Buch lesen: "Человеческий рой. Естественная история общества", Seite 17

Нагрузка на мозг

Поскольку люди могут по-прежнему полагаться на индивидуальное распознавание при участии в некоторых группах, возможно ли, что виды с сообществами, зависящими от индивидуального распознавания, по меньшей мере имеют потенциал к использованию маркеров? Хотя нам известно, что приматы могут научиться ассоциировать пластмассовый жетон с несоциальным объектом (таким, как пища)²¹⁴, мы гораздо меньше знаем об их способности олицетворять других социальных агентов с маркерами. Так что, поскольку нечеловекообразные обезьяны обычно не используют знаки, чтобы отделить себя от чужаков, я бы с удовольствием ввел маркер в стадо, чтобы посмотреть, будут ли его использовать. Любой здоровый примат сорвет с себя красную футболку, но что насчет краски: может ли он научиться рассчитывать на то, что у его собратьев по стаду будет красное пятнышко на лбу? И если так, примет ли он благосклонно чужака с меткой его «команды»? Сможет ли сверхкрупное стадо остаться вместе, если детеныши в нем приобретут идентичные красные пятна, позволяющие им отслеживать друг друга, не отличая одну обезьяну от другой? И возникнут ли конфликты, если половину стада пометить синей краской? Я предполагаю, что ответ на все эти вопросы – нет. Мозг обезьян не запрограммирован на маркеры и был бы не способен распознать их, даже если бы такие различия существовали.

Теперь, прежде чем перейти к анализу всех выдающихся моментов, касающихся использования человечеством маркеров для узнавания и реагирования друг на друга, давайте рассмотрим, какие когнитивные способности необходимы для распознавания маркеров. Предположение о том, что мозг нечеловекообразных обезьян не запрограммирован на простое восприятие маркеров идентичности, не означает, что эта способность требует наличия выдающегося интеллекта. Согласно гипотезе «социального мозга», для поддержания большего числа социальных отношений требуется крупный мозг. Однако для тех, кто прибегает к этой теории, чтобы делать прогнозы о том, что многонаселенные сообщества требуют наличия высоких умственных способностей, скромные муравьи представляют серьезную проблему. Учитывая их социальную сложность и гибкость поведения, муравьи способны на многое, обладая всего 250 000 (или около того) нейронов. Как провозгласил Чарлз Дарвин, «мозг муравья есть одна из самых удивительных в мире совокупностей атомов материи, может быть более удивительная, чем мозг человека»²¹⁵²¹⁶. Несомненно, человеческие маркеры гораздо более многочисленны и разнообразны, чем маркеры у муравьев, которые не носят национальные головные уборы и не говорят с акцентом. И вместе с тем запах, который служит в качестве знака идентичности муравья, может быть более сложным, чем мы предполагаем. Каждый аромат состоит из коктейля молекул углеводородов, причем вид этих молекул и их концентрация отличаются от одной колонии к другой²¹⁷. Следовательно, на практике запах представляет собой не просто один маркер, а целый комплекс, и некоторые молекулы, возможно, влияют на интерпретацию запаха муравьями больше, чем другие. Кроме того, муравьи быстро реагируют на запахи чужих колоний: например, они отличают членов соседних сообществ, которых хорошо знают, от членов колонии, с которой они никогда не встречались. Поскольку такая колония является неизвестной угрозой, вероятно, муравьи бросятся в яростную атаку²¹⁸.

Многие ученые, возможно, возразят и скажут, что человеческие маркеры могут быть невероятно сложными, и некоторые действительно таковыми являются, как, например, запоминание мистических религиозных текстов. Люди превратили мечение в искусство, наполнив многие наши маркеры смыслом, часто на нескольких уровнях, для создания символов – это стремление, возможно, отличает нас от других животных. Для ирландцев клевер одновременно является растением, которое способно предсказывать погоду, кельтским символом удачи и средством, с помощью которого святой Патрик проповедовал друидам учение о Троице.

