Барахло меня трогает мало. Ну, стулья, чашки, черт с ними. Боюсь за книги! Библиотека у меня плохая, но все же без книг мне гроб! Когда я работаю, я работаю очень серьезно – надо много читать.18
Круг библиографических и читательских интересов Михаила Булгакова был чрезвычайно широк. Отдельного внимания заслуживала специализированная литература: писатель уделял внимание книгам по юриспруденции (в его библиотеке был «Учебник уголовного права» В. Спасовича (1865), «Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями» (1904) и другие книги), в архиве Булгакова сохранились книги по медицине с авторскими пометами. Исследователям удалось частично реконструировать библиотеку писателя, сегодня известно, что в нее, помимо художественной литературы на различных языках, входили многочисленные энциклопедии, словари и справочники, учебники и учебные пособия, а также ноты. Среди книг Булгакова обнаружились издания о жизни и творчестве Мольера и А. С. Пушкина, а также свыше трех десятков изданий по истории религии и, в частности, о жизни Иисуса Христа. Оказавшись в Москве в 1921 г. и занимаясь устройством своей жизни, Булгаков уделял внимание своей библиотеке. В 1922 г. в одном из писем к своей сестре Надежде литератор сетовал:
Работой я буквально задавлен. Не имею времени писать и заниматься, как следует, французским языком. Составляю себе библиотеку (у букинистов – наглой и невежественной сволочи – книги дороже, чем в магазинах).19
Вторая жена писателя, Любовь Евгеньевна, вспоминала, что Булгаков создавал произведения «быстро, как-то залпом». В свою очередь Елена Сергеевна Булгакова в диалоге с биографами писателя сообщала: «Писал он очень легко. Слова рождались у него сами собой, ему не приходилось над ними мучиться». Для творческой манеры Михаила Афанасьевича не были характерны беспорядочные наброски – прежде чем начать работу над крупным произведением, писатель тщательно обдумывал свой замысел. Впрочем, подобное утверждение в большей степени характеризует произведения Булгакова, созданные после 1929 г., поскольку от более ранних этапов работы сохранились преимущественно чистовые машинописи произведений – творческая манера писателя в начале 1920-х могла быть иной. Непременной частью литературной работы Булгакова было составление плана произведения: план готовился уже после первых черновых набросков – так Михаил Афанасьевич размечал уже отчасти сложившийся текст. Характерной чертой черновиков Булгакова является их внешний вид – они нередко выглядят как беловики. Подобная картина, например, наблюдается в случае с романом «Записки покойника»: в разговоре с исследователями Елена Сергеевна упоминала, что черновиков произведения не существовало – книга была написана набело с малым числом помарок.
Над первыми редакциями произведений Булгаков предпочитал работать не на отдельных листках, а в толстых общих тетрадях. Михаил Афанасьевич редко писал карандашом, гораздо чаще пользовался чернилами. Исследователи справедливо отмечают опыт Булгакова, приобретенный им в годы университетской учебы: в рукописях произведений встречаются выписки из различных источников с указанием фамилий или названий источников и номера страниц. Особо важные эпизоды (места для правок, выписки из источников, перенумерация) были отмечены в тетрадях карандашом красного и синего цвета.
Особый интерес представляют различные редакции одних и тех же произведений, а также булгаковские тетради с материалами, показывающие, как развивался ход авторской мысли, какими книгами пользовался автор, а заодно – и эволюцию текста. Характерным для творческой манеры Михаила Афанасьевича было следование повествовательной и драматической форме. Внимательный читатель может с интересом сопоставить роман «Белая гвардия» и пьесу «Дни Турбиных», фельетон «Багровый остров» и одноименную пьесу, а также и другие произведения Булгакова разных жанров. Видение автора, своеобразное волшебство превращения прозы в драматургию были запечатлены автором в романе «Записки покойника»:
…Мне начало казаться по вечерам, что из белой страницы выступает что-то цветное. Присматриваясь, щурясь, я убедился в том, что это картинка. И более того, что картинка эта не плоская, а трехмерная. Как бы коробочка, и в ней сквозь строчки видно: горит свет и движутся в ней те самые фигурки, что описаны в романе. Ах, какая это была увлекательная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и некому показать, как на странице в маленькой комнатке шевелятся люди.20
Сам же писатель находил, что обе формы в его творчестве обычно связаны между собой как правая и левая руки пианиста.
