Zum Hörbuch
Овчарка умылась тоже и пошла спать.
– А ты что же? – спросила она Вассу, которая стояла в коридоре.
– А я подымлю тут потихоньку. Ты иди. Ты ведь не любишь, когда я курю.
– Да уж чего хорошего. Когда только бросишь?
– Когда ты перестанешь грызть ногти.
– Может, я так стресс снимаю. Мои ногти экологически чистые, не то что твои сигареты. Гуд найт.
Васса достала из кармана пиджака пачку ментоловых сигарет, а Овчарка вошла в купе и задвинула дверь. Кто пробовал в почти полной темноте влезть на верхнюю полку, тот знает, как это нелегко. Повесив полотенце на крючок, Овчарка нащупала металлическую лесенку, но не смогла ее раздвинуть – проржавленный механизм заело. Овчарка, чертыхаясь, боролась с ним в темноте. Потом ей это надоело. Она встала ногами на обе нижние полки и, опершись руками на свою полку и полку мальчика, взобралась на свое место. Мальчик и его мама вовсю сопели. Овчарка решила не принимать свой феназепам. Она думала о том, что ночью должна быть остановка в Бологом.
Овчарка жила в Бологом в возрасте четырех лет с мамой и отцом. Отец проходил там военную службу. Ее родители закончили институт, и отца, как молодого офицера, призвали на два года. Овчарка совершенно не помнила Бологого. Мама удивлялась, почему она ничего не помнит о нем. Впрочем, кое-что она запомнила.
Как-то в отсутствие мамы папа пришел домой с какой-то тетей. Овчарке дали ее любимую игрушку – желтого плюшевого утенка – и спровадили гулять. Сперва все шло хорошо, но потом злые мальчишки отобрали утенка и закинули его в подвал. Утенка надо было выручать, и Овчарка храбро полезла в подвал. Однако очень уж там было темно, и ей пришлось повернуть обратно. Она отправилась домой попросить папу достать утенка. Папа лежал там с этой тетей, и Овчарка не сразу поняла, что мешать им не стоит. Когда они заметили Овчарку, которая стояла посреди комнаты очень растерянная, они тоже растерялись. Тетя поскорее натянула на себя покрывало, вышитое бабушкой в подарок маме на свадьбу. Сначала Овчарка подумала, что они просто балуются, но потом увидела, что папа целует эту тетю. Овчарка стала размышлять. Целуют только своих. Мама целует бабушку, потому что она ее мама и потому что мама Овчарки любит свою маму. Папа целует маму в щеку, когда уходит, потому что она его жена и потому что он ее любит. Он целует на прощание Овчарку в нос, потому что она его дочка и он ее опять-таки любит. Но раз папа целует эту тетю, получается, он любит и ее тоже. Но эта тетя чужая, вот в чем дело, и это ставило Овчарку в тупик. Конечно, папа мог на ней жениться тоже. Но этого Овчарке не очень-то и хотелось. Если папа женится на этой тете, а потом еще на пяти тетях, то, пожалуй, станет забывать целовать маму в щеку перед уходом на службу, а мама обидится. К тому же у папы был странный вид. Примерно такой, как у Овчарки, когда она увела со столика в прихожей пятнадцать копеек, купила упаковку подсолнечной халвы и всю ее съела до обеда, спрятавшись во дворе за бойлерную, а за обедом молча ковыряла вилкой картошку с тушенкой, и мама сказала: «Что это Овчарка все только по тарелке размазывает? У тебя, случайно, нет температуры, дружок?» – и потрогала Овчаркин лоб прохладной рукой. И вот теперь папа увел Овчарку на кухню, пока тетя одевалась в комнате, и говорил ей, что маме не надо рассказывать о тете и что он купит Овчарке велосипед, который ей так понравился недавно в «Детском мире» и по поводу которого она там устроила целую истерику. Папа никогда не подкупал Овчарку, и ей стало противно. Она сказала ему, что будет молчать задаром. Теперь не имело смысла сообщать папе об утенке. Раз он с тетей, а ее, стало быть, часто будут обижать мальчишки, то надо перестать бояться темноты. Так что Овчарка направилась к выходу и услышала, как тетя говорит папе:
– Что же ты не запер дверь? Нехорошо, ребенок все-таки…
– Забыл, идиот, – виновато отозвался папа.