Антрополог Эдвард Спайсер, занимавшийся изучением племен американских индейцев, подчеркивал, что каждый человек формирует убеждения, исходя из «своей личной связи с определенными символами, точнее, с тем, что эти символы означают»²¹⁹. Социологи отвергают идею о том, что у каких-нибудь животных, не имеющих способности создавать символы, может быть нечто, напоминающее принадлежность к государству, тогда как антропологи считают применение символов критически важным для появления человечества²²⁰. Вместе с тем впечатляет тот факт, что большинство людей не многое смогут рассказать о значении символов, которые они высоко ценят²²¹. Американцы громко поют «Усеянное звездами знамя»²²², даже не зная, что значит «усеивать», или не помня слова. «Возможно, даже люди, которые являются экспертами в использовании символов, – шаманы, священники или колдуны – не могут точно сформулировать, что означает конкретный символ», – напоминает нам специалист по социальной антропологии Мари Уомэк²²³.

В действительности, у нас нет необходимости понимать, как и почему нечто становится столь важным или, в сущности, вообще обладает глубоким смыслом, для того чтобы воспринимать это нечто, или его отсутствие, или соответствие. Люди не должны нагружать свой и так перегруженный мозг знанием о том, что означает символ. Значение символа, если вообще таковое существует, может быть в «глазах смотрящего».

Следовательно, создание и восприятие маркеров не требует больших усилий, и однажды выученные маркеры могут применяться к бесконечному числу индивидов без дополнительной нагрузки на мозг или необходимости поддерживать взаимоотношения. У муравьев размер мозга на самом делеуменьшается у тех видов, в которых существуют большие сообщества²²⁴. Рабочие в маленькой колонии обладают ограниченными умственными возможностями (муравьи все такие), потому что они мастера на все руки. В большой колонии муравей-солдат может атаковать врагов, но крайне редко, если такое вообще бывает, нянчит расплод: этим занимаются рабочие помельче. Не зная друг друга как отдельных особей, муравьи не только уменьшают нагрузку на мозг, но в больших колониях такое сокращение навыков способствует дальнейшему снижению требований к умственным способностям.

Для людей незнание тоже может быть благословением, до тех пор пока незнакомцы вокруг нас выглядят и действуют разумно. Если бы вы были вынуждены представляться всем и знакомиться с каждым, кто вам повстречается, нагрузка на мозг была бы огромной. Маркеры же – это сама простота. Несмотря на то что управление маркерами нашего общества, возможно, внесло свой вклад в увеличение переднего мозга человека по сравнению с другими животными, маловероятно, что это главная причина. Находясь в общественном месте, вы фиксируете физические, культурные и другие особенности людей вокруг вас, почти не задумываясь, с наименьшими усилиями. Психолог сказал бы, что маркеры снижают когнитивную нагрузку, связанную с социальным наблюдением, высвобождая ресурсы, и это дает вам возможность читать эту книгу или беседовать друзьями в кафе. Даже маленькие племена, подобные кенийским эль-моло с их небольшим населением, пользуются преимуществами низких затрат на социальное наблюдение, которые становятся возможными за счет использования традиционной одежды, общего языка и т. д. Каждый представитель племени, возможно, лично знает всех остальных, но тем не менее эль-моло – это анонимное общество. В действительности с момента внедрения земледелия общий объем мозга человека уменьшился (если соотнести размер – то примерно на детский кулак), и это связано, вероятно, с тем, насколько мы стали больше зависеть от других при выполнении разных задач, от приготовления пищи до строительства²²⁵.

Несомненно, люди адаптируют свое поведение в зависимости от обстоятельств, и это может включать приспособление к чужим культурам. После нескольких месяцев в сельских районах Индии я, сам того не сознавая, приобрел акцент и привычку покачивать головой из стороны в сторону во время разговора. Впоследствии в Сингапуре мой акцент опять изменился, и я стал добавлять словоlah в конце предложений для выразительности. По-видимому, изменение моих речевых шаблонов помогало местным жителям меня понять, и однажды я с гордостью помог индийскому туристу общаться с продавцом в Сингапуре, «переводя» с одного диалекта английского на другой. И все-таки я уверен, что моя чужая манера говорить была очевидна, даже если меня не выдавало неумение надевать индийский мужской саронг, называемый лунги, или сотня других вещей.

