Buch lesen: "Садовая – Сенная – Спасская"

Schriftart:

Исаакиевский собор

Январь 2018

«Ты знаешь что‑нибудь про Сашу?»

Мои шаги эхом разносятся по кафельному полу первого этажа. На подоконнике лежит забытый мешок со спортивной формой. Здесь всегда пахнет мелом и чем‑то жженым. Из кабинета физики, постепенно стихая и оставаясь позади, доносится монотонный голос учителя: «Акустические волны распространяются в жидких, твердых и газообразных средах за счет действия упругих сил, источником упругой волны является удар, взрыв или…».

С лестницы в другом конце коридора слышен смех. Я оборачиваюсь – и никого уже нет. Его обладатели, сбежавшие со скучного урока, скрылись в дверях столовой.

Улица встречает январским морозом и неуместно ярким солнцем. Шаг – по ступенькам крыльца, шаг – по новой плитке, шаг – по асфальту через глубокую и глухую арку. Дверь на воротах со скрипом выпускает меня в город, и я стремительно бросаюсь в улицы. Куда идти? Маршрут в голове выстраивается совершенно сумасшедший, нелогичный. Долго думать нельзя. Можно и нужно – идти, хоть куда‑то, за первый поворот, за первым встречным, за первой каменной стеной.

Тревожные мысли накатывают волнами, как звук, расходясь от удара. Набережная канала Грибоедова кажется еще более кривой и своевольной, чем обычно, и по замерзшему мосту я скольжу сначала наверх, а потом – вниз. Налево. Прямо. Спасский переулок кроется за бесцветным фасадом.

«С ней что‑то случилось?»

Хочется пробежать через весь переулок, зайти в каждую арку и позвонить во все квартиры всех подъездов. Хочется крикнуть Сашу. Замедляюсь на мгновение, вглядываюсь в немые обледенелые тротуары и грязно-желтые здания. Из створа улицы бьют по глазам отражения солнечных лучей в стеклах торгового центра. Между огненными пятнами вырисовываются яркая надпись «Детский мир» и серый параллелепипед вестибюля метро «Сенная площадь». С оживленной Садовой доносится шум машин и звон трамвая, спешка, гул суетливого центра города. Но здесь – тихо, и тишина обволакивает все тело морозным ужасом.

«Она после бала так и не пришла домой. Вы с Лизой последние ее видели».

Я отворачиваюсь. Дышать тяжело, двигаться – тоже, будто я медленно погружаюсь в ледяную воду. Тупо смотрю в чугунную решетку набережной. Чувствую, как молчание переулка стекает мурашками по коже.

«Сонь, ну, о чем говорили? Про Сашу, что ли?»

«Она же убегала уже, ты ее знаешь, вернется…»

«Помните эти ужасы про ее родню, про деда-зэка? Мне от нее всегда жутковато было!»

«Да ну, мало ли, что там с дедом. Сама‑то она нормальная!»

«Нормальная?»

И смех, шепот, шелест записок на тетрадных листочках, слухи, сплетни, сочувственно-строгий голос завуча Зои Сергеевны.

«Куда она могла пойти? Может, у нее было какое‑то место, или… Мечта? Может, были какие‑то друзья странные? Соня, если ты что‑то знаешь…».

Я резко оборачиваюсь и иду обратно, в переулок Гривцова, нервно, быстро, отчаянно. Губы немеют, каждый шаг дается с трудом, но неведомая сила, будто течение или порыв ветра, несет меня прямо, через мост, мимо таблички с высотой воды во время наводнения, мимо школы, мимо курилки и – к Мойке.

О чем она мечтала? Куда могла пойти? Я пытаюсь ухватиться за призрачные воспоминания о ней, четкие в деталях и утраченные в целости.

Это было в прошлом мае. После уроков я сидела на скамейке в школьном дворе, смотрела, как мальчишки гоняют мяч, и ждала Сашу. К концу подходил один из первых теплых дней в году. Спортивная площадка была залита солнцем, ярким, прямо как сейчас, но приветливым, каким‑то даже по-весеннему наивным, без этой злой январской насмешки.

На экране телефона высветилось слово «Папа». Он давно мне не звонил, с самого своего отъезда. Я взяла трубку. Разговор не клеