Buch lesen: "Минувших дней прекрасные мгновения"

Schriftart:

Берега детства

Все великие люди или сами пишут мемуары, или за них это делают биографы, чтобы ни один факт не ускользнул от внимания потомков. Разумеется, с великими людьми я рядом не сидел или же видел их издалека. Тем не менее все мы родом из детства и самые первые воспоминания примерно одинаковые и связаны они все с открытием мира. Вот и мне хочется рассказать о своих счастливых берегах.

Жизнь напоминает течение реки. Один берег, понятно, день сегодняшний с его проблемами и заботами, но и с закатами и восходами тоже. Каждый день на земле благословенен. Просто сейчас видим шероховатости, какие-то неудачи и сомнения, которые порой терзают душу. Время шлифует ушедшее, оставляя в памяти только лучшее, оставившее добрый след в душе. С каждым днем берег детства отдаляется, но от этого становится еще дороже. Наверно, по причине того, что у взрослых горизонт времени сужается, мы невольно оглядываемся назад, там все просто, легко и ясно. Родители такие молодые, небо голубее, чем сейчас и трава зеленее. Я не вел дневников, день за днем нанизывающих в хронологическом порядке солнечные дни детства. Может быть, были и такие чудаки, не знаю, не встречал. Мы жили естественной, природной жизнью до краев наполненной впечатлениями. Поэтому не могу в точности сказать, в каком году произошел тот или иной, всплывающий в памяти эпизод. Конечно, зная историю страны, могу что-то соотнести, привязать к тому, или иному году. Разве, в этом дело. Все это мне напоминает калейдоскоп. Повернешь трубочку детской игры и из цветных стеклышек и появляются диковинные узоры, один другого краше. Так и с детскими воспоминаниями, солнечными осколками памяти, греющими душу. Стоит только оглянуться назад, как из глубин памяти всплывают все новые и новые яркие моменты, которые, казалось бы, уже давным-давно забыты. Недаром А.С. Пушкин писал, – На старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мной.

Поскольку жизнь – это река, очень важно чувствовать ее берега, а точнее стартовый берег, причал от которого отправился в плавание. У меня их два – Кунгур, где я родился и маленькая деревушка Губаны Ординского района. Это – Родина моей мамы. С местом в детском садике в Кунгуре, очевидно, было не так-то просто и потому до 3 лет я рос на деревенском хлебе и молоке, а потом до десятилетнего возраста родители меня с младшей сестренкой Лидой увозили на все лето в деревню к бабушке. Эти годы оказались настолько памятными, что остались для меня на всю жизнь бесценным родником воспоминаний. Папа родился в Березовском районе в деревне Осиново, но ездить в детстве туда было не к кому, отца призвали в 1944 году на фронт и после его демобилизации в 1951 году даже деревни не стало. Конечно, я бывал на отцовской Родине несколько раз, но ведь человек так устроен, что его душу цепляют только воспоминания и самыми дорогими являются именно детские солнечные осколки. О родителях, безусловно, самые добрые слова. Родились они в предвоенные годы, и потому война отняла у них счастливое мирное детство. Маме в 1941 году было 11 лет, папе 14. А в те суровые годы дети рано становились помощниками, и работниками. Само собой, о серьезной учебе не могло быть и речи. У мамы было 3 класса образования, а папа успел закончить только 5 классов. Маму звали Клавдией Михайловной. Она была великой труженицей и хлопотуньей по домашнему хозяйству с особенной любовью к огородничеству. Папа, Геннадий Иванович, недостаток полученного образования возмещал самообразованием, читал много книг по различным разделам гуманитарных знаний, но даже не это самое главное. У него был врожденный талант художника. Это было вообще удивительно само по себе, в крестьянском роду Цветовых художников никогда не было. Возможно, ему этот дар достался от далеких предков. Любую свободную минуту папа посвящал живописи. Все работы дарил родственникам и друзьям. Уже в зрелые годы его приняли художником-оформителем на Кунгурский РМЗ. Папа радовался и гордился в душе, что его без специального образования взяли на работу по призванию. А теперь самое время рассказать о Кунгуре.