Что касается крупного размера вашего мозга, то это связано не столько с населенностью общества, сколько с вашей способностью погружаться в жизнь тех, кто важен длявас. Маркеры не только снимают ограничения с размера сообществ/обществ, они делают социальную жизнь менее сложной²²⁶. Тогда почему лишь немногие другие позвоночные их используют? Возможно, их сообщества лучше всего функционируют с таким небольшим населением, что индивидуального распознавания вполне достаточно. Тем не менее даже в маленьком сообществе для индивидуального отслеживания каждого нужна бо́льшая «пропускная способность» мозга, чем требуется для того, чтобы просто обращать внимание на надежный маркер. Представьте различия между анонимными сообществами и теми, что основаны на индивидуальном распознавании, как очередной пример сравнения яблок и апельсинов. Так, животные знают, кто какой категории соответствует, фиксируя или сходства (различают общий для них маркер подобно тому, как некто отличает апельсины по оранжевому цвету), или несходства (различают каждого члена сообщества по его индивидуальным особенностям). Первое требует меньшей концентрации. Животные, полагающиеся на индивидуальное распознавание, делают все возможное, чтобы избежать такой когнитивной нагрузки. Приматолог Лори Сантос рассказывала мне, что, когда встречаются два стада макаков, каждая из сторон сбивается в кучу. Образование тесной группы служит в качестве защитного щита, а также снижает риск ошибки. Пока каждая обезьяна видит хотя бы одну чужую особь на другой стороне, она принимает как само собой разумеющееся, что все множество таких особей – это чужаки. Точно так же она может предположить, что другая обезьяна, занимающаяся обыскиванием ее друга, – член стада, даже если эта особь сидит к ней спиной.

Сложные личные взаимоотношения, преимущественно с несколькими десятками людей в рамках нашей личной сети общения, одновременно являются и отличительной чертой человечества, и наследием прошлого, оставшимся нам от сообществ других приматов с индивидуальным распознаванием. В то же время люди знают не только друзей и родственников, но и в разной степени знакомы со многими другими людьми. Так что, хотя большинство млекопитающих относятся к каждому члену сообщества как к индивидууму и на основании этого личного знания создают коллективную идентичность, люди наслаждаются муравьиноподобным подходом: игнорируя и даже не зная друг друга. Как муравьи, мы относимся к незнакомцам исходя из того, общая ли у нас идентичность²²⁷.

В этой части книги мы разобрали, как сообщества муравьев демонстрируют ту же тенденцию к увеличению сложности с ростом популяции, что и человеческие общества. Тем не менее увеличение числа граждан государства, подобно добавлению муравьев в гнездо, не требует каких-то дополнительных нагрузок на мозг. За счет применения маркеров идентичности мы, как члены анонимных обществ, наделены способностью считать незнакомца одним из нас²²⁸. В основе современных человеческих обществ, со всей их грандиозностью и иногда континентальным величием, лежит эта особенность воображения, и это же было справедливо для маленьких обществ наших предков. К ним относятся общества не знавших земледелия людей прошлых тысячелетий, которые на самом деле не отличались от нас с вами. Чтобы понять людей нашего времени, мы должны понять людей прошлого.

Часть III
Охотники-собиратели недавнего прошлого

8
Общины

Солнце стало бледно-красным к тому моменту, когда антрополог из ЮАР Луис Либенберг остановил наш джип рядом с лагерем бушменов !кунг («!» означает щелкающий звук) в районе солончака Гаутча в Калахари, Намибия. Луис спросил молодого человека по имени !Нани о личинках вредных жуков, которых его народ использует для отравленных стрел. !Нани ответил, что знает несколько мест недалеко, куда можно дойти пешком; он нам покажет.

На следующее утро мы вместе с !Нани отправились на машине по равнине, плоское пространство которой нарушалось лишь низкорослыми деревьями с колючками и редкими раздутыми баобабами. Представление бушменов о пешей доступности явно отличается от нашего: показывавший дорогу уже на протяжении, казалось, многих километров !Нани наконец остановил нас около участка с кустарниками с глянцевыми листьями. Там он, используя традиционную палку-копалку бушменов, выкопал мертвенно-бледных личинок и показал нам, как выдавливать их ядовитые соки на наконечник стрелы.

!Нани и его собратья !кунг, так же как и другие бушмены и охотники-собиратели по всему миру, не занимаются земледелием и не выращивают домашний скот. Они зависят исключительно от пищи, которую можно добыть в дикой природе: охотятся с отравленными стрелами и другими простыми орудиями на крупную дичь и собирают растительную пищу в пределах «пешей доступности».