Часто булгаковские произведения подвергались нападкам советских критиков. На долю автора выпадали обвинения в незнании «настоящей» истории Гражданской войны в России и стремлении оправдать белогвардейщину. Писателя пытались склонить на другую сторону баррикад, но ангажированность творчества была чужда Булгакову – неслучайно в его произведениях мы сталкиваемся как с истинными творцами (Мастер, Мольер, Пушкин и др.), так и с теми, кто лишь называет себя писателем и подтверждает свой статус не талантом, но лояльностью к власти. Точка зрения Булгакова на состояние современной ему литературы и советской критики была отражена в 1931 г. в одном из писем к Иосифу Сталину:
На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он все равно не похож на пуделя. Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня по правилам литературной садки в огороженном дворе. Злобы я не имею, но я очень устал и в конце 1929 года свалился. Ведь и зверь может устать. Зверь заявил, что он более не волк, не литератор. Отказывается от своей профессии. Умолкает. Это, скажем прямо, малодушие. Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит был не настоящий. А если настоящий замолчал – погибнет.21
Исследователи справедливо отмечают, что атмосфера волчьей травли впоследствии была отражена Булгаковым в романе «Жизнь господина де Мольера», где автор показал состояние французского драматурга следующим образом: «Наш герой чувствовал себя как одинокий волк, ощущающий за собою дыхание резвых собак на волчьей садке. И на волка навалились дружно». Несмотря на оказанную помощь со стороны генерального секретаря, в 1930-е гг. положение «литературного волка» напоминало невидимую блокаду.
В последнее десятилетие своей жизни Булгаков работал над романами «Мастер и Маргарита», «Записки покойника» и «Жизнь господина де Мольера», пьесами «Адам и Ева», «Блаженство», «Иван Васильевич», «Александр Пушкин», «Дон Кихот» и др. Михаил Булгаков писал оперные либретто для Большого театра, создал несколько киносценариев и инсценировок по произведениям Мольера, Н. В. Гоголя и Л. Н. Толстого, подбирал материал для школьного курса истории СССР. Однако в печати оказывались далеко не самые главные произведения (комедия «Скряга» – перевод пьесы Мольера «Скупой», киносценарий «Необычайное происшествие, или Ревизор (по Гоголю)», отрывок из драмы «Бег», несколько фельетонов и интервью), а пьесы (за исключением «Дней Турбиных» и «Мертвых душ») снимались либо после авторской читки (как «Адам и Ева»), либо на генеральной репетиции («Иван Васильевич»), либо после нескольких вечеров («Кабала святош (Мольер)»).
…Будто бы я… не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду… борюсь… В глуши. Но не один. А идет моя рать.22
Медицина и литература часто пересекаются на поле искусства – Михаил Афанасьевич далеко не первый и не последний писатель, связавший свою жизнь с врачебным делом. Владимир Даль, Антон Чехов, Викентий Вересаев, Григорий Белорецкий, Артур Конан Дойль, О. Генри, Сомерсет Моэм и многие другие литераторы в той или иной степени были связаны с искусством исцеления. Русская литература богата не только галереей многочисленных образов врачей (Гибнер, Вернер, Крупов, Базаров, Ионыч), но и так называемым патографическим текстом, в котором отразились представления художников о процессах болезни и смерти человека.
Сестра писателя Надежда Афанасьевна вспоминала, что в семье Булгаковых медицина витала в воздухе: врачами были дяди Михаила Афанасьевича по матери (один из них – Николай Михайлович Покровский – считается возможным прототипом профессора Преображенского), отчим писателя Иван Павлович Воскресенский. Брат писателя Николай Булгаков проходил обучение на медицинском факультете (в Киеве и Загребе) и впоследствии удостоился звания доктора медицины и стал известным ученым-бактериологом. Тема медицины оставила глубокий след и в жизни писателя (бывшего в разное время и доктором, и пациентом), и в его художественном мире, где то и дело встречаются герои-врачи (Алексей Турбин, Борменталь, Яшвин и др.).
21 августа 1909 г. Булгаков был зачислен студентом медицинского факультета Киевского императорского университета св. Владимира. Как уже было замечено, врачебное дело привлекало многих родственников Михаила Афанасьевича, однако будущего писателя, согласно воспоминаниям близких, тянуло не только к медицине: Булгаков увлекался юриспруденцией, был влюблен в литературу и театр и мечтал стать оперным певцом (в то время как мама Варвара Михайловна хотела, чтобы ее сыновья стали инженерами путей сообщения). Тем не менее биология и медицина влекли Булгакова – он собрал целую коллекцию бабочек и жуков, а над входом в его комнату через всю стену было написано по-латыни «Quod medicamenta non sanant, mors sanat» («Что не излечивают лекарства, то излечивает смерть»).