Кунгур

Итак, город моего детства мне, кажется, особо представлять нет необходимости. Трудолюбивые и талантливые предки разнесли славу о себе и о своей Родине по многим городам и весям Руси. Запомнился один яркий момент из армейской службы. Дело было в Кяхте на границе с Монголией. Про себя тогда думал, эка меня занесло на край света, одноклассники то в Германии, то в Чехословакии служат, а тут и похвалиться нечем, сопки, песок, колючки еще, разве на барханах. Не колючками же хвастать после службы. Подвернулся, к счастью, случай. Как-то в увольнении зашел в краеведческий музей. И вот тут-то удивлению и гордости не было предела. В маленьком старом зданьице целый зал был полностью посвящен Губкину, Грибушину, Кузнецову, моим землякам, чайным воротилам всей Российской империи. Пограничная Кяхта, тогда она называлась Троицкосавск, была перевалочной базой по доставке чая с их чайных плантаций в Индии и Китае. Даже Кяхта стала собственно известной и знаменитой из-за этих именитых людей. После этого дослуживать в армии стало веселее, когда узнал побольше о таких знаменитых кунгуряках.

Кунгур мне представлялся в те далекие годы невероятно большим. Скорее всего, из-за того, что по большей части он был одноэтажным, деревянным, частной застройки. Ближе к центру город приобретал собственное лицо, хотя и провинциальный, но запоминающийся купеческий облик. Известно, что купцы соревновались друг с другом в вычурности кирпичной кладки своих особняков. Не забывали и храмы строить, числом более тридцати. Хвала им за это и честь! Даже оставшиеся семь церквей и восстанавливающийся женский монастырь являются визитной карточкой города в наши дни. А если к этому добавить Ледяную пещеру, сосновые боры, три реки: Сылву, Ирень и Шакву, протекающие через город, то можно скромно, но горделиво постоять в сторонке. Умели наши предки, как говорится, выбрать вид на жительство. Уральская Венеция, да и только.

В начале 20 века Россия начала строить Транссибирскую магистраль. Изящно, обогнув город дугой, дорога прорезала вековые сосновые леса в восточной части Кунгура и пошла вдоль берега Сылвы на Екатеринбург. В 1909 году строители воздвигли шикарный вокзал. Можно сказать на вырост, с прицелом на будущее. Поскольку станция планировалась узловой, то, разумеется, рядом возвысилась громадная водокачка, паровозное депо, пристанционные склады, железнодорожные тупики, тупички, а то и просто кучи угля, строительного щебня, различных конструкций из железобетона среди которых мы любили играть. Сторожей с железными заборами тогда и в помине не было. А как же мы любили деповскую столовую, где все было фантастически дешево и очень вкусно, особенно котлеты с румяной хрустящей корочкой. Стоили они около 10 копеек, то есть по цене мороженки. Сказка.

Паровозное депо, перекидной мост и сама дорога делили весь обширный микрорайон на две части: сам железнодорожный и район кирпичных заводов. В довоенные и послевоенные годы здесь построили три таких завода. Жизнь закипела шумная, дымная, веселая по обе стороны. В районе вокзала были спланированы улицы, имелась баня, парикмахерская, больница, клуб, средняя школа. За мостом, через железную дорогу, градостроительными изысками решили не заморачиваться. Неизвестные архитекторы нагородили бараков вкривь и вкось. Никаких Абрикосовых, Виноградных улиц. Рельсовая, Шпальная, Заводская, не хотите. Население полностью соответствовало пролетарским названиям улиц. Простой, работящий, отзывчивый народ. На одном из них Рельсовом переулке и находился наш барак № 18. Это было длинное несуразное строение из шлакоблочных щитов со сквозным коридором посередине и комнатам по обе стороны. В каждой из 24 жила семья. Удобства в дощатом сооружении во дворе, вода в колонке, дрова и уголь в сарае.

Ужасно! Возможно, кто-то скажет сейчас.

А вот и нет. Вся страна тогда так жила, а уж нам пацанам такое почти совместное проживание было вообще в радость. Утром взрослые уходили на работу, а паре бабушек уследить за ватагой сорванцов было не под силу. Мы дружно перетекали из квартиры в квартиру. Буду их так высокопарно называть. В реале это были комнаты по 16 квадратов, разделенные у всех дощатыми перегородками на крохотную кухню-прихожую и зал. Только родители за дверь на работу, мы, детвора, как капельки ртути, соединялись сразу же в единое целое. Начинались дружеские обходы соседей. Вкусненькое, типа варенья, конфет или пряников дружно уничтожалось сразу, супы там разные, каши, так и быть, оставались хозяевам. Возраст лесенкой от четырех до семи, восьми лет. Самый старший Юрка Николаев ходил во второй класс. Авторитет среди нас бесспорный. Крутышка приходил из школы к полудню и начинал подвигать всех на подвиги. Не все были безопасными, однажды, собрав всех нас у себя, обьявил, – Сейчас покажу вам фокус.

С этими словами вылил на столовую клеенку изрядно тройного одеколона и поджег. Зрелище голубоватого пламени было завораживающим. Хорошо, хватило ума накинуть покрывало на огонь. А то решил приобщить всех к парашютному спорту, просто-напросто прыгать с шифоньера на диван. Благо, у Николаевых все совпадало для этого, к самодельному, но достаточно крепкому сооружению примыкал старенький пружинный диван. Юрка каждый прыжок фиксировал красным карандашом на стене. Чем больше звезд, тем сильнее выпирали пружины под обивкой. После очередного удачного прыжка пружина дзиииинь предательски вырвалась на волю. Прыгать расхотелось. На все попытки затолкать ее обратно на свое место, пружина нагло и весело выскакивала вновь и вновь наружу. Юрка нашел большую цыганскую иглу и суровой ниткой, заметав края прорвавшейся обшивки, загнал ее проклятущую в недра дивана. Сверху бросил покрывало, мелом закрасил звезды на стене.

Нормалек, пацаны, папка не заметит, – весело уверил нас Юрка. А вот в этом как раз уверенности не было, умишка хватало сообразить, слишком топорно он заштопал порыв, пружина непременно выскочит вновь в самый неподходящий момент. Потихоньку мы, юные парашютисты, разошлись по своим углам ждать бурю в лице Николая Николаевича, отца Юрки. Уже вечером на весь барак раздались истошные крики – O-о-о-о, а-а-а, не буду-у-у-у, бо-о-о-ольше-е-е-е.

Наш командир получал очередные уроки народной педагогики.

Результаты он весело озвучил на следующий день после возвращения из школы.

Папка на этом диване газеты читает после работы и только вчера присел, как пружина ему снизу, ха! Мне смешно, а он поднял покрывало, увидел мою работу и за ремень. Только я, пацаны, понарошку так громко орал, чтобы меньше досталось.

А еще у Юрки была забава вывернуть пробки и сорвать с предохранителей жучки из медной проволоки. Под предлогом сходить до ветру, возвращаясь, он молниеносно проворачивал эту операцию. В кромешной египетской тьме отцы шли разбираться со светом а мы, вышмыгнув в коридор, старались на всю катушку воспользоваться свалившимся счастьем побегать по коридору и покричать вволю в темноте. Порой и лбами сшибались. Тогда к ору добавлялся и рев невезунчиков. За несколько минут темноты наступал полный бедлам. Напрасно мамки пытались выцепить своих чад. Включенный свет ослеплял и приземлял бегунов на короткие дистанции. Под строгим родительским оком все разбредались по своим вотчинам прослушать очередные нравоучения и только из Юркиной, как всегда, вой страдальца за общую радость. Его отец даже не сомневался, что это его проказы сразу же устраивал ему очередную взбучку.

Иногда под честное слово не кричать, вести себя смирено нашу братию отпускали в коридор на тихие игры. Кто-то может себе представить безмолвные игры и забавы у детей самого неуправляемого возраста. Представить такую идиллию можно только в хороводе глухонемых бабушек и дедушек.