Более ста лет каждый стремящийся понять древних людей обращался к письменным свидетельствам о жизни охотников-собирателей в прошедшие века. Особый интерес вызывал образ жизни охотников-собирателей: перемещение в маленьких группах, называемых локальными группами²²⁹. Каждая локальная группа передвигалась по местности и разбивала лагеря, из которых они отправлялись на поиски пищи и воды. Я называю такие объединения кочующих охотников-собирателей общинами, которые, как станет ясно из этой и следующей глав, обычно состояли из нескольких локальных групп²³⁰. Я различаю термины «община» и «племя». Термин «племя» обычно применяют (как делаю я в этой книге) для описания простых оседлых обществ, большинство которых зависело от садоводства, где растения культивировали в садах, а не на вспаханных полях; также этот термин используется для описания более мобильных пастухов, которые заботятся о стадах домашнего скота. (Еще больше все запутывает тот факт, что «племя» остается предпочтительным словом, когда говорят о североамериканских индейцах, многие из которых живут в общинах.) С позиции изучения происхождения человека, садоводы и пастухи – это более позднее явление, им отводится менее важная роль, когда речь идет о понимании основных характеристик человечества. Земледелие – столь недавнее изобретение, что даже современные государства необходимо рассматривать в свете того, как функционировали общества охотников-собирателей.

Археолог Льюис Бинфорд как-то попросил коренного жителя Аляски кратко выразить, что значит его существование в странствующей общине. «Он на минуту задумался и сказал: “Ивовый дым и собачьи хвосты: когда мы стоим лагерем – это все ивовый дым, а когда мы двигаемся, все, что ты видишь перед собой, – это собачьи хвосты. Жизнь эскимоса наполовину состоит из того и из другого”»²³¹.

Как бы ни были поэтичны слова старика и как бы ни были важны охотники-собиратели для антропологов, всю затею ставит под сомнение вопрос о том, являются ли народы, еще недавно жившие за счет охоты и собирательства, точным отражением нашего прошлого. Веками охотники-собиратели или должны были адаптироваться к присутствию земледельцев и скотоводов, или те вытесняли их в суровые края с неплодородной землей. Мы знаем, что охотники-собиратели могли претерпеть значительные изменения до того, как первые исследователи документально зафиксировали сведения об их образе жизни²³². Такие изменения могли произойти и незадолго до контакта: когда пилигримы прибыли в Америку, чтобы основать Плимутскую колонию, первый приветствовавший их индеец уже говорил по-английски (вероятно, языку его научили британские рыбаки). Почти два века спустя, во время экспедиции по стране Льюис и Кларк наткнулись на племена, которые уже ездили верхом на лошадях – животных, вымерших в Северной Америке тысячи лет назад, но вновь ввезенных европейцами²³³. Несомненно, индейцы уже неоднократно изменились со времени появления первых фотографий.

Такую же историю можно рассказать о любых охотниках-собирателях. Бушменов, людей невысокого роста, стройных, с чуть отливающим красным желтовато-коричневым оттенком кожи и детскими лицами, относящихся к южноафриканской расе и отличающихся от остальных африканцев, особенно ценят в исследованиях эволюции человека. Они населяли просторы Южной Африки – тот самый район с аналогичными условиями пустыни и саванны, где проходила эволюция человека, – а данные генетики свидетельствуют о том, что они отделились от остальных человеческих популяций в нашем далеком прошлом²³⁴. Тем не менее на бушменов веками оказывало влияние взаимодействие с пастухами банту, пришедшими с севера задолго до появления европейцев.

До контакта с европейцами Австралия была одним из нескольких основных мест на Земле, где местные охотники-собиратели редко встречались с земледельцами. Аборигены занимали континент в течение 50 000 лет после расселения первых людей современного типа из Африки. Этот факт, вероятно, превращает коренных австралийцев в надежный источник информации о прошлом, и все же аборигены, населявшие самый север Австралии, торговали и вступали в брак с представителями племен, которые жили на островах Торресова пролива и выращивали в культуре таро и бананы. Кроме того, начиная с 1720 г. флот индонезийских рыбаков приходил к северному побережью Австралии для промысла голотурий, и индонезийцы брали некоторых аборигенов с собой, чтобы те посетили их родной город Макасар. У индонезийцев аборигены научились делать долбленые каноэ и рыболовные крючки из раковин, они также приобрели склонность к новым песням, церемониям, эспаньолкам, курительным трубкам, деревянной скульптуре и раскрашиванию черепов²³⁵. И конечно, как и у всех народов, культура аборигенов развивалась; они изобрели бумеранг и создали циклы священных обрядов, связанных с «периодом созидания», – эти предметы и представления не встречаются больше нигде, но широко распространены на всем континенте.