Buch lesen: "Приключения полосатого крошки"

Средь мирских забот и суеты,

Где мелькают дни, дороги, лица,

Сядешь в кресло, с толстой книгой, ты,

Чтобы в сказку тихо погрузиться.

Там под вечер уголья зарниц

в очаге тихонько догорают,

и под шелест выцветших страниц

Ветер Странствий вечер коротает.

Там железный рыцарь со щитом

И мечом, встречает нас при входе,

И под сумрак арки мы войдём

И по сонным улочкам побродим.

Вот фонарщик с лестницей своей

От столба к столбу шагает гулко,

Чтоб зажечь гирлянды фонарей

В стареньких булыжных переулках.

А к нему садятся на сюртук

И на шляпу эльфы с мотыльками:

Зажигай скорее, милый друг,

Фонари чудесными огнями!

Вот, покинув облачную мель,

Месяц, зарумянившись, играет,

И его волшебная свирель

Маленьких танцовщиц собирает.

Фейерверк волшебных огоньков

Будет петь, кружиться и смеяться,

И на старой башенке часов

Стрелки поцелуются в двенадцать.

А в мансарде юный трубадур

Звонкий смех принцессы вспоминает,

И перо плетёт стихов ажур,

И свеча росой медовой тает.

Но принцесса сладко спит пока,

И молчат под кружевом алькова

Два резных хрустальных башмачка:

Завтра, завтра на свиданье снова…

Лишь грустит лампадка в тишине,

И порой вздыхает о сонете

Брошенный букетик на окне —

Колокольчики с росой столетий.

Там река порой уносит прочь,

Словно письма, листья старых клёнов,

И чугунный мост из ночи в ночь

Ждёт случайных встречных и влюблённых.

И фонтан на площади Цветов

Совершает вечную работу:

Оплетает сумрак вязью строф,

Погружая фонари в дремоту.

Но какой же им чудесный сон

Из глубин веков столетних снится:

Карнавал иль колокольный звон?

Или, может, им, как нам, не спится?

Эта сказка магией своей

Так пленяет сердце и тревожит…

Жаль, что жить нельзя остаться в ней.

Можно лишь, побыть её прохожим...

глава 1

Молоденький Месяц играл на свирели, глядя, как голубые, жёлтые, красные Звёздочки сверкали, сплетаясь и расплетаясь, словно волшебное ожерелье, и рассыпались по небу, исполняя зажигательный танец. Сердитая толстопузая Тучка остановилась неподалёку и, что-то проворчав, поплыла дальше. Наконец, танцовщицы закончили выступление. Некоторые собирались в созвездия и оживлённо беседовали, в то время как другие расходились по своим одиноким домикам. Юный музыкант со свирелью поклонился и медленно уплыл за кулисы.

Легонько заиграла мелодия в луковице часов небесного служителя, напоминая о том, что пора менять декорации, и, с трудом поднявшись со стула, седой старик перекрыл бархатный занавес ночи синим полупрозрачным пологом рассвета.

Звёздочки заснули, но одна из них, затаившись возле кулисы, с любопытством поглядывала на землю.

Предутренний антракт вот-вот должен был закончиться: Ветерок, утомлённый ночными приключениями, прилёг отдохнуть, а Дождик последний раз пробежался по рампе, освежая землю. Тишина и покой окутали природу, и лишь редкие звуки придавали миру глубину и вещественность.

Жёлтый кирпичный домик под черепичной крышей, в котором жил тигрёнок Барсенька, ещё спал, и только дверной Серебряный колокольчик зорко смотрел на восток. Сцена опустела, и мир замер в ожидании следующего действия.

Царевна Солнышко проснулась в своей деревянной резной кроватке, и, взглянув на будильник, со всех ног помчалась в гримёрную. Здесь она прошлась черепаховой расческой по непокорным рыжим кудряшкам, прыснула из фигурного парфюмерного флакончика на макушку и, подхватив корзинку с вышиванием, показалась из-за кулис. Медленно поднимаясь по ступеням небесной арки, конопатая засоня с любопытством рассматривала раскинувшийся внизу живописный пейзаж: небольшую рощу, густой кустарник, и узкую ухабистую дорогу, по которой медленно ехал почтовый дилижанс со спящей совой на крыше.

