Buch lesen: "Война и общество"

Schriftart:

Моей бабушке Вуке, пережившей две жестокие войны, и двум моим мальчикам, Алексу и Луке, с надеждой, что они никогда не испытают на себе ужасы организованного насилия.

Siniša Malešević

The Sociology of War and Violence

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

This translation of The Sociology of War and Violence ispublished by arrangement with Cambridge University Press.

Введение: война, насилие и социум

Отношение человека к войнам и насилию можно охарактеризовать как сложное и даже парадоксальное. С одной стороны, мы наблюдаем почти единодушное осуждение насильственных действий, что к тому же находит свое отражение в строгих нормативных запретах на причинение физического вреда другим людям и, как таковое, поддерживается правовыми системами во всем мире. С другой стороны, популярная культура, романы, учебники истории, публикации в средствах массовой информации, произведения искусства, компьютерные игры, детские игрушки и многие другие источники нашего повседневного контента насыщены образами и инструментами, непосредственно связанными с насилием. Хотя ни один здравомыслящий человек не станет открыто пропагандировать организованное убийство других людей, войны и насилие обладают явной притягательной силой и вызывают активный, вплоть до одержимости, интерес со стороны широкой публики. Даже поверхностный обзор популярных бестселлеров последних десятилетий указывает на существование почти неисчерпаемого спроса на книги, документальные и художественные фильмы, рассказывающие о насилии и разжигателях войн¹. В то время как покупательский спрос, похоже, никогда не насытится книгами и фильмами о Гитлере и нацистах, жизнь и деятельность Ганди и Матери Терезы вызывают интерес у весьма скромной по размерам аудитории. При том, что в качестве общечеловеческих идеалов провозглашаются мир и братская любовь, именно война и насилие в заметно большей степени привлекают внимание и будоражат публику.

Из всего этого можно сделать вывод, что человек – существо лицемерное и что под налетом цивилизованных манер и альтруистической этики в нем скрывается дремлющий зверь, который только и ждет возможности нанести вред своим собратьям. Подобная точка зрения в той или иной форме доминирует в социальной и политической мысли, начиная с ранних работ Макиавелли и Гоббса и заканчивая современными реалистическими и неодарвинистскими интерпретациями «человеческой природы». Согласно Макиавелли (Machiavelli, 1997 [1532]: 65), «о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, рассеянны, избегают опасностей и жадны до выгоды». Аналогично, по мнению Гоббса (Hobbes, 1998 [1651]), наше изначальное «естественное состояние» характеризовалось всеохватывающим насилием, включая жесточайшую борьбу за выгоду, безопасность и репутацию – «войну всех против всех».

Этому весьма популярному пониманию отношения человека к войне и насилию противостоит альтернативная, но не менее авторитетная точка зрения, которая, восходя к Руссо, Канту и Пейну, находит в настоящее время отражение в литературе, посвященной исследованиям в таких областях, как разрешение конфликтов и достижение мира. Данная точка зрения исходит из предположения, что люди по своей сути – мирные, разумные, сострадательные и готовые к сотрудничеству существа, которые становятся агрессивными под влиянием «социальных бед», таких как частная собственность, классовое разделение, институционализированная жадность или что-то еще. Как говорил Руссо (Rousseau, 2004 [1755]: 27), «Первый человек, который, огородив участок земли, сказал: “Это мое” – и обнаружил, что люди достаточно наивны, чтобы поверить ему, именно этот человек был истинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: “Лучше не слушайте этого обманщика. Вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля – никому”».

Эти две резко противоположные точки зрения предполагают, что, либо мы живем в наполненном эгоизмом и опасном мире насилия, где, по словам Гоббса, каждый человек, подобно волку, охотится на окружающих, либо наше естественное состояние – это гармоничная жизнь в обществе, для которого характерны подлинная солидарность, альтруизм и мирное сосуществование. С первой точки зрения общество – это внешний гарант порядка, который умиротворяет зверя внутри каждого из нас; со второй – современное общество ответственно за извращение базовых добродетелей человеческой натуры.