Овчарка направилась прямиком к подвалу и,
дрожа от страха, отыскала там в темноте мокрого утенка, который лежал в глубокой луже на полу. Мама не могла найти Овчарку четыре часа.
Сперва Овчарка пошла на вокзал, но совершенно не помнила, что же она там делала. Потом она отправилась на дальнее страшное озеро. Папа пугал Овчарку, говорил, что в озере живет Нэсси. Овчарка не знала, как выглядит это Нэсси, доброе оно или злое, но имя звучало угрожающе, и Овчарка старалась держаться от озера подальше. На берегу гуляла женщина с коляской. Она заметила девочку в синем комбинезоне и красной водолазке, которая плакала, стоя в озере по колено. Вода в озере была очень холодная – там били ключи, и женщина решила вмешаться. Мудрая женщина поняла, что перед ней маленькая упрямица и поэтому обычный прием вроде «выйди из воды немедленно» тут не сработает. Она подошла и спросила, что девочка здесь делает.
– Я хочу, чтобы Нэсси меня съело.
– А кто такое Нэсси?
– Не знаю.
– А что же ты плачешь, раз хочешь, чтоб оно тебя съело?
– А я его боюсь, вот и плачу.
– А я этого Нэсси знаю. Ты зря тут стоишь.
– Почему это?
– Потому что он не ест детей. Он ест водоросли. Можешь стоять тут до посинения, но его не дождешься.
Овчарка неохотно вылезла на берег и стала выжимать штанины.
– А если его попросить?
– Не знаю. Трудно есть то, чего не любишь, – сказала женщина.
– Да, – согласилась Овчарка, – но, может, тогда оно согласится съесть папу? Папа-то взрослый.
– Сомнительно. А что тебе сделал папа?
– Когда у него будет пять таких же теть, как сегодня, у него не останется времени целовать маму и мама обидится.
Женщина сразу все поняла. Она подумала о своем ребенке, который был в коляске, и ей стало жаль Овчарку.
– Тебя как зовут?
– Овчарка.
– А почему у тебя собачье имя?
– Ничего не собачье. Я когда родилась, мама меня кормила, а я все ее кусала. Мама сказала: «Не ребенок, а овчарка».
– Вот что. Иди домой, Овчарка. Тебя мама, наверное, обыскалась. И вот еще что… Если тебе когда-нибудь скверно будет, а мамы рядом не окажется, ты скажи вслух три раза: «У меня есть я и весь мир». Тогда тебе станет легче, это слова волшебные.
Овчарка пошла домой, бормоча под нос, чтоб не забыть: «У меня есть я и весь мир…»
Эту встречу Овчарка запомнила. Так же как тетю на бабушкином покрывале. На нем были вышиты разноцветные круги, и Овчарка любила водить по ним пальцем. Вот только она забыла, что делала на вокзале, куда прибежала сразу после того, как достала утенка. Она там плакала, но что еще она там делала? Она совсем не помнила вокзал. Тогда отец очень ее обидел. В первый раз, но не в последний. Овчарка обязательно хотела дождаться остановки в Бологом, чтобы посмотреть на вокзал и, может, вспомнить, что она там делала. Она узнала у проводницы, что стоянка в Бологом длится пятнадцать минут, и хотела обязательно выйти на перрон. Но вагон качался, и это качание ее убаюкало. Она заснула почти сразу, но перед тем услышала, как вернулась пахнувшая сигаретами Васса и улеглась снизу. Ночью планировалось еще пять остановок.
Должно быть, Бологое давно проехали, когда поезд снова встал. На этот раз Овчарка проснулась, потому что вагон перестал качаться. За окном светлело. Овчарка рассудила, что Бологое она точно проспала, не стоит и вставать на этом полустанке. Сонная Овчарка увидела в окно здание вокзала, зеленое, с высоким шпилем, повернулась лицом к стене купе и опять заснула. Перед тем она увидела, что Вассы внизу не было. Наверное, подруге не спится и она опять пошла дымить.
На следующий день Овчарка лежала на животе на своей полке и смотрела в окно. Ей хотелось уловить момент, когда этот почти подмосковный пейзаж кончится и начнется северная природа – маленькие березки и кочки. Она видела большие синие озера, зеленые сосновые леса по берегам. В соседнем купе ехали две девчонки, тоже, конечно, на остров, две малолетки, которые все время держались за руки, обнимались и слушали группу «Тату». Овчарка, как-то налив себе кофе, прошла в купе и раздраженно задвинула дверь, чтоб не видеть этих двух идиоток, которые целовались в коридоре.
– У меня они обе вызывают одно только желание, – сказала она Вассе, – снять с них штаны да и выдрать как следует!
– Будь терпимее. С возрастом пройдет. Это как юношеские угри.
– Пройти-то пройдет. А бедные родители хлебнут горя. Я слышала, как они радовались, что сбежали на остров и предки сейчас с ног сбились, их разыскивая.
– Кого-то они мне напоминают.
– Прекрати. Я наговорила ей на автоответчик. И не надо мне все время напоминать, что я инфантильная эгоистка. Только я об этом забуду, как ты мне сразу снова напомнишь.
Васса почти весь день не выходила из купе и была немного грустной, говорила Овчарке, что у нее болит голова. Овчарка решила, что подруга думает о своих семейных проблемах, которые на нее навалятся сразу, как только они вернутся в Москву.
Васса предупредила Овчарку, что, когда они сойдут в Кеми, надо сразу бежать на площадь перед вокзалом, потому что ночью там обычно дожидаются клиентов всего два-три водилы и на всех желающих машин не хватит, а им обязательно надо успеть на четырехчасовой катер, чтобы к девяти часам уже быть на острове.
И вот в полтретьего ночи Васса растолкала задремавшую Овчарку. Мать с мальчиком ехали дальше, и Васса с Овчаркой, шепотом разговаривая, вытаскивали вещи в коридор из темного купе. Они, волоча за собой сумки, совершили марш-бросок до площади. К удивлению Овчарки, на площади стояли целых семь машин.
– Я не знала, – оправдывалась Васса перед Овчаркой, которая не могла отдышаться, – мне знакомые сказали. Они тут год назад были. Конечно, за год все могло измениться. Я правда не знала, что машин тут теперь много.
Водитель им попался сонный и неразговорчивый, музыка грохотала на весь салон. В тьме кромешной Овчарка совсем не разглядела Кемь. Они долетели до причала минут за двадцать. По белому песку, покрытому сухими водорослями, они дошли до дебаркадера и здесь узнали, что четырехчасового катера нет и в помине никогда не было и что «Святитель Николай» пойдет только в восемь утра, а может, и позже. Замерзшая Овчарка посмотрела на Вассу сердито. Васса вздохнула:
– Мне знакомые сказали…
– Я бы твоих знакомых утопила в этом Белом море. Вон там бар. Пойдем, а то очень уж холодно.
Вот так и вышло, что утро двадцатого августа Овчарка встретила в маленьком теплом баре «Поплавок» на берегу Белого моря. Когда стало светло и Овчарка проснулась, она оглядела собравшихся в баре. Две вчерашние малолетки из поезда устроились на стульях у стены, и одна спала, положив голову на плечо второй. За тем же столиком, что и Овчарка с Вассой, сидела тепло одетая полная женщина с красным лицом и длинными обесцвеченными и нахимиченными волосами. Еще была в углу девчонка лет восемнадцати, худая, бледная, с депрессушным лицом. Она все время сучила пальцами правой руки или теребила большой золотой лабрис на цепочке. Наверное, в ясную погоду огромное украшение видно было за версту. К большой досаде за столиком, за которым раньше барменша с приятелем пила пиво, Овчарка обнаружила Грушу. Груша писала под псевдонимом Палец-в-рот-не-клади в один бульварный листок статьи вроде «Предприниматель съел свою бабушку» или «Педофил-альбинос зомбировал своих жертв». Журналистка ей напомнила о существовании Москвы и «Женского мира», о которых она уже успела немного забыть. Груша уплетала сосиску, читая журнал.
В бар зашел на минуту священник и с ним плохо одетая женщина в длинной цветастой юбке и платке по самые глаза. Они положили свои сумки на пол и, ни на кого даже не взглянув, сразу вышли. Невзрачную паломницу Овчарка не стала разглядывать. Но священник – о! Высокий, лет тридцати, без бороды, но с узенькими усиками и внимательными карими глазами. В лице что-то татарское, Овчарка даже прошептала: «Ну и Чингисхан!»
– Отец Панкратий, – сказала ей Васса, – я его фото в газете видела.
Овчарка удивилась – не таким она представляла себе гонителя лесбиянок с Бабьего острова. Когда он нагнулся поставить сумку, Овчарка успела увидеть, что у него руки с длинными красивыми пальцами, ровными ногтями и тонкими запястьями – на правом деревянные четки. Из-под широкого рукава рясы выглядывал рукав чистой белой водолазки – отец Панкратий явно следил за собой. Овчарка почувствовала, что немного влюбилась в отца Панкратия, и сказала Вассе:
– Вот ты мне скажи, зачем такие красавцы идут в попы? Вот он, допустим, служит, а все женщины думают только о нем, а совсем не о своем спасении. Ну и гордый! Даже не взглянул ни на кого.
Овчарку охватило странное желание – побежать за отцом Панкратием: «Я хоть и с ними, но я не с ними, я хорошая, меня даже полюбить можно!»
В это время Васса сказала:
– Ты пока тут спала, по радио сказали, что будто бы от берегов Шпицбергена идет тайфун «Лорелея». Сказали, что он наверняка по дороге рассыплется в море, но в Мурманске уже объявили на всякий случай штормовое предупреждение. Говорят, что тайфун здесь в августе – жуткая редкость.
– Ерунда, – сказала Овчарка, – никакого тайфуна не будет, уж поверь мне.
– Почему?
– Да потому что мне не везет. Я больше всего на свете хочу увидеть настоящий тайфун. Поэтому-то его и не будет. К тому же смотри, какой день.
В бар вошел грузный мужчина в дорогой спортивной одежде. Он поставил рюкзак на пол, достал оттуда бинокль и вышел. Какой-нибудь отдыхающий мэн из богатеньких, подумала Овчарка. Она решила утеплиться – поддела под джинсы колготки, спрятавшись в углу бара за Вассиным стулом, натянула носки потеплее, достала синюю куртку с капюшоном. Она попросила Вассу взять ей бутерброды с сыром и сосиску и сказала, что пойдет смотреть море.
День был ясный, хотя солнце и пряталось в облаках. Море тихо-тихо шелестело. Овчарка вдыхала соленый воздух и думала: «Какое оно, оказывается, большое и какое живое. Что-то как будто говорит, какие-то важные слова. Да, ни речки, ни озера не говорят таких важных слов». От вчерашних грустных мыслей об отце и следа не осталось.
«Нет, так не годится, – думала она, – это прекратить надо. А то я как о нем вспоминаю, так сразу чувствую себя маленькой и несчастной девочкой с игрушечным утенком».
Овчарка дошла до дебаркадера. Отец Панкратий с паломницей молились и кланялись, стоя лицом к зарывшемуся в белые облака солнцу. Паломница обеими руками придерживала цветастую юбку, чтобы ее не развевал ветер.
«Корова пуританистая, – подумала Овчарка ревниво, – притворяется праведной, а сама только и думает, как бы его в постель затащить».
И ей сразу же стало стыдно, потому что женщина наверняка и в мыслях не имела такого. Вот так всегда бывает, если по себе судишь.
И тут Овчарка увидела Шуру Каретную. Она сидела на самом краю дебаркадера, на металлическом кнехте. Коричневая сумка «Гуччи» стояла рядом. Ведущая завернулась в красный клетчатый плед и смотрела куда-то в море, как будто хотела разглядеть вдали Бабий остров, который увидеть отсюда было невозможно. К ней пристала облезлая, но толстая колли. Каретная кормила ее печеньем, а сама глаз не отводила от моря. Наконец, печенье кончилось, и колли направилась к Овчарке, ткнула ее в руку холодным носом, мол, и ты мне дай что-нибудь. Но у Овчарки в карманах ничего не было. Колли стала повизгивать, клянча что-нибудь вкусненькое у Овчарки. И тогда Шура Каретная обернулась, увидела Овчарку и улыбнулась ей. Потом снова стала глядеть вдаль. Овчарке самое время было что-нибудь сказать, но слова почему-то не шли с языка. Каретная сидела от нее в десяти шагах, но казалась очень далекой. Овчарка подумала, что ее и задумчивую ведущую разделяет сто километров и даже больше.