Серый ослик, тащивший скрипучий дилижанс, то и дело останавливался, глазел по сторонам и, объедая придорожные кустики, весело шагал дальше.

Наконец ослик поравнялся с Барсенькиным домиком и остановился возле почтового ящика, укреплённого на столбике возле дороги. Прошло несколько минут. Сова не реагировала. Тогда ослик принялся громко фыркать.

Сова встрепенулась, широко раскрыла глаза и заворчала:

— Что такое, Гучо?! Что такое?!

— Не выходит, — сказал ослик и радостно фыркнул.

Сова подлетела к домику, уселась на дверную ручку, и дёрнула шнурок Серебряного колокольчика.

Раздался мелодичный звон, на который никто не отозвался.

Тогда сова вернулась и влетев в окно диллижанса, скрылась в его глубинах.

Вскоре она появилась с голубым конвертом, и опустила его в почтовый ящик. Затем она опять вернулась к дверям. Усевшись на дверную ручку, сова насупилась, и медленно вывела мелом на двери:

Барсенька!

Загляни в ящик.

Телеграфовна

После этого сова вернулась на крышу дилижанса, закрыла глаза, и тут же заснула. Гучо немного постоял, фыркнул, и вновь потащил скрипучую колымагу дальше.

Через час Барсенька вернулся с прогулки, прочитал надпись на дверях и, вытащив письмо из ящика, запрыгал на одной ножке.

Барсеньке совсем недавно исполнился год, поэтому прыгать на одной ножке он мог сколько угодно, не стесняясь возраста.

Это был чудесный полосатый крошка, с мягкими плюшевыми ушами и блестящим пятнышком света на носу. Его воспитанием занимался профессор Нук, который жил неподалёку. История появления полосатого крошки у профессора представляет некоторый интерес для читателя, поэтому мы приведём её здесь.

Однажды под вечер, возвращаясь из далёкого путешествия, профессор заметил у обочины лесной дороги маленький полосатый комочек. Нук осторожно приблизился и замер: комочек развернулся, встал на лапы, и запищал, вцепившись коготочками в ногу профессора.

Нук догадался, что тигрёнок голоден, вынул из саквояжа кусок сыра и протянул полосатому крошке. Громко рыча, тигрёнок мгновенно расправился с сыром, широко зевнул и тут же заснул. Профессор постоял, озадаченно огляделся по сторонам, но дорога была пуста: никто не искал маленькое создание, никто не бегал, причитая от горя.

Тогда Нук обдумал сложившееся положение, уложил спящего тигрёнка в свой котелок и отправился домой.

После некоторых раздумий профессор подал объявление в газету, с тревогой ожидая новостей. Однако время шло, а о пропаже никто не заявлял. Профессор постепенно успокоился, назвал тигрёнка Барсенькой, и приступил к воспитанию.

Нук приучал тигрёнка к классической музыке, много часов посвящал чтению и арифметике, и старался прививать своему воспитаннику хорошие манеры.

Однако следует заметить, что процесс воспитания в первую очередь нелегко давался самому профессору, ибо воспитанник был гораздо настойчивее своего воспитателя. Тигрёнок был очень впечатлительный и добрый, но настроение у него менялось, как погода в межсезонье. Когда полосатому крошке было весело — все вещи приобретали какой-то радостный радужный оттенок. Барсенька смеялся, без умолку трещал, подпрыгивая от нетерпения на одной ножке и засыпал профессора множеством вопросов: Почему Луна висит на небе? Кто просверлил дырки в сыре? Почему нельзя убрать из недели понедельник?

Профессор терпеливо отвечал.

Но иногда, ни с того, ни с сего, Барсенька затихал, замирал, и уходил в себя,

глядя на мир через голубоватые хрусталики грусти. Он погружался в облако молчания и ни с кем не разговаривал.

Профессор не пытался выяснить причину ненастья, ничего не спрашивал, и старался оставить его в покое, терпеливо ожидая перемену.

И перемена наступала: проглядывали первые тёплые лучики радости, глаза Барсеньки оживлялись, и улыбка вновь появлялась на его мордочке.