Хотя эти две противоположные точки зрения привлекали к себе пристальное внимание на протяжении последних трех столетий, ни одна из них не дает социологически точного представления об отношении человека к войне и насилию. Вместо того чтобы быть врожденным биологическим или психологическим рефлексом самосохранения или удобным инструментом для извлечения индивидуальной выгоды, большая часть человеческого насилия носит глубоко социальный характер. Социальность не означает врожденную склонность к гармонии и миру. Напротив, именно наша социальность, а не индивидуальность, делает нас одновременно сострадательными альтруистами и восторженными убийцами. Последние эмпирические исследования (Holmes, 1985; Grossman, 1996; Bourke, 2000; Collins, 2008) ясно показывают, что как индивиды мы не особенно хороши в насильственных действиях и, в отличие от распространенного представления, агрессивное индивидуальное поведение характеризуется по большей части некомпетентностью, беспорядочностью и очень короткой продолжительностью (см. главу 8). Как показывает Коллинз (Collins, 2008: 14), большинство серьезных стычек с участием небольших групп представляют собой не более чем быстрые вспышки, ограничивающиеся одиночными выпадами: «реальная перестрелка у корраля “О-Кей” в Тумстоуне, штат Аризона, в 1881 году продолжалась менее тридцати секунд», в то время как ее «киноверсия заняла семь минут»². В реальной жизни люди не столько наслаждаются насилием, сколько избегают насильственных столкновений. В отличие от диагнозов Макиавелли и Гоббса, находясь в одиночестве, человек не склонен лезть в драку: когда мы одиноки и слабы, мы избегаем насильственных столкновений. Война всех против всех эмпирически невозможна: поскольку любое успешное насильственное действие подразумевает организацию, а организованное действие требует коллективной координации, иерархии и делегирования задач, любая война неизбежно представляет собой социальное событие.

Следовательно, насилие – это не результат врожденной агрессивности или влияния внешних «социальных бед», а нечто, требующее интенсивных социальных действий. Будучи человеческими существами, мы способны и склонны как к эгоизму, так и к солидарности. Ключевой парадокс дискуссии между Макиавелли/Гоббсом и Руссо/Кантом заключается в том, что, поскольку обеим точкам зрения не хватает социологического взгляда, они неправильно диагностируют социальную реальность: дело в том, что, когда мы действуем по образу и подобию гоббсовского естественного состояния – как эгоистические самосохранители, – мы делаем это по вполне руссоистским причинам и почти всегда в руссоистских контекстах. Как нам нужны другие люди, чтобы убивать, точно так же нам нужны те, ради кого мы можем пожертвовать собой. Наша социальная встроенность является источником как нашего эгоизма, так и нашего альтруизма. Мы сражаемся и убиваем врага лучше всего тогда, когда находимся в присутствии других людей – чтобы произвести впечатление, угодить, соответствовать, скрыть страх, получить выгоду, избежать позора и по многим другим причинам. И именно социальные связи делают нас в равной степени, а часто и одновременно, мучениками и убийцами. Исторический опыт показывает, что жизнь становится «бедной, мерзкой, жестокой и короткой» не тогда, когда мы «одиноки», а когда (и потому что) мы живем в группах.