Поскольку возможность заговорить с Шурой была упущена, а Овчарка никогда не была приставучей нахалкой вроде Груши, она зашагала по дебаркадеру прочь. Нечего стоять над душой у Каретной. Овчарка видела, что она думает о чем-то важном. Шагах в двадцати от Овчарки стоял мужик-турист и в бинокль разглядывал противоположный берег залива, подкручивая колесико, которое регулировало резкость. Чайки визжали над морем. Прошла минута, и турист отнял бинокль от глаз. У Овчарки в животе похолодело, как будто там вдруг разлилось литров пять ледяной воды.
Она подошла ближе, чтоб убедиться: не ошиблась ли. Колли шла за ней по пятам.
Овчарку оттащила от туриста Васса.
– Сука, проклятая сука! – орала Овчарка, вырываясь. – Утопить бы, да и то мало будет!
Овчарка дралась не по-женски. Она пустила в ход не ногти, а кулаки и разбила мужику в кровь верхнюю губу и нос. Все посетители бара «Поплавок» высыпали на улицу понаблюдать схватку. В общем и схватки-то никакой не было – просто Овчарка налетала на мужика, а он только закрывался от нее руками и, надо сказать, ни разу ее не стукнул. Овчарка уже начала теснить его к краю дебаркадера. Кроме того, колли почему-то решила, что нападают на Овчарку, и вцепилась зубами мужику в штанину. Васса никогда еще не видела Овчарку в такой ярости. Впрочем, Овчарка как-то быстро успокоилась, но, когда Васса ослабила хватку, вырвалась и напоследок засветила мужику кулаком прямо в глаз.
– Чтоб ты подох, урод вонючий! Не успокоюсь, пока не урою мудака!
Груша смотрела во все глаза. Она так надеялась, что Овчарка выхватит нож и пырнет им мужика. Наверное, это ее бывший любовник. Вышел бы прекрасный материал под названием «Беломорская поножовщина». Но перочинный нож Овчарки остался в сумке, которая стояла в «Поплавке» под столом. К тому же, после того как Овчарка двинула мужика в глаз, Васса скоренько отвела ее к бару. Груша сбегала в бар, купила там мороженое и, примчавшись обратно, дала мужику, чтоб он его приложил в заплывающему глазу, и предложила ему свой платок вытереть кровь. Она надеялась разговорить его, но мужик только улыбнулся, хлюпая разбитым носом, и сказал:
– Вся в меня! Как порох, ничего не скажешь. Да и я хорош. Заслужил.
Груша хотела вытянуть из него еще что-нибудь, но тут подошел катер «Святитель Николай», и все рванули в бар за сумками. Груша, собственно говоря, была в отпуске, но желание подзаработать не покидало ее даже на отдыхе.
– Ты чего на него? – спросила Васса подругу, пока они шли к причалу. Васса следила, чтоб расстояние между Овчаркой и мужиком, который шел впереди, было не менее двадцати шагов.
– Этот мудак – мой папаша, – буркнула Овчарка, – Васса, я не могу просто, честное слово! Подходит, будто мы вчера только виделись. «Как ты, как мама», – спрашивает. «Твоими стараниями». Он ведь, козел, в суд липовую бумажку принес, что у него зарплата три рубля, лишь бы ничего не платить. Лыбится, стоит, как будто так и надо. Ты меня знаешь, я даже букашку зря не раздавлю, потому что она тоже жить хочет. Мне, говорит, так надоела эта заграница, там Куршевели разные. Так я, говорит, жену свою с сыном Павликом в Италию на месяц отправил, а сам сюда, на отечественную природу посмотреть захотелось. Тут я уж не выдержала. На месте этого Павлика должна я быть! Он роскошествовал тринадцать лет. Мне хрен! У него все! А у меня только мать с нервами, которые муженек этот ей издергал!