Как савраски без узды, забыв в ту же секунду все обещания, собирались в противопожарном закутке, где стоял большущий ящик с песком, а на стене висел красный щит с багром, ведром, ломом. Понятное дело, энергия била ключом. Несколько раз за вечер кто-нибудь из взрослых выходил с последним грозным китайским предупреждением разогнать всех по домам. Перспектива сидеть дома со своими куклами и машинками в одиночку не радовала. Усаживаясь рядком, благо ящик был большой, мы начинали вести свои детские светские беседы. Очень скоро узнавали все домашние тайны соседей. Порой родители даже не догадывались, откуда утечка информации. Впрочем, взрослые проблемы недолго занимали детские умишки. Потом вспоминали о чем-нибудь вкусненьком. Побеждал тот, кто попробовал хотя бы раз то, что другие не ели. Тут же ему по нашим правилам надо было рассказать, на что был похож по вкусу диковинный фрукт или конфета. Зависти не было, а была, скорее всего, жажда познания неизвестного.

Скоро светские беседы за неимением интригующей информации переходили в игру испорченный телефон. Первый в ряду на ушко соседу шепотком говорил слово, а тот, что услышит, дальше. Чем нелепей на выходе слово, тем оглушительней смех. Пару, тройку кругов и вновь китайское предупреждение. После этого тишина на несколько минут, после чего кто-нибудь полушепотом:

– Галька, давай, свою, страшную …

Галя Казакова знала много страшных историй и рассказывала их нам бессчетное число раз, тем не менее, хотя все знали их наизусть, вечер заканчивался чаще всего ее рассказом о мертвецах, привидениях и прочей нечисти. Воцарялась полная тишина.

Если в этот момент со скрипом открывалась дверь, и кто-нибудь входил в барак, все с визгом разбегались по домам от страха. Еще один вечер поздней осени c детскими посиделками заканчивался.

С наступлением зимы коридор, как место общения отпадал за ненадобностью. Снег правил бал. Пока его было мало, катали друг друга на санках вокруг барака наперегонки. Двое, трое саней и ну, кто быстрей.

Настоящая зимняя радость наступала, когда снега доходили почти до крыш сараев-дровяников. Можно было с них прыгать сальто, переворачиваясь в воздухе. Особый смех вызывал неудачный прыжок. Не рассчитав траекторию, бедолага вонзался в снег головой, как при летнем нырянии в воду. Тут уж зачастую без помощи выползти были не все в состоянии.

Обескураженная мокрая мордашка товарища вызывала дополнительный взрыв хохота. Иные специально так ныряли для привлечения внимания. Изваляв снежную целину около одной сарайки, переходили на следующую.

Короток зимний день. Уже в синих сумерках мокрые, немного уставшие шли домой. Каждый смотрел в окно своей комнаты, зная, что дома ждет ужин, горячий чай с маслом и вареньем. Прежде чем зайти домой, надо было выцарапать из шаровар с начесом куски обледенелого снега. Думаю, что такие штаны специально шили в стране для нашего шебутного детства. Задубевшая ледяная броня не пропускала сырость, а если уточнить, что шаровары натягивались поверх валенок, то получался превосходный скафандр. Поверх у меня был бушлат с красной звездой на рукаве и пуговицы с якорями. Гордился и любил его.

Дома тепло, даже жарко от топившейся углем печки. Разомлевшему от ужина и маленького Ташкента, только и сил доставало добрести до кровати. Сквозь сон слышал по радио про успехи СССР, трудовую доблесть шахтеров, металлургов, ткачих. Страна работала, развивалась семимильными шагами, обеспечивая нам счастливое детство. Только сейчас это понимаешь сполна. Потом какая-то музыка, радиоспектакль, а у меня и у товарищей за стенками, седьмой сон.

В одно прекрасное утро будил звук работающего бульдозера. Ура! Снег сгребают, долгожданное событие. Бульдозерист не абы как делал работу, а нагребал две кучи снега, одну под будущую ледяную горку, а другую под детскую снежную крепость. Выходили отцы с лопатами формировать из бесформенной кучи снега нашу радость – горку!

Оставалось только полить ее водой и потерпеть с пару дней до образования ледовой корки.