Сам профессор был достаточно уравновешен, и не мог объяснить себе такие резкие перемены настроения в характере своего воспитанника. Но может быть из-за этого, Нук души не чаял в тигрёнке.

Барсеньку вечно обуревали новые идеи и фантазии. Кроме того, он требовал ежедневных писем от профессора. Тигрёнок объяснял это тем, что должен же он получать от кого-нибудь письма, пока у него нет других друзей.

Шло время, и Барсенька подрастал. Через несколько месяцев полосатый крошка заявил, что уже вполне самостоятелен и хочет иметь собственный дом с почтовым ящиком. Две недели со стороны тигрёнка продолжались просьбы, мольбы и требования за завтраком, обедом и ужином, с отказом от последних.

Нук пытался отговорить своего воспитанника, но тот был неумолим. В конце концов, профессор сдался, с условием, что Барсенька будет приходить на завтрак. Барсенька согласился.

Дали объявление в газету, и вскоре поблизости был приобретён домик из жёлтого кирпича, в котором Барсенька торжественно поселился. Новоселье скромно отметили вдвоём.

И Барсенька стал жить.

Для начала он предался одному из своих любимых занятий — чтению книг.

Однако большинство из них начинается со скучных резиновых предисловий или сонных биографий, поэтому Барсенька начал читать книги с одиннадцатой страницы, чтобы сразу же окунаться в гущу событий, пока жар познания ещё не остыл.

Это обстоятельство сблизило Барсеньку с Корнеем Ивановичем Чуковским, который не раз говаривал:

— Десять страниц всякий легко напишет, а вот одиннадцатую…

Впрочем, на этом сближение и закончилось: дальше двенадцатой страницы Барсенька редко заглядывал, так как чаще всего читал перед сном и, одолев одиннадцатую страницу, закрывал книгу со словами:

— Я выиграл минуточку отдыха!

После этого полосатый крошка принимался поглаживать ножкой прикроватный коврик, стараясь задирать её, как можно выше, мечтательно приговаривая:

— Я — балерина…

А на следующий день полосатому крошке уже хотелось почитать что-нибудь новенькое.

Другим увлечением Барсеньки была утренняя гимнастика. Недаром полосатый крошка любил повторять:

— В здоровом теле — здоровый вкус!

Тигрёнок вставал на середину комнаты, ритмично поднимал лапы, и бодро шагал вокруг комнаты.

После зарядки тигрёнок умывался и отправлялся на завтрак к Нуку.

Так как Барсенька много времени проводил один и, несмотря на постоянные напоминания Нука по телефону, совершенно забывал профессорские наставления, то последний составил памятные плакаты, а полосатый крошка развесил их по всему домику.

Над кухонным столом красовался такой плакат:

Мой фрукты и овощи перед едой!

Под этой надписью расположились два румяных яблока: на одном из них беспечно прогуливалась семья толстеньких солидных микробов, а на другом — хватаясь за голову, несчастные микробы испуганно убегали от тугой водяной струи, бьющей из крана.

Возле этого плаката висел ещё один, но уже Барсенькиного сочинения:

Ешь всё, что найдёшь в буфете!

Под этой надписью Барсенька приклеил вырезанную из журнала таксу, худую и длинную, как спортивная скамейка.

Над изголовьем кровати, возле окна, висел плакат, составленный в форме нежного нянюшкиного напоминания:

Уже поздно, пора спать!

Здесь был изображен Месяц, осторожно высыпающий звезды из лукошка, словно цветные камешки, а в самом уголке плаката стоял Нуковский будильник со стрелками, указывающими десять часов.

Однако самое строгое послание красовалось на входной двери:

Барсенька!

Не забудь запереть на ночь дверь, а то придет Бука!

Сама Бука, — маленькая, лохматая, с кривыми ручками и ножками, в коротком треугольном платьице, — злобно вытаращив глаза, поглядывала с плаката на тигрёнка.

Однако Барсенька никогда не запирал двери, так как знал, что Буки не живут на свете. А если и живут, то он с любой из них с удовольствием познакомится.