– Вот тебе и приехали на остров, – выдохнула Васса, пересчитывая деньги на билет.
– Ничего, я даже рада, – сказала Овчарка, доставая бумажник, – если и не урою его, то все равно он у меня наплачется. Я ему такое устрою, что он будет отсюда бежать и кричать, что забыл, как маму зовут. Такого пинка наподдам, что будет лететь, свистеть и радоваться.
– Мы ведь отдыхать едем, – робко напомнила ей Васса, – нервы подлечить.
– Вот это и будет отдых самый лучший. Если я пойму, что он меня после острова этого вовек не забудет, меня это так зарядит, что я смогу еще два года подряд без единого отпуска сочинять дурацкие советы, вот увидишь.
Они взошли по трапу последними. Овчарка оглянулась и увидела, что Шуры Каретной на дебаркадере не было. Наверное, она села на катер одной из первых. Овчарка заметила, что Шура смотрела на драку с интересом и словно ободряла Овчарку взглядом. Зато отец Панкратий глядел на рукоприкладство с явным осуждением и отвращением. Когда Овчарка увидела священника впервые, ей даже пришло на ум переодеться паломницей, найти какой-нибудь повод, чтобы с ним поговорить, и постепенно влюбить его в себя. Теперь после драки он наверняка накрепко запомнил ее лицо. «Да и глупо это – быть плохой и притворяться хорошей. Это еще хуже, чем просто быть плохой», – думала Овчарка. Ее только сейчас перестало трясти от злости после разговора с папашей.
Когда «Святитель Николай» отошел от причала, Овчарка окончательно вернула себе душевное равновесие. Она даже помогла двоим матросам выбирать якорь, держась за краешек лебедочной ручки. Овчарка никогда не думала, что это такое трудное и долгое дело. Потом она разговорилась с одним из моряков. Пассажиры побросали вещи на палубе и оглядывали берега. Женщина с обесцвеченными волосами достала камеру, а отец Овчарки не отнимал бинокля от глаз. Переваливаясь с боку на бок, катер выходил на глубоководье. Вышло солнце. Опершись о металлические перила, Овчарка разговаривала на носу с моряком, стоя так, что загораживала собой надпись «Берегись швартовых».
– А что, – спрашивала она, – если в воду случайно упасть, то сколько продержишься?
– Ну, если плавать можешь и ноги сразу не сведет, минут семь. А если не умеешь… – парень махнул рукой, – вода ледяная. У нас в прошлом году какой-то напился и с дебаркадера упал. Выловили, и даже живого. Бог пьяных любит.
– Значит, в «Титанике» наврали, – заметила Овчарка, – они там в воде бултыхаются минут тридцать и все говорят о том, как они друг друга любят.
Но парень сказал, что «Титаник» не смотрел, потому что он верующий и телик вообще не смотрит, только новости, и то редко.
Солнце пригревало, и Овчарка распахнула куртку. Однако солнце вдруг заволокло тучами, задул ветер. Пассажиры один за другим перешли с вещами в каюту. Овчарка застегнулась. Груша задержалась на палубе, надеясь, что Овчарка опять кинется на своего отца. Но мужик с разбитым носом спустился в каюту одним из первых, в то время как Овчарка осталась на палубе. Тогда спряталась в каюту от ветра и Груша.
Она знала Овчарку. Везучая девчонка, ей бы, Груше, такую работенку, с хорошими бабками и без нервотрепки. Ноги, конечно, пока кормят, но всю жизнь ведь так не будет.
Овчарка рассматривала в бинокль далекие холмистые берега. Вот эта цепь холмов похожа на беременную женщину, которая выгнулась от родовой боли, а вот тот холм, пожалуй, на собаку.
Ушли оба матроса. Васса стояла рядом с Овчаркой, держа чехол для бинокля. Когда она совсем продрогла, так что у нее даже нос покраснел, она сказала:
– Я вниз пойду, а то совсем замерзла. Приходи и ты, а то весь отпуск проваляешься на острове с простудой. Послушай, мне кажется, что не случайно твой отец тут очутился. Это судьба. Наверное, Бог хочет, чтоб вы…
– Убили друг друга?
– Нет.
