровать и разрыдалась, уткнувшись в подушку.
Мать была по натуре сдержанной женщиной. Она выждала неделю, а потом подозвала дочь:
– В жизни внешность не самое главное. Тысячи красавиц несчастны, и тысячи некрасивых женщин счастливы. Надо очень много трудиться, чтобы построить своё счастье. Я пробовала найти счастье в любви, в браке, в детях. Но была ли я счастлива? И ты ищи своё счастье, а найдёшь, добивайся его. Кто знает, может быть тебе повезёт.
Тогда Кларисса не стала читать эту книгу с ужасным уродом на обложке. «Я не такая омерзительная, как та, нарисованная на обложке книги. Значит эта книга не про меня. Моя мать ― красавица, её все любят. Значит и я буду красивой и любимой».
Накануне дня её двенадцатилетия мать подарила Клариссе розовое платье с белым кружевным воротничком и такими же манжетами. Утром двадцать пятого августа «новый мамин муж» генерал Василий Павлович пришёл поздравить Клариссу и принёс небольшой круглый букет белых роз и коробку в красной обёртке, перевязанную большим алым атласным бантом.
«Опять куклу подарили», ― разочарованно подумала Кларисса, но вслух сказала:
– Большое спасибо, Василий Павлович. Я давно мечтала о такой кукле.
– А почему ты решила, что мы с мамой тебе подарили куклу? Ты же уже не маленькая, чтобы тебе кукол дарили, ― сказал Василий Павлович.
Отвернувшаяся было Кларисса, которая решала задачу по арифметике, повернулась к Василию Павловичу:
– Там не кукла?
– Нет, конечно. Давай-ка вместе откроем коробку с твоим подарком, ― ответил Василий Павлович.
Кларисса соскочила со стула и подошла к коробке. Она потянула за ленту и развязала бант, раскрыла бумажную обёртку, из-под которой показалась картонная коробка. Коробка была необычная, с надписью латинскими буквами «Clark» на крышке. «В такие коробки обычно пакуют туфли», ― подумала заинтригованная Кларисса. У её матери было много похожих коробок. «Как у мамы», ― подумала Кларисса.
– Ну, что же ты, открывай скорее, ― сказал Василий Павлович.
Кларисса открыла коробку. В ней лежала пара розовых туфелек на низком плоском каблучке и с белой вставкой спереди. Кларисса стояла и смотрела на туфельки. У неё ещё никогда не было таких.
– Давай померяем, проверим угадали ли мы с твоим размером, ― сказал Василий Павлович.
Кларисса села на стул. Василий Павлович протянул ей туфельки. Кларисса надела их, встала и сделала несколько шагов.
– Удобно? Нигде не жмёт? ― спросил Василий Павлович.
– Нет. ― затаив дыхание, тихо ответила Кларисса, ― Спасибо. Очень красивые. Я пойду, покажу Аиде Петровне.
Она прошлась по комнате, обошла вокруг обеденного стола и выскочила в коридор ― побежала показывать подарок. Она постучалась в дверь комнаты Аиды Петровны, но та не откликнулась. «Похоже, она на кухне», ― решила Кларисса и пошла на кухню. Действительно Аида Петровна была там.
Кларисса доверяла Аиде Петровне, которая уже несколько лет занималась с Клариссой вокалом и научила её игре на пианино. В комнате у Аиды Петровны было столько интересных и красивых вещей! В горке и на полках стояли всевозможные фарфоровые и хрустальные вазочки и конфетницы, фарфоровые статуэтки пастушек и балерин, разрисованные тарелочки на подставках, портреты в рамках, хрустальные колокольчики и часы со звоном, музыкальные шкатулки и серебряные и хрустальные пасхальные яйца. И главное! Аида Петровна была прекрасной рассказчицей и поведала Клариссе множество интересных историй о знаменитостях времён своей молодости, о своих родителях, о спетых оперных партиях, да и многом другом. Кларисса знала, что у Аиды Петровны безупречный вкус. Поэтому ей не терпелось узнать её мнение о новых туфельках.
– Аида Петровна, посмотрите, какие туфли мне подарили! ― сказала Кларисса, как только вошла на кухню.
– Прекрасно, детка. Очень красивые. Прекрасно сшиты, хорошая кожа. Так шьют обувь только англичане. Поздравляю, дорогая, тебе сделали хороший подарок, ― ответила Аида Петровна.
Вдохновлённая оценкой Аиды Петровны, Кларисса поторопилась показать новые туфельки Николаю Алексеевичу. Она подошла к каморке, в которой располагалась мастерская, где Николай Алексеевич обучал её вначале рисунку, а потом и живописи. Николай Алексеевич был там, дверь в каморку была приоткрыта.
– Николай Алексеевич, можно к вам? ― спросила Кларисса, просунув голову в приоткрытую дверь.
– Да, да, заходи, ― отозвался Николай Алексеевич.
Он стоял перед мольбертом и писал летний пейзаж.
– А мне туфли подарили. Правда красивые? Это мама выбирала, чтобы к моему новому платью подошли, ― сказала Кларисса.
Николай Алексеевич обернулся и опустил взгляд на ноги Клариссы.
– Да, красивые туфельки для маленькой принцессы, ― радостно-ласковым голосом ответил он.
– Маленькой? ― расстроилась Кларисса и вышла из каморки.