Аппетит у полосатого крошки был превосходный, и, когда профессора не было рядом, тигрёнок во время еды частенько повторял слова своего наставника:

— Кушай, Барсенька, поправляйся!

После завтрака у Нука, тигрёнок обычно отправлялся на прогулку. На одной из них он услышал разговор двух крольчих о том, что тарелки бьются к счастью. Полосатый крошка тут же прибежал домой и перебил все тарелки. Три дня тянулись в томительном ожидании, однако неслыханное счастье свалилось, видимо, на чью-то другую голову.

Тогда тигрёнок пошел «методом от противного»: он встал утром не с той лапы, отказался от завтрака (чем совершенно огорчил Нука) и, прибежав домой после прогулки, высыпал на стол целую пачку соли. Однако и на сей раз ничего не случилось.

Тогда Барсенька продолжил эксперимент: он приколотил на домик новый номерок с цифрой «13» и попросил незнакомого чёрного кота перейти ему дорогу. Когда и на этот раз ничего не произошло, тигрёнок разочаровался в методах от противного.

Однако душа Барсеньки не успокоилась, и он решил испытать методы от приятного. Методов от приятного на свете существует очень много.

Основное положение этих методов гласит: лучше больше, чем меньше.

Покопавшись в загадочном множестве, Барсенька извлек самый приятный — конфеты.

Тигрёнок притащил с кухни мешок с конфетами и приступил к испытанию: он ел, ел и ел, и к вечеру вся комната была устлана фантиками, словно лужайка осенними листьями.

Ночью Барсеньке стало дурно. Он позвонил Нуку и тот немедленно примчался к пострадавшему.

Нужно было срочно разыскать другую приятность. И Барсенька нашёл — вежливость. Он стал всем улыбаться, говорить «доброе утро», «приятного аппетита», «всего хорошего» и «заходите непременно». Однако через несколько дней Барсенька так устал, что перестал здороваться даже со знакомыми.

Однажды в полдень, слоняясь по комнате в поисках новых приятностей, Барсенька неожиданно заметил радиолу. Цветные обложки пластинок тут же привлекли его внимание. Полосатый крошка выбрал орган и с головой погрузился в могучую мелодию фуги. Он размахивал лапами, ритмично шевелил ушами и что-то мурлыкал себе под нос. Когда музыка закончилась, полосатый крошка поставил пластинку со скрипкой, потом флейтой и кларнетом.

Венцом музыкального половодья стала симфоническая зарисовка, которую тигрёнок продирижировал от начала до конца и был свеж, как цирковой акробат после разминки. В наступившей тишине полосатый крошка торжественно объявил:

— Я — дирижёр симфонического оркестра!

В эту минуту в открытое окошко заглянул Нук и, поздравив своего воспитанника, сообщил, что завтра, они отправляются в экспедицию на Чёртовы кулички по заданию Географического общества. Ёжик Бобо, капитан и старый друг профессора, после полудня приведёт яхту «Леда», к пристани, где жил профессор.

- Так что через пару дней, мы выйдем в море, - закончил профессор.

— Мы что, отправляемся в путешествие?! — запрыгнув на подоконник и широко раскрыв глаза, спросил полосатый крошка.

— Совершенно верно, — подтвердил Нук, с любовью поглаживая тигрёнка хоботом по макушке.

— И я увижу море?

— Конечно.

— Настоящее? — уточнил тигрёнок.

—

Настоящее,— подтвердил Нук — и море, и острова с кокосовыми пальмами, и далёкие неведомые страны…

— И кита... с фонтаном... — мечтательно начал тигрёнок, облизнув блестящее пятнышко света на носу.

— Возможно, протянул Нук. — Но вот о чём я хотел с тобой поговорить. Барсенька, в путешествии тебе придется соблюдать некоторую дисциплину, чтобы наша экспедиция смогла выполнить возложенную на нее задачу. Надеюсь, ты понимаешь меня?

— Конечно, — ответил тигрёнок. - Можешь не переживать.

— Хорошо, — кивнул профессор. - А сейчас, Барсенька, я должен идти заканчивать сборы. Ты тоже собери необходимое. И прошу, в семь часов ко мне на ужин. Без опозданий. Сегодня ты познакомишься с моим старым другом, капитаном Бобо, и я думаю, он тебе очень понравится.