Вторая гора служила для доблестных событий. Разделившись на две, примерно одинаковые по силе группы, одна держала оборону, сталкивая нападающих, а другая изо всех сил пыталась прорваться наверх. Впрочем, достаточно было одному воткнуть на вершину флажок, чтобы считаться победителем. Разумеется, менялись ролями, так что почивать на лаврах победителям приходилось недолго. Иногда дело доходило и до крови. Не подумайте плохого, из носа, но это дело житейское, боевое, быстро проходящее. К тому же такое ЧП добавляло перчика в игровом сражении.

Саму Сапун-гору изрывали норами, тоннелями и с удовольствием ползали по рукотворным гротам.

А на горке тоже забава, куча-мала. Здесь то уж ухо держи востро, чтобы не быть прижатым сверху детворой. Иной раз небо с овчинку, пока орава сверху не съедет с горы. А потом снова и снова, то наездником, то в серединке, то опять невезуха. Особый шик проехать, стоя, не пошатнуться и не упасть. Цена осечки – расквашенный нос, шишки на голове и синяки, которые в детстве были рядовым событием. Никто на это не обращал внимания, мелочи, заживет.

Ближе к Новому году начиналось всеобщее оживление и среди барачной малышни, как же нам интереснее встретить этот сказочный праздник. Все начинали резать снежинки из бумаги, соревновались, у кого снежинка окажется вычурней и красивее. Трудились до мозолей на пальцах от ножниц, но все мужественно терпели боль и резали до тех пор, пока гора бумажных снежинок не достигала немыслимых размеров с настоящий снежный сугроб. Далее в ход шли нитки, вата и безудержная энергия сорванцов. В один из предновогодних вечеров родители, возвращающиеся с работы, не узнавали свою скромную обитель: во всех комнатах и общем коридоре крест-накрест висели на нитках снежинки. И это еще не все, мой папа был в негласном уговоре с детьми, сделать нам всем карнавальные маски. Для этого он из глины лепил различные смешные мордочки, а затем слой за слоем наклеивал на них столярным клеем газетные листы до картонной толщины. После просушки оставалось их покрасить в яркие цвета и сделать прорези для глаз и рта. Веселье было еще то, когда маска была у каждого своя по заказу. Карнавалы удавались на славу. Вот только елки не было ни у кого. Елка, конечно, была в школе, да и профсоюзные елочки у некоторых родителей на работе. У меня же была только одна школьная. Начиная, пожалуй, с ноября учительница напоминала учить для деда Мороза стишки, но, как всегда, торжество настигало большинство сверстников не готовыми к минуте славы, чтобы получить за чтение приз – конфету. Вот тогда-то у меня и произошел первый поэтический дебют. Волнуясь, втиснулся в образовавшуюся паузу после предыдущего чтеца и выпалил на одном дыхании экспромт, – Летающий, порхающий, похожий на пушок, чистый и искристый падает снежок. Ах, как сладка была та конфета за первый нечаянный поэтический дебют.