Выбранной специализацией Михаила Афанасьевича было лечение детских заболеваний. Несмотря на то что на втором курсе студент Булгаков был оставлен на второй год, в феврале-марте 1916 г. он успешно справился с выпускными испытаниями и был удостоен степени лекаря с отличием (в аттестате из 32 оценок значились 9 пятерок, 5 четверок и 18 троек). Впоследствии в своей автобиографии автор «Собачьего сердца» зафиксировал этот факт следующим образом:
Учился в Киеве и в 1916 году окончил университет по медицинскому факультету, получив звание лекаря с отличием. Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго.23
Однако медицинской практики у Булгакова было предостаточно: он работал в госпитале при Казенной палате в Саратове, служил врачом в киевском госпитале (находившемся в ведении Красного Креста), во время Первой мировой войны был санитаром в прифронтовых госпиталях в Каменце-Подольском и Черновцах. Примечательно и то, что Михаил Афанасьевич планировал медицинскую службу на подводной лодке: весной 1915 г. он подал прошение о зачислении на службу зауряд-врачом 1-го разряда на подводных лодках, однако получил отказ – Булгаков был признан негодным к несению военной службы в морском ведомстве по состоянию здоровья. По воспоминаниям первой жены писателя Татьяны Николаевны, в прифронтовые госпитали регулярно попадали гангренозные больные, и Михаилу Афанасьевичу часто приходилось делать ампутации.
Не менее интересен период службы Михаила Булгакова в качестве земского врача. В конце сентября 1916 г. он приступил к работе в Никольской земской больнице Сычевского уезда Смоленской губернии, а через год был переведен в Вяземскую городскую земскую больницу, где служил заведующим инфекционным и венерическим отделениями. Впоследствии врачебная практика Булгакова была отражена в цикле рассказов «Записки юного врача» («Полотенце с петухом», «Стальное горло», «Крещение поворотом», «Вьюга», «Тьма египетская», «Пропавший глаз», «Звездная сыпь»).
В Никольском первый прием у врача Булгакова состоялся буквально сразу же по прибытии на место службы – в первую ночь привезли роженицу. Ее супруг сказал Михаилу Афанасьевичу, что зарежет его, если жена умрет во время операции. Принимать роды Булгакову помогала Татьяна Лаппа – в интервью биографам писателя она вспоминала: «Михаил посадил меня в приемной, “Акушерство” дал и сказал, где раскрывать. И вот, прибежит, глянет, прочтет – и опять туда. Хорошо, акушерка опытная была. Справились, в общем».
Отношение Булгакова к службе в земствах сложно назвать положительным: деревенский быт, бездорожье и разруха, непросвещенность и невежество местного населения, знахарство – вызывали у будущего писателя чувство тоски и острое переживание вынужденного одиночества. 31 декабря 1917 г. в письме к сестре Надежде он признавался, что работает в ненавистной атмосфере среди ненавистных людей, а много позже в рассказе «Морфий» герой будет делиться чрезвычайно характерными впечатлениями о своей медицинской службе:
Но если кто-нибудь, подобно мне, просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за 18 верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.24
Вернувшись в конце февраля 1918 г. в Киев, Булгаковы стали свидетелями Гражданской войны в городе – в это время Михаил Афанасьевич вел частную практику врача-венеролога. В 1919 г. он как врач был мобилизован в армию петлюровцев (откуда вскоре сбежал), а позже служил врачом в Добровольческой армии – сначала во владикавказском госпитале, а затем в Грозном работал в перевязочном лагере и участвовал в военных походах. Впоследствии в рассказе «Необыкновенные приключения доктора» Булгаков опишет трагикомическое положение врача, который испытывает отвращение к войне и всякого рода авантюрам и желает заниматься бактериологией, но которого семь раз подряд мобилизуют в свои ряды противоборствующие стороны:
Когда бежал, размышлял о своей судьбе. Она смеется надо мной. Я – доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел, как крыса притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки кому-нибудь в руки, он подумает, что я все это выдумал.25
В начале 1920 г. с медициной Михаил Афанасьевич расстается навсегда. Впоследствии своему близкому другу и первому биографу Павлу Сергеевичу Попову писатель рассказывал, что пережил душевный перелом в феврале 1920 г., когда бросил медицину и твердо решил связать свою дальнейшую жизнь с литературой. Тем не менее медицина продолжала занимать важное место в жизни писателя. Раз за разом Булгаков обращался к медицинской теме в своих многочисленных произведениях – как на уровне фельетонов, так и в художественной литературе – в прозе и драматургии.