Тот факт, что во многом наши отношения к войне и насилию определяются нашим социальным характером, говорит о том, что для понимания этих явлений нам необходимо разбираться в социологии. Другими словами, без всестороннего социально-логического анализа невозможно дать войне и насилию правильные объяснения. К сожалению, похоже, что значительная часть представителей современной науки не разделяет эту точку зрения, поскольку ни традиционные исследования войны и коллективного насилия не обращаются к социологии в сколько-нибудь значительной степени, ни современная господствующая социология не уделяет большого внимания изучению войны и организованного насилия (Shaw, 1984; Joas, 2003; Wimmer и Min, 2006). Основная цель этой книги – продемонстрировать неотъемлемую необходимость использования социологического инструментария для достижения полного понимания меняющегося характера войны и насилия. В частности, эта книга посвящена историческому и современному влиянию войны и насилия на трансформацию социальной жизни и наоборот. Несмотря на то, что войны и коллективное насилие во многом повлияли на ход истории человечества и стали решающими факторами при формировании современного общественного порядка, большинство современных аналитиков, как правило, избегают социологического изучения кровавых истоков и природы социальной жизни. Однако, хотим мы того или нет, насилие – одна из центральных составляющих человеческой субъективности, и современной субъективности в частности, поскольку современность, какой мы ее знаем, была бы немыслима без организованного насилия.

Это не значит, что люди как таковые склонны к насилию или оно им нравится. Напротив, именно потому, что мы разделяем нормативное отвращение к агрессивному поведению, в целом – как индивиды – неспособны совершать насильственные действия и большая часть нашей повседневной жизни свободна от насилия, мы находим войны и убийства настолько захватывающими. Они привлекают наше внимание потому, что с точки зрения повседневной жизни являются редкими, сложно объяснимыми и странными. Наш интерес коренится в страхе и благоговении перед чем-то, что является не обычным, обыденным и регулярным, а, напротив, выходящим за рамки привычного и в некотором смысле непостижимым. Поскольку причинение вреда другим людям идет вразрез с нашей социализацией и не является тем, что мы обычно наблюдаем или в чем принимаем участие, оно становится таким захватывающим. Увлеченность людей войнами и насилием вовсе не признак нашей «жестокой природной сущности», это хороший показатель того, что данные явления воспринимаются нами как странные, необычные и нетипичные. Нам интересно то, чего мы не знаем и редко, если вообще когда-либо, испытываем, а не то, что является рутинным и постоянно присутствующим в нашей жизни. Насилие привлекает наше внимание именно потому, что мы не разбираемся в нем и не сталкиваемся с ним повседневно. Как сардонически замечает Московичи (Moscovici, 1986: 157), образ дьявола «так полезен и так силен именно потому, что вы не встречаетесь с ним на улице».

Однако если люди в большинстве своем избегают насилия и не стремятся быть жестокими, тогда почему войны настолько часто случались в истории человечества и, в частности, почему их становится все больше в современную эпоху?

Данная книга является попыткой ответить на этот вопрос путем раскрытия роли социальной организации и идеологии в формировании социальных условий для массового участия индивидов в крупномасштабных насильственных действиях, и особенно в войнах. Главный аргумент заключается в том, что, хотя как индивиды мы не очень хотим применять насилие, социальная организованность и процесс идеологизации могут способствовать нашему превращению в исполнительные и искусные машины для убийства и часто это делают. Ключевой момент в том, что любое длительное коллективное насилие, особенно крупномасштабные конфликты, такие как войны, подразумевает наличие двух жизненно важных ингредиентов: сложного, структурного, организационного потенциала и мощной легитимизирующей идеологии. Поскольку насилие не приходит к человеку естественно и автоматически, его успешное применение в массовом масштабе, например во время войны, требует высокоразвитых организационных механизмов социального контроля и хорошо сформулированных и институционально закрепленных идеологических доктрин, способных оправдать такие действия. Как метко выразился Коллинз (Collins, 2008: 11), «Если бы общество не было настолько хорошо организовано в социальном плане, широкомасштабные боевые действия были бы невозможны». Вместо того чтобы интерпретировать войну и другие формы организованного насилия в биологических, культурных, индивидуалистических или коллективных рационалистических терминах, фокус должен быть смещен в сторону роли организации и идеологии. Если быть более конкретным, то в этой книге я анализирую взаимосвязь между войной, насилием и социумом через призму двух исторических процессов, которые, на мой взгляд, имеют первостепенное значение для объяснения драматического роста организованного насилия в современном мире: кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной (массовой) идеологизации.