– А что, помирились? Слушай, – сказала Овчарка, резко опуская бинокль, – может, когда-нибудь эта мысль и придет мне в голову и я от нее даже не взбешусь. Но теперь я об этом и слышать не хочу. Вот представь, вдруг твой папашка объявился, которого ты и в глаза не видела ни разу. Что, на шею ему кинешься, крича «Здравствуй, папочка!», да?
– Нет, конечно. Я просто сначала попробую его понять, хоть немножко.
– Понять? Даже не пытайся, подружка! Нам никогда не понять, почему они делают детей, чтоб потом от них сбежать к первой попавшейся шлюхе!
Васса вздохнула, взяла свою сумку и пошла в каюту. Упрямая Овчарка торчала на носу, пока не замерзла. Потом она решила, что за рубкой рулевого ветер, наверное, потише. Она занесла свою сумку цвета хаки в каюту и отправилась на корму. Здесь она обнаружила Шуру Каретную. Ведущая сидела на лавочке, что тянулась вдоль всей кормы, по-прежнему завернувшись в красный плед. Только теперь она не смотрела на море задумчиво, а что-то сосредоточенно писала в органайзере в кожаной коричневой обложке. Овчарка могла с кем угодно поспорить на что угодно, что это дневник. Груша наверняка продала бы душу рогатому, только чтобы хоть разок заглянуть в него, подумала Овчарка. Господи, даже если на Шуру Каретную надеть кофточку с рынка и джинсы из перехода метро, все равно всем будет казаться, что это дорогие бутиковые шмотки.
«К тому же она везде хороша. Везде она на месте – в Москве ли в каком-нибудь клубе, в телестудии или на Белом море», – думала Овчарка.
Она смотрела, как пикируют чайки на пенистый след позади корабля, потом садятся на воду, аккуратно сложив крылья, и покачиваются на волнах, смотрят вслед уходящему катеру.
«Вот сейчас я к ней подойду и заговорю, – решила Овчарка, – а что я ей скажу? Про телешоу говорить не надо, ей и так все время о нем говорят. У нее такой неприступный вид».
Тут Овчарка вспомнила про колли на причале. «Скажу: «Вы, наверное, собак очень любите. И собаки вас любят, а они плохих людей не могут любить». Не может же она на это обидеться. А если обидится? Эх, почему я не Груша! Правильно говорят, что наглость – второе счастье».
Овчарка впала в ступор, как это всегда с ней бывало, когда она очень уж разволнуется. Тут ведущая подняла глаза и поглядела на Овчарку. Овчарка тогда сделала вид, что она пришла на корму только затем, чтоб сходить в туалет. Она с трудом открыла металлическую дверь и юркнула в кабинку. Овчарка решила, что раз уж зашла, то надо пописать. В сортире дуло во все щели, и у Овчарки даже немного замерзла попа. Туалетную бумагу заменяли газеты, которые от сквозняка разлетались по всему полу. Натягивая джинсы, Овчарка сумела оценить по достоинству юмор моряков – над дыркой в полу, которая была вместо унитаза, висела табличка в позолоченной рамочке с надписью красивыми готическими буквами: «Господа! В целях вашей безопасности вас снимают скрытой камерой!»
«Пойду в каюту, – подумала Овчарка, – может, там мне предложат ананасов в шампанском, смеху ради. Или на худой конец Васса нальет мне чаю из термоса».
Она отправилась к прочим пассажирам. Ведущая продолжала сидеть и писать в органайзере серебряным карандашом.
Овчарка шла вдоль борта и думала о том, что Шура Каретная особенный человек. Она каким-то образом меняла все вокруг себя, хотя сама вряд ли что-нибудь для этого делала. Она села в поезд, и поезд как-то сразу изменился. Она оказалась на причале, и причал вдруг стал совсем другим.
Накрапывал дождь. Овчарка, пройдя по пустой палубе, юркнула в каюту. Кают было две – из верхней можно попасть в нижнюю, спустившись по узкой железной лестнице. Верхней по мере сил попытались придать цивильный вид: постелили на пол потертый коврик, поставили столик со стаканами. Дождь колотил по большим окнам верхней каюты. Нижняя была гораздо грязней, сумрачней, зато больше верхней, здесь имелись изодранные диванчики из кожзаменителя, на которых пассажиры при желании могли немного вздремнуть.