В цикле «Записки юного врача» доктор Бомгард сопоставляется писателем с образом рыцаря, а его белые одежды становятся символом святости и бескорыстного служения великому делу. В определенном смысле противоположностью герою «Записок» был доктор Поляков из рассказа «Морфий», перешедший из категории врачей в разряд пациентов и слишком поздно обнаруживший, что лекарство порой оборачивается ядом.
В последующих произведениях медицинская тема и образ врача переплетаются с темой войны: в рассказе «Я убил», романе «Белая гвардия» и других, где образ врача-интеллигента (часто испытывающего страх и растерянность перед войной, но находящего в себе силы действовать) будет связан с образом дома, мотивами долга и покоя.
В романе «Мастер и Маргарита» врачебное дело будет показано Булгаковым с разных точек зрения: это и мнимое лечение в клинике доктора Стравинского, и настоящий целитель Иешуа Га-Ноцри, и философские размышления автора об «истинном лечении», способном не только подавить боль, но и исцелить от порока.
Любопытно, что, сконцентрировавшись на литературе, Михаил Афанасьевич, по воспоминаниям современников, продолжал интересоваться медициной и не утратил профессиональных врачебных навыков. Сестра писателя Надежда Афанасьевна вспоминала, что Булгаков был очень наблюдательным человеком и обладал выдающейся памятью – он быстро ставил диагнозы, умел сразу определить характерные черты заболевания и редко ошибался. Так, в декабре 1936 г. заболел Сережа Шиловский, пасынок Булгакова. Приехавший врач М. Л. Шапиро диагностировал ангину, Михаил Афанасьевич, в свою очередь, определил, что это не ангина, а скарлатина – на следующий день Шапиро признал правоту писателя. Известный киносценарист Сергей Ермолинский вспоминал, как Булгаков, приходя лечить его от простуды и бронхита, приносил с собой чемоданчик, откуда извлекал спиртовку, градусник, банки, и несмотря на то что болезни казались несложными, вид у писателя-врача был строгий и озабоченный.
Впрочем, «медицинское прошлое» Михаила Афанасьевича давало о себе знать и в других ситуациях. Актер и режиссер МХАТа Григорий Конский, наблюдавший за Булгаковым во время наложения грима для спектакля «Пиквикский клуб», был уверен, что писатель и актер разглядывал себя внимательно, так, как это делают врачи, старающиеся поставить диагноз.
Примечательно, что Михаил Булгаков привлекал внимание ученых-современников. Так, в декабре 1933 г. по приглашению физиолога Сергея Брюхоненко писатель отправился в Институт переливания крови на Якиманку наблюдать за экспериментом с оживлением отрезанной у собаки головы. Правда, продемонстрировать эксперимент не удалось – в институте не оказалось подходящего для опыта экземпляра. Однако ученый настойчиво предлагал Михаилу Афанасьевичу совместно написать пьесу и положить в основу ее сюжета какой-нибудь из его научных опытов.
Прорабатывая тему безумия в «Мастере и Маргарите», Булгаков не раз консультировался у психиатров. Так, прорабатывая тему безумия в романе «Мастер и Маргарита», он обращался к доктору-невропатологу Самуилу Львовичу Цейтлину и брал у него книги по психиатрии. В апреле 1938 г. Булгаков читал перед специалистами сцены из романа, относящиеся к пребыванию Бездомного в психиатрической лечебнице – на Цейтлина, как и на всех присутствовавших на чтении, роман произвел глубокое впечатление. В разговоре с Е. С. Булгаковой невропатолог подчеркнул: «Я поражаюсь интуиции М. А. Он так изумительно разбирается в психологии больных, как ни один доктор-психиатр не мог бы разобраться».
Однако врачебный талант и природная интуиция не всегда давали Михаилу Афанасьевичу повод для радости. Известно, что свою смертельную болезнь (нефросклероз) в 1930-е гг. Булгаков предчувствовал задолго до того, как начались ее первые приступы. По воспоминаниям Елены Сергеевны Булгаковой, в 1932 г. писатель совершенно внезапно сказал ей, что чувствует, что будет очень тяжело умирать, и просил поклясться, что она не отдаст его в больницу. Елену Сергеевну поразило, что это говорил здоровый, с веселыми глазами человек, которому было чуть больше сорока лет. С 1935 г. Булгаков внезапно стал напоминать своей супруге о клятве, однако анализы и рентген не показали симптомов болезни. В 1939 г. Михаил Афанасьевич говорил, что пришел его последний год… В определенном смысле Булгаков предчувствовал и причину своей смерти – так, уже упомянутый Сергей Ермолинский вспоминал следующие слова Михаила Афанасьевича:
Der kostenlose Auszug ist beendet.