Профессор ушел. Барсенька попытался заняться сборами, но мысли о путешествии кружились в его голове, как потревоженный пчелиный рой. Тогда тигрёнок вытащил из ящика письменного стола ластик, альбом и коробку цветных карандашей, которые Нук подарил ему на день рождения, и вдохновенно взялся за работу.

Через час рисунок был готов: Царевна Солнышко улыбалась, обнажая единственный молочный зуб, по голубому небу плыли облака, словно пушистые комочки ваты, а морские волны были так лихо закручены, словно только что прошли химическую завивку. В завершение художественного замысла, Песчаный берег был густо усеян карандашными точками.

Рисунок был почти безупречен, но несколько пустоват. Тигрёнок почесал ухо карандашом, и принялся рисовать дружную семью: папу-осьминога в солнечнозащитных очках, загорающего на песке с маленьким осьминожеком, который лепил песочные куличики. Полосатый крошка облизывал пятнышко света на носу и тихонечко урчал, с любовью начинающего художника стачивая ластик.

Когда рисунок был закончен, Барсенька окинул его строгим критическим взглядом:

— Я — настоящий художник!

Тигрёнок скрутил в трубочку рисунок, посмотрел в дырочку, потом сунул его под мышку и отправился к Нуку.

***

Старый профессор жил неподалёку от Барсеньки, сразу же за перелеском, на берегу широкой реки, над пристанью. Центральная часть Нуковского жилища, представляющая гостиную, была отделена гранитным парапетом от крутого берега, на котором расположился причал. В центре гостиной росла высокая финиковая пальма с жестяным флюгером на вершине, а под ней расположился складной походный столик с начищенным медным кофейником. С левой стороны от пальмы, если смотреть на реку, стоял буфет с посудой, а с правой — дубовый шкаф со стеклянными дверями и ореховая конторка под полосатой маркизой. Чуть поодаль на тумбочке размещался светящийся в темноте огромный глобус. Рядом на двух столбах висел гамак для Барсеньки.

Прихожую, обращенную к дороге, ограничивали лакированное трюмо и гардеробная вешалка, на которой висели терракотовый саквояж, дорожный зонт и котелок хозяина.

Неподалёку зеленел ботанический сад, разделенный профессором на три участка: в первом Нук выращивал огородные растения, во втором ухаживал за саженцами экспериментальных деревьев, а в третьем высаживал семена растений, присылаемые ему иностранными корреспондентами.

С раннего утра, накормив Барсеньку, Нук занимался своим ботаническим садом: поливал огород, осматривал молодые саженцы, пикировал и рыхлил землю в семенных ящиках. По вечерам профессор перебирал семена, отбирая поврежденные, и выбирал сор . Иногда он рассматривал под микроскопом подкрашенные срезы, а потом заносил результаты в толстый журнал наблюдений.

Профессор тщательно следил за своими зелёными питомцами, за их ростом и приживаемостью и составлял монографию «Новые виды растений». Кроме того, Нук собирал гербарий, которым (в душе) немножко гордился.

Все свои богатства профессор хранил в дубовом шкафу-хранилище, к которому относился как к святыне. Здесь царили безукоризненный порядок и чистота: на верхней полке располагался научный инструментарий, на средней — различные коробочки с семенами, а на нижней — гербарий.

Нук принимал участие в ежегодных иностранных ботанических выставках и не раз получал именные грамоты, которые красовались за стеклами шкафа.

Бобо и Нук беседовали за столом, когда примчавшийся Барсенька, выронив в прихожей рисунок, бросился к гранитному парапету, восхищённо разглядывая белоснежную яхту с изогнутой лебединой шеей, которая стояла на якоре у причала. Однако через минуту полосатый крошка уже оказался возле профессора и, сияя от счастья, раскачивал ногу профессора, не в силах сдержать восторга:

— Это мой кораблик, да, Нук, да?

— Конечно, твой, — подтвердил Бобо, с интересом разглядывая сияющего тигрёнка.

— Неужели ты забыл, что сначала нужно поздороваться?— укоризненно посмотрев на своего воспитанника, произнес Нук. — Познакомься — это капитан Бобо, о котором я тебе рассказывал.