Кумулятивная бюрократизация насилия

Макс Вебер (Weber, 1968) поставил наиболее убедительный диагноз современности, введя в социологию термин «железная клетка», которым он описал почти неизбежный процесс рационализации, постепенно пронизывающий и рутинизирующий повседневную социальную жизнь. Все более усиливающийся переход от традиционных форм социального взаимодействия к тем, которые регулируются инструментальной и ценностной рациональностью, создает социальную среду, в которой личные связи и семейные отношения медленно, но неуклонно заменяются безличными правилами и бюрократическими предписаниями. В отличие от традиционной власти, при которой господство лидера являлось, по сути, наследственным личным правом, бюрократическая организация действует через последовательную систему абстрактных законов. Несмотря на то, что, как традиционная, так и бюрократическая формы организации строго иерархичны, в отличие от традиционной формы, типичное бюрократическое управление построено на принципах, требующих применения основанной на правилах меритократической и прозрачной модели иерархического господства. Ключевая особенность бюрократической модели управления заключается в привилегированности знаний (то есть эпистемическом авторитете), что, по мнению Вебера, делает данную форму социального взаимодействия гораздо более эффективной и продуктивной, чем любая из ее исторических предшественниц. Иными словами, феноменальный исторический успех бюрократического способа организации общества во многом обусловлен его инструментальной эффективностью.

Хотя веберовский анализ бюрократической рационализации стал основным продуктом мейнстрима в современной социологии, большинство аналитиков игнорируют два важнейших факта. Во-первых, хотя многие социальные теории фокусируются на экономических или культурных характеристиках и последствиях бюрократической рационализации (Lash и Urry, 1987; Sklair, 1991, 2002) – и в частности на взаимоотношениях между бюрократией и капитализмом, – основной сферой бюрократизации все же является та, в которой она и зародилась. Речь идет об армейской среде. Как подчеркивает Вебер (Weber, 1968: 1152), центральным компонентом бюрократической рациональности является дисциплина, а «военная дисциплина порождает всякую иную дисциплину» (см. главу 1). Следовательно, чтобы адекватно оценить процесс бюрократизации, необходимо переключить внимание на ту роль, которую в нем играет организованное принуждение.

Во-вторых, зарождение и распространение бюрократической модели рациональной организации исторически было связано с институтами, способными монополизировать применение насилия. То есть без развитой социальной организации невозможно эффективное применение насилия или угрозы его применения. Исторически сложилось так, что именно война породила масштабные социальные организации и, соответственно, зависела от их существования (см. главу 9). Несмотря на распространенное представление о современном мире как о менее жестоком, по сравнению с его историческими предшественниками, и о бюрократической рационализации как о чем-то, что препятствует насильственным действиям, любая бюрократизация глубоко укоренена в контроле, носящем принудительный характер. Поскольку бюрократическое господство основано на насаждении дисциплины, контроле за ее соблюдением и, в свою очередь, также зависит от дисциплинированного исполнения, оно требует повиновения. В этом смысле рабочий на фабрике, государственный служащий, учитель или медсестра в общем смысле подчиняются тем же принципам бюрократической организации, что и солдаты, и полицейские. Это подразумевает не только четко определенную иерархию, разделение труда и меритократическую социальную мобильность, но и регулярное и регламентированное выполнение приказов, строгое соблюдение правил соответствующей организации и лояльность к ней. Более того, все эти организационные требования подкреплены правовыми кодексами, предусматривающими наказания за их несоблюдение. Другими словами, организационные принципы, которые управляют большей частью нашей жизни, носят глубоко принудительный характер, что неудивительно, поскольку изначально они зародились в военной сфере.