Сначала Овчарка сидела рядом с Вассой на деревянной лавке в верхней каюте. Напротив них разместились отец Панкратий с паломницей. Еще на полу в углу сидела Груша, щелкая кнопками мобильного телефона. А на стуле с ней рядом – женщина с вытравленными длинными волосами, которая снимала на камеру из окна. Остальные спустились вниз.
Отец Панкратий рассказывал паломнице, мрачной женщине с низко надвинутым на глаза платком, о том, как недавно покосился купол главного собора (это произошло сразу после того, как какой-то депутат, расчищая себе место под дачу, вырубил на берегу четыреста танцующих березок), и о том, как все возмущались поступком этого депутата.
«Дачку в таком красивом месте – губа не дура», – подумала Овчарка.
Еще отец Панкратий говорил, что на берегу бухты должны были установить новый поклонный резной крест, который в монастыре делали целых полгода, а те, кто должен был ставить, запили, и крест так и мокнет по сию пору под дождем. А споили работяг, как говорят, эти безбожницы. Нарочно.
Глаза отца Панкратия горели праведным гневом. Просто инквизитор какой-то, который еретиков поносит. Его спутница никак не реагировала на эти обличительные речи.
«Такой красивый, а тараканы в голове, – подумала Овчарка, – он явно считает себя призванным Богом на борьбу с лесбиянками острова».
Она минут на двадцать спустилась вниз, полежала на диванчике, но заснуть не получилось.
Море разгулялось, и зеленые волны захлестывали иллюминаторы нижней каюты. Овчарка поднялась наверх. Никто из спавших внизу не проснулся. Овчарка неприязненно поглядела на своего отца, который спал с широко открытым ртом. Поколотить спящего она считала ниже своего достоинства. Поднявшись наверх, она увидела, что Васса роется в своей сумке.
– Чехол от бинокля не у тебя? – спросила она у Овчарки.
– Нет. Это ты его держала.
– Значит, на палубе остался. Пойду схожу.
– Дохлый номер. Его давно ветром сдуло.
– Может быть, нет. Я его повесила там на какую-то железяку. Пойду погляжу. – И Васса вышла.
Она вернулась минут через семь очень довольная – чехол она нашла. Потом женщина с вытравленными волосами убрала камеру, вытащила из сумочки на поясе сигареты «Вог» с бензиновой зажигалкой и отправилась наружу покурить. Только она вернулась, снизу, прихрамывая, поднялась та самая тощая девчонка с депрессушным лицом и безжизненным голосом осведомилась у сидящих в верхней каюте, как найти туалет. Овчарка ей объяснила, добавив:
– Это не туалет. Гальюн – самое подходящее для него название.
Девчонка ушла. Ее не было около двадцати минут, а потом она вернулась, по-прежнему очень бледная. Так что женщина с вытравленными волосами предложила ей леденцы от укачивания.
– Нет, не надо, – сказала девчонка, – меня не укачало, просто отравилась чем-то, наверное, еще в поезде.
И она отправилась вниз прилечь.
В это время они как раз проходили маленький, метр на метр, островок, на котором был вкопан большой крест. Отец Панкратий с паломницей сразу перекрестились и заспешили наружу помолиться. Они вернулись минут через пятнадцать. До острова осталось не менее часа пути.
Овачарку начало укачивать. Из окна верхней каюты она видела, как нос катера опускался, и тогда ее желудок опускался тоже, когда же нос поднимался, желудок подпрыгивал. Овчарка старалась не смотреть на пляшущий горизонт. Она читала, чтобы перестало мутить, надо смотреть на неподвижную точку. Так она и сделала – двадцать минут подряд не отрывала взгляда от деревянной полочки на стене. Однако это не помогло. Она пошла наружу. От свежего воздуха ей стало лучше. Она стояла у борта, глубоко дыша.
Тоже мне героический журналист. Никого не мутит, кроме нее. Подумаешь, шторм в три балла. Железная дверь заскрипела, наружу выбрался отец Овчарки и, хватаясь за поручни, заспешил на корму, в сортир. Овчарка сделала вид, что не заметила его.