— Привет! — беспечно произнес тигрёнок, отцепившись от Нуковской ноги, и подойдя к Бобо, сообщил:

— А я нарисовал море!

— Великолепно, — улыбнулся Бобо. — Можно взглянуть?

Полосатый крошка поднял обе лапы, заглянул себе подмышки, и огляделся кругом. Обнаружив пропажу, он сбегал в прихожую, подобрал рисунок и положил его на стол перед Бобо.

— Ого! — похвалил ёжик, разглядывая осьминогов. — Какая чудесная семья. Особенно великолепны папины очки.

— Рисунок достаточно эмоционален, но несколько неточен, — забормотал профессор, — Ты знаешь, Барсенька, осьминоги, вообще, обитают в морских глубинах и никогда не выходят на берег...

— Это почему? — уставился на профессора тигрёнок.

— Потому что море — — естесственная биологическая среда обитания осминогов, — пояснил Нук. — Прямые лучи солнца губительны для них. На берегу осьминоги просто высохнут.

Бобо с интересом посмотрел на полосатого крошку.

— Это ваши высохнут, а мои нет! — ответил полосатый крошка. — Они резиновые!

Бобо засмеялся: ему всё больше нравился тигрёнок.

— Хорошо, мы поговорим об этом позже, — сказал Нук и поставил перед Барсенькой тарелку. — Садись ужинать.

— А я завтра поплыву в далёкие-далёкие страны... — загадочно сообщил полосатый крошка гостю.

Бобо задумчиво посмотрел вдаль.

— Ты не переживай, — успокоил его тигрёнок, — мы тебя тоже возьмём!

— Для начала попробуем вот это, — говорил Нук, разливая по тарелкам фасолевый суп.

— Давненько не пробовали мы ваши произведения, — оживился Бобо, с наслаждением приступая к еде, и после первой же ложки невольно пришёл в восхищение:

— Мне кажется, маэстро, что с годами ваше мастерство становится ещё утончённее!

Друзья принялись обсуждать детали путешествия. Барсенька, занятый творческими размышлениями, ел молча.

— А сейчас… — загадочно произнес Нук, — попробуем французский королевский салат…

Профессор положил содержимое широкого фарфорового блюда на тарелки, и Бобо проглотил первую ложку.

— Да это не просто салат, — произнес Бобо, смахивая набежавшую слезу, — это целая овощная симфония! Я чувствую здесь особую пронзительную ноту. Что это, дорогой маэстро?

— Французский лук, мой дорогой, — пояснил профессор. — Этот удивительный сорт я вывел в прошлом году и назвал его «рыдающая кокетка». Согласитесь, в нём есть некоторое очарование…

— Весьма, весьма пикантно! — восхищенно произнес Бобо, вытирая салфеткой очередную слезу.

После ужина профессор убрал посуду со стола, а Барсенька отправился на вечернюю прогулку.

Бобо раскурил трубку, а Нук, вынув из буфета несколько мешочков, приступил к священнодействию приготовления кофе.

— Надеюсь, Маэстро, вы закончили сборы? — спросил Бобо, наблюдая, как профессор крутит ручку кофейной мельницы.

— Почти все готово, — ответил Нук. — Завтра соберем кое-какие мелочи и можно отправляться в дорогу.

— А документы из Географического общества вы получили?

— Ещё на прошлой неделе.

— Ну что ж, — вздохнул Бобо, — команда готова: юнга, кок, и капитан у нас имеются. Значит, мы можем смело отправляться в экспедицию!

— В самом деле, — произнёс Нук, наливая в кофейник воды. — Вот только нашему юнге рановато совершать такие путешествия...

— Вспомните себя, дорогой друг, — улыбнулся Бобо, выпуская колечки дыма. — В каком возрасте вы совершили своё первое путешествие...

Нук вздохнул.

— Как ваше здоровье? — спросил Бобо, пуская колечки дыма. — Вы писали, что есть некоторые проблемы.

— Немного беспокоит сердце, — ответил Нук, — но в целом врачи не находят ничего серьёзного.