После школьной елки еще оставалось несколько дней до встречи Нового года. В один из таких дней мы дружной ватагой пошли в Косарихинский лог кататься на лыжах с его крутых склонов. Время развлечений, как всегда, летит стремительно, вот уже и небо начало маячить, что пора домой, детки. Эти самые детки были уже более похожи на маленьких снеговиков, которым самое время возвращаться, но тут вдруг Вася Новиков неожиданно предложил, – Пацаны, кто со мной на Сухую речку за елкой? Вот те на, ведь это же далеко, наверно, километров пять по открытому полю идти, никак не меньше. Разум подсказывал, что самое время двигать к дому, но Васька искуситель поднял полы куртки и показал большой охотничий нож с пилой на другой стороне лезвия. Я его потихоньку у отца взял для такого случая, – уговаривал нас старший друг. А он действительно был старше даже Юрки Николаева года на полтора, два. Авторитет, да еще какой! Даже еще выше, чем у Юрки. Обернемся быстро, на опушке леса спилим по елочке и назад. Елочка, да еще своя – против такого аргумента устоять было невозможно. Безумству храбрых поем мы песню. Разумная половина ватаги двинула домой, а мы пятеро безбашенных мальчишек пошли надвигающейся ночью в лес. Васька Новиков впереди, Юрка Николаев замыкающий, его брат, я и Миша Ушаков в середине. У Русского поля была одна особенность, оно было похоже на огромный купол, Если стоять на его вершине, то с одной стороны на горизонте виден город и сосны Косарихинского лога, а с другой стороны бескрайние леса Сухой речки. Пока шли до вершины купола, было еще светло, да и сознание, что мы такие крутые вело вперед, а остальные трусишки пусть завтра обзавидуются нашим елочкам. Да и лыжня под ногами была в помощь. Очевидно, кто-то уже ходил до нас c такими же целями. После преодоления вершины купола стало быстро темнеть, синие сумерки стали фиолетовыми, огни города исчезли за спиной. Зато заснеженный лес неотвратимо вырастал перед нами во всей своей суровой и молчаливой красоте. Стало совсем темно, даже наш отважный капитан Васька заволновался и приказал не расходиться по сторонам, а брать самые крайние от леса елочки. Он энергично пилил своим чудо-ножом колючие красавицы, вручая каждому свою долю. Вдруг до того молчавший Юрка заорал во весь голос, – Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает. А потом еще какие-то революционные песни. На него все зашикали, – Ты чего орешь, Юрка, всех волков в лесу разбудишь, а ну, как они все к нам сюда прибегут. Он же горячо стал всех убеждать, что надо не молчать, а создавать как можно больше шума, тогда волки точно испугаются и убегут дальше в темные заснеженные лога. Об этом он даже где-то читал. Поверили на слово и для смелости давай кричать каждый, кто во что горазд. А ведь в гвалте действительно стало веселее и мы вновь почувствовали себя отважными пацанами. Один Васька молча пилил, резал волокна елочек. С последней он расправился уже в полной темноте.

На обратный путь впереди поставили Юрку, Василий замыкал наш маленький отряд, мы же, малышня, шли в середине. Песен не пели, устали. Казалось вечность прошла пока, наконец, впереди не показались мерцающие огоньки города, а затем и сосны Косарихинского лога. Наверно, чукчи в чуме так не радуются солнцу после полярной зимы, как мы восторженно встретили появление на горизонте Кунгура. На душе стало веселее. С вершины купола лыжня пошла под уклон и довольно быстро привела наш маленький отряд к дому. Ребятню в те годы так пристально не отслеживали, как сейчас, примерно к восьми вечера надо было просто явиться домой к ужину. Без часов, но контрольное время явно было не нарушено, так как некоторые ребята еще были на улице. К их чести никто не проговорился, что Васька Новиков увел нас в дальний лес за елочками. Я думаю, что возвращающихся с полюса полярников так не встречают, как встретили друзья нашу елочную экспедицию. Главный же триумф и шок ждал дома, когда я, как снежный колобок, вкатился с елочкой домой. Наверно, одновременно и ругали, и хвалили, не помню. Сон накрыл все эмоции. Утром разбудил смолистый запах хвои. Красота. Нравоучений не последовало, прекрасно. Разумеется, купили елочных игрушек и гипсовую фигуру Деда Мороза. Николаевы вторую елочку установили в рекриации коридора и она радовала всех соседей вплоть до старого Нового года. Страна и наш дружный барак вступили вместе с ней в Новый 1964 год, в котором мне исполнилось летом 10 лет.

Вот так бурно и интересно проходила одна зима за другой. Незаметно подтянулся и 1961 год. Осенью я пошел в школу, а в апреле в космос взлетел Ю. А. Гагарин! Эту всеобщую радость не поймет ни один человек, не живший в то время. Страна так бурно развивалась, что даже мы, детвора, чувствовали пульс времени. Во-первых, началось массовое строительство домов с благоустроенными квартирами, в которых, о, чудо, были ванны с горячей и холодной водой. Во-вторых, кое у кого стали появляться телевизоры Рекорд. И не беда, что никуда не делись бараки, все равно, мы знали, все эти ванны и телевизоры не минуют нас. А пока счастливым обладателям Рекордов приходилось терпеть за свою неосторожную покупку. Соседей набивался полон дом, да еще и пол весь в ребятне. Зрители были всеядны, смотрели все подряд. Благо, передачи заканчивались относительно быстро. Да и люди были совсем другие, держались друг за дружку, ценили простые человеческие отношения и умели искренне радоваться всему позитивному.