Однако важно подчеркнуть, что этот процесс бюрократизации, который в своей рудиментарной форме возник с зарождением войн в конце мезолита, с тех пор постоянно расширяется. Принудительная сила социальных организаций, принявших в наше время доминирующую форму национальных государств, возрастала на протяжении 10 000 лет и особенно резко возросла за последние 200 лет (см. главы 3 и 4). Современные социальные организации, такие как государства, не только сумели монополизировать применение насилия на огромных пространствах контролируемой ими территории, охватив в итоге большую часть земного шара, но и постепенно приобрели способность мобилизовать и рекрутировать целые общества для участия в войнах, что привело к значительному увеличению числа погибших на полях сражений. Если в досовременном мире зарождающейся бюрократизации насилия организованные убийства носили ограниченный характер, современные бюрократические машины способны действовать стремительно и убивать миллионы людей в считаные месяцы, а то и дни. Как показывает Экхардт (Eckhardt, 1992: 272), если в начале высокого Средневековья общее число жертв всех войн во всем известном мире составляло 60 000 человек, то только в XX веке непосредственно в результате военных действий погибло более 110 миллионов человек. Таким образом, несмотря на контекстуальные изменения, временные развилки и исторические подъемы и спады, бюрократизация насилия является кумулятивным историческим процессом: с течением времени она продолжает разрастаться, как и разрушительная сила социальных организаций. Другими словами, по мере роста, развития и расширения человеческой популяции растет спрос на множество услуг, материальных и символических благ, которые могут предоставлять на регулярной основе только крупномасштабные социальные организации. Однако по мере того, как люди становятся все более зависимыми от социальных организаций, сами организации становятся все более влиятельными и через это продолжают увеличивать глубину своего принудительного воздействия. Наиболее наглядно это видно на примере постепенной трансформации войн, которые изначально ограничивались узким кругом аристократов, участвовавших в квазиритуальных стычках с небольшим количеством жертв, а в итоге превратились в тотальные события с участием миллионов мобилизованных и идеологически обработанных граждан, нацеленных на уничтожение целых обществ, которые они считают своими врагами.

В действительности социальные организации – это не сверхчеловеческие и всемогущие сущности, которые полностью определяют поведение людей, а процессуальные и динамичные образования, созданные непрерывными человеческими действиями и зависящие от них. Именно эти динамические исторические обстоятельства в конечном счете привели к возникновению условий, при которых люди нуждаются в существовании социальных организаций вокруг себя и в некотором смысле чувствуют себя комфортно. Кумулятивная бюрократизация насилия – это исторический процесс, который по большей части не идет вразрез с популярной доксой: хотя по сути своей мы имеем дело с механизмом насилия, он не является чем-то навязанным индивидам против их воли. Напротив, это процесс, который подразумевает наличие молчаливой и постоянной поддержки на всех уровнях общества. Он является продуктом длительных человеческих действий и, будучи таковым, требует постоянной идеологической легитимизации, за счет которой он продолжает усиливаться.

Таким образом, бюрократизация насилия носит кумулятивный характер, поскольку является непрерывным историческим процессом, предполагающим постоянное расширение организационных возможностей для разрушения; она бюрократична, поскольку предполагает постоянное развитие зародившейся в военной сфере бюрократической рационализации в ее веберианском смысле; и она принудительна, поскольку включает в себя не только осуществление контроля, применение насилия и ведение войн, но и способность внутренне умиротворять социальный порядок за счет своей монополии на угрозу применения насилия.

1.Например, исследование Гарднера и Резника (Gardner и Resnick, 1996), посвященное анализу 2000 выпусков программ, транслировавшихся по основным телевизионным каналам США в период с 1973 по 1993 год, показало, что более 60 % из них содержали сюжеты, связанные с насильственными действиями, и более 50 % главных героев этих программ были вовлечены в насилие. – Примеч. авт.

2.Перестрелка у корраля «О-Кей», произошедшая 26 октября 1881 года в городе Тумстоун, благодаря освещению в СМИ и вниманию кинематографа считается одной из самых известных в мировой истории. – Примеч. ред.