— Говорят, что в медицине главное — вовремя поставить диагноз, — задумчиво произнес Бобо, — а все остальное… хотя я, как простой смертный, не возражал бы против выздоровления.

Сумерки сгущались. Нук зажёг торшер и разлил готовый кофе по чашкам. Старые друзья, смакуя ароматный напиток, продолжали беседу. Бобо рассказывал другу о горячих спорах в Географическом обществе, которые вызвало открытие Южного полюса, о новых навигационных приборах и морских картах, а Нук внимательно слушал, задумчиво поглядывая на «Леду».

Неугомонные сверчки стрекотали в траве, вполне довольные своим маленьким незыблемым миром.

Полосатый крошка вернулся с прогулки, вытащил из книжного шкафа книгу «Мойдодыр» и улегся в гамак. Однако через несколько минут тигрёнок уже крепко спал.

За Закатом следом,

Летний Вечер стих,

И темнело Небо

В мушках золотых.

Месяц, словно в неге,

Нежно дул в свирель,

И кружилась в небе

Звёздная метель.

Ветерок немножко

С набережной дул,

И тигрёнок крошка

В гамаке заснул.

И могло ж присниться

Полосатому,

Что Мечта Жар-птицей

Прилетит к нему.

Он с прогулки сразу

В домик побежал,

И цветов охапку

По пути нарвал.

Всё прибрал примерно,

Час прождал, другой:

"Может ей неверно

Адрес дали мой?"

А пока наш крошка

У окошка ждал,

Мимо по дорожке

Дождик пробежал.

Солнышку меж Тучек

Бантик распустил,

И упавший Лучик

Радугу пустил.

Заплясал бесёнок,

Словно на мосту,

И узнал тигрёнок

В ней свою Мечту!

Он кричал ей с крыши,

Тыча в небо нос,

Только Дождь не слышал

И Мечту унёс.

И тигрёнок крошка

Понял всю тщету:

Что нельзя в ладошке

Подержать Мечту,

Покусать за ушко,

Сказку рассказав,

Прятать под подушкой

Или приласкав,

Покормить из блюдца,

Пуговку пришить...

Можно лишь коснуться

Краешком души.

***

Королевич Лето стоял на балконе хрустального замка и, положив ладони на перила, вспоминал прошлое. Оказавшись здесь, в обители Разлуки, не по собственной воле, он только сейчас понял, как сильно любит свою подругу, русоволосую Осень, и как безумно скучает по ней.

Тёмные силуэты гор, выступающие на фоне звездного неба, окружали хрустальный замок со всех сторон, но Королевич не видел их. Перед его глазами возникали полотна, созданные там, за дальними далями, когда он, надев на плечо ящик с красками и кистями, отправлялся в путь. Где только он не был! Королевич бродил по заросшим травами лугам, берегам маленьких рек с кустистыми берегами, и еловым перелескам. Он забирался в самые глухие уголки лесной чащи, подолгу сидел возле какого-нибудь маленького лесного озера, заросшего кувшинками и лилиями, а затем вновь отправлялся в дорогу.

Сколько полотен он тогда создал: предрассветная дымка с рекой, нежный утренник над широким, покрытым росой лугом или сливочно-малиновая зорька над березовой рощей — и это были только первые зарисовки!

Где бы ни проходил Королевич, повсюду трепет и восхищение встречали его, а малиновые кусты не сводили глаз с его расшитого золотом синего камзола. И лишь мухоморы, сухие, сморщенные старики, поглядывая из-под пятнистых шляп, поглаживая ажурные воротнички, недовольно ворчали:

— И надоть яму чудесить…

Порой где-нибудь на пригорке Королевич любовался одинокой грустной рябинкой, а потом, повесив камзол на ближайший куст, подсаживал к поникшей бесприданнице молодой крепкий дубок.

А когда Царевна Солнышко, забыв обо всем на свете, нещадно палила землю своими лучами, уткнувшись в занимательную книжку, Королевич пускал по небу великолепные флотилии кучевых облаков или, зазвав босоногий Дождик, выписывал такой высоченный радужный мост, что дух захватывало!

Но если становилось совсем душно, Королевич призывал Грозу. И тогда, уличающие друг друга в измене Гром и Молния, не замечая ничего вокруг, поднимали такой грохот, что казалось, вот-вот расколют яблоко Земли до сердцевины.