Впрочем, вернусь к 12 апреля 1961. Яркое солнце играло на небе, бурлили ручьи и мы, мальчишки, во что бы то ни стало, пытались из обломков кирпичей построить плотину. Рядом стоял столб с громкоговорителем наверху. Уличное радио тогда было повсеместно. Музыка, песни, сменяли друг друга, а потом, после паузы, загремел голос диктора Левитана: Передаем Важное Правительственное Сообщение …

Советский человек в Космосе! Что тут было! Крики радости, Плотину долой и освободившаяся вода, словно, радуясь вместе с нами, понеслась усиленным потоком. Космос – это слово решительно и бесповоротно ворвалось в нашу жизнь. К тому времени в августе 1960 уже слетали в этот самый космос собачки Белка и Стрелка. Увидеть же его можно только, разве что, звездной ночью. Вот эти самые звезды на черном небе и есть таинственный космос. На этом знания про Вселенную заканчивалась, а радость за свою страну переполняла все маленькое сознание. В честь такого события всех людей отпустили с работы. К вечеру гармошки, частушки, песни, пляски. У детей свой банкет, газировка, конфеты и печенье вволю.

Юрка Николаев из-за своего имени ходил гоголем, считая себя, почти космонавтом. Это уже потом все узнали, сколько нужно тренироваться в различных центрифугах, сидеть в барокамерах. В общем, много чего недоступного и непонятного стояло на пути во Вселенную. Думаю, окажись рядом тогда какая-нибудь завалящая барокамера, большинство из моих друзей непременно испытали бы на себе способность стать космонавтом. Увы, более, менее подходящим агрегатом могла бы стать бетономешалка у строителей, но кто же нас к ней подпустит. Да и крутиться в ней, с перспективой превратиться в фарш для отбивных, больно то и надо.

Как всегда идея пришла неожиданно. Причем, пришел к ней я сам. Юрка не в счет, он подрос и больше водился с ребятами постарше из соседнего барака.

Родители купили стиральную машину Сибирь 3 с центрифугой для отжима белья. Событие для меня так себе, вот если бы телевизор!

К этому событию подгадал вернуться домой, отлежаться и подкормиться кот Васька. О нем особое лирическое отступление. Авантюрист, драчун, свободолюбивая кошачья личность …

Белой масти с черными и рыжими отметинами, c разорванным ухом, Васька был, вне сомнения, Боец. Потому и пишу с большой буквы. Кот отдыхал, а мой взгляд упал на центрифугу в машине, соединив ее и котофея, в единое целое. Ура! Вот кто будет нашим космонавтом. Интуиция подвела котика, а то бы он непременно шмыгнул в подпол, узнав о моих коварных замыслах.

Быстренько собрав соседскую ребятню, я объявил о полете в космос Васьки. С этими словами затолкал несчастное животное в центрифугу и включил. В ту же минуту от страха и выключил. Вой кота был слышен на улице. Из открытой центрифуги под действием вращения Васька, как ракета, взлетел вверх и шмякнулся на пол. Ополоумевшими глазами смотрел то направо, то налево, не в силах шевельнуться, потом бочком, бочком уполз в подпол. Без сомнения, верчение в центрифуге было самым ярким событием в его кошачьей жизни. Кто-то из мальчишек засмеялся, девочки давай ругать за жестокость. Да мне и самому стало жалко

Ваську. Отловив в супе кусочек мяса, спустился в подполье и голосом кающегося грешника пытался призвать кота на мировую. Напрасно. Вечером перед приходом родителей с работы котяра сам поднялся наверх. Сложив лапки под себя, Васька улегся на диван, не переставая одним глазом следить за мной.

– А Мишка издевался над котиком, – незамедлительно доложила младшая сестренка.

Папа не стал переходить к народной педагогике, выяснив, что это было не живодерство, а испытание Васьки на стойкость, как космонавта. Поскольку все жили в те дни под впечатлением полета Гагарина, я был почти прощен по причине полного здравия кота.

– А ты покружись на месте, – предложил отец, – тогда поймешь, каково было коту. Все время, пока я делал фуэте, Васька злорадно поглядывал одним глазом на мои пируэты.

– А теперь умножь на скорость вращения центрифуги.

Умножать, делить, читать я тогда вообще не умел, то есть с современной точки зрения был полным обалдуем, но перегрузки, вынесенные Васькой, оценил сполна и даже зауважал его сильнее.

К тому времени наша дошкольная коммуна разделилась на группочки. Юрка, как я уже сказал, стал водиться с ровней себе по возрасту. Девочки без конца пеленали своих кукол, играли в классики и зырывали в землю под стеклом секретики из бусинок, фантиков и прочего яркого добра, которое им попадалось под руку. Найти чужой, зарытый секретик, было не так то просто.

У мальчиков шести, семи лет образовалась своя могучая кучка. Я и Санька Николаев готовились к школе. На год младше шли Вова Горьков и Петька Феофилактов. Очевидно, по возрасту подошло время игр в войнушку и нас мальчишек с головой охватил милитаристский угар. До одури носились друг за дружкой с самодельными деревянными пистолетами и сабельками, безуспешно доказывая, что ты там, Вовка, Петька или Саня убит и не путайся под ногами, сиди себе смирно и дожидайся исхода сражения. Конечно, вначале, картинно заламывая руки, мнимые убитые падали, но тут же воскресали и вновь в пекло сражения. Бегали и прятались все, доказывая, что у них было лишь ранение и оно вовсе не помеха в бою. Это сейчас в пейнтболе залепили в противника шар краски, спорить бесполезно, факт налицо. Впрочем, в таких крикливых и суматошных поединках был важен сам процесс игры, накричаться, выпустить лишнюю энергию, устать даже, но каждому считать себя Героем.

Временами увлекала командно – штабная игра. Звучит громко, а на деле просто щелчками выбивали с шашечной доски пешки у противника. Вот только шашек в строю было всего восемь. Бой протекал уж очень скоротечно. Вот если бы штук 100, но где же их взять столько? Идея зависла в воздухе и мозговым штурмом быстренько нашли выход, это будут пробки из-под духов и одеколонов. Ура! Вчетвером бегом на вокзал к мусорному ящику у парикмахерской. Рейд оказался на радость щедрым, возвращались с полными карманами пробок и простых, из-под одеколона, и фигуристыми от духов. Теперь у каждого генерала была своя армия. Среди травы осуществляли передвижения пробочных войск, заключали тайные союзы и на открытом от муравы пространстве вволю щелкали своими солдатиками по противнику. Свалился набок, убит, выстоял, молодец. Исход, как правило, решали широкие, массивные пробки, которые так просто не заваливались. Они ценились выше, стояли в резерве и в дело вступали только тогда, когда дело – швах. Часы пролетали, как минуты, но, что нам время, когда на дворе еще лишь месяц май и впереди нераспечатанное лето. Надоедали солдатики, а ну давай делить землю. Чертили на земле большой круг и нарезали его по количеству игроков на сектора – вотчины. По очереди втыкали перочинный нож в землю, увеличивая до неприличия свой надел. Впрочем, жадность не всегда побеждала, если оставался у бедного крестьянина клочок земли с детскую ладошку, то отнять его можно было только трижды, попав в него ножичком с высоты своего роста. А это не так просто. В случае неудачи побеждало, якобы, народное восстание и размер вотчины восстанавливался. Игра была долгоиграющая и чаще всего прерывалась по соглашению сторон. Собственно сама игра в ножички практиковалась, но не очень часто. Слишком много фигур, целых десять, а концовка к тому же не очень заманчива, проигравший должен был зубами вытянуть колышек из земли. Если предварительно был уговор не забивать колышек вровень с землей, то, разумеется, вперед. А куда же девать кайф от зрелища, грызущего землю товарища. А тебе слабо сыграть по-настоящему? А тебе? Начинали подначивать друг друга. Взаимное раззадоривание в конце концов приводило к тому, что все мы рано и поздно прочувствовали неприятный вкус и хруст земли на зубах. Благо, водопроводная колонка была рядом.