А какие ночи сочинял Королевич…

По одному его мановению Месяц прикладывал к губам перламутровую свирель, и Звезды, сцепившись лучиками, танцующей огненной змейкой извивались на небе.

Но время шло, и Королевич стал ощущать какую-то пустоту и одиночество. Он замолкал на несколько дней, грустил, и чудесные кисти подолгу не вынимались из ящика. В такие дни лишь длинные серые ливни заполняли опустевшую сцену мира.

Но Королевич не знал, что в эту поэму, которую он с таким вдохновением сочинял, уже осторожно вошла русоволосая Осень.

Они встретились у ручья на рассвете, взглянули в глаза друг другу, — и между ними вспыхнула любовь. Королевич взял русоволосую красавицу за руку, путано заговорил о её глазах, не в силах отвести взгляда. Она не смутилась, лишь слегка откинула длинные волосы, каскадом спадающие ей на плечи, улыбнулась, и они медленно пошли вдоль берега ручья.

Начались встречи. Сначала тайные, но через некоторое время уже почти открыто, у всех на виду.

О них заговорили:

— Чтобы Лето да Осень вместе… Негоже это…

Любопытные колючие глаза повсюду следили за влюбленными, и они стали уединяться в глухих местах.

Сообщили владыке Дворца времени, и между ним и Королевичем, состоялся суровый разговор.

Однако Королевич не внял увещеваниям, и встречи продолжались. Влюбленные бродили в лесах, сидели у заброшенных озер и не могли насмотреться друг на друга и наговориться. Им казалось, что они всегда знали друг друга, но не виделись целую вечность.

В одну из таких прогулок завистливая Разлука, хозяйка Хрустального замка, увидела молодого Королевича — и сон бежал от нее. Она отчаянно влюбилась.

Несколько раз Королевич получал любовные записки от Разлуки, но ни словом не обмолвился об этом Осени. Как ни заманивала, ни зазывала Разлука, Королевич Лето молчал.

И вот однажды, когда Королевич ожидал возле ручья, а Осень уже спешила к нему, протягивая руки, налетели черные вороны, стражи Разлуки, подхватили Королевича и прямо на глазах обезумевшей Осени унесли его за дальние дали, за высокие горы — в Хрустальный замок Разлуки.

До глубокой ночи Осень просидела у ручья, проливая потоки слез и в отчаянии заламывая руки.

А под утро, постарев на несколько лет, Осень медленно вернулась во Дворец времени. И не было покоя её удрученному сердцу.

Дни летели за днями, а Королевич не появлялся. Осень ждала. Ждала, что пройдет час, пройдет день — и ненаглядный возлюбленный вернётся, но никто не возвращался.

Как потерянная, бродила Осень по Дворцу времени, где по вечерам в зловещей тишине коридоров шептались тени, холодные змеи слухов скользили по лестницам, просачивались в щели и замочные скважины дверей и расползались по темным углам.

— К Разлуке ушел… И то сказать, такие хрустальные хоромы…

Но Осень словно оглохла.

Ей подкинули записку, что Королевич живёт за дальними далями, за высокими горами, в Хрустальном замке Разлуки, а по ночам её ложе греет.

Осень прочитала, вспыхнула и в клочья порвала записку:

— Не верю!

Старик-отец, простуженный Октябрь, узнав о несчастье дочери, чуть не слёг.

И тогда Осень сама отправилась в путь. Она шла, не разбирая дороги, через березовые рощи и сосновые перелески, луга и равнины, и ночлегом ей служила лишь охапка пожелтевших листьев или одинокий стог сена. Порой она долго не могла уснуть, глядя на звёзды или прислушиваясь к шороху дождя.

А утром её встречали серый глухой рассвет, предутренняя дрожь деревьев, лужи и небо за заколоченными ставнями мира, которые некому открыть. И как стенало сердце Осени от этих влажных, продрогших утренников!

Холод терзал ее, тоска иссушала сердце, но она продолжала идти. Ведь любящий живет только одной минутой — минутой встречи — и готов заплатить за эту минуту своей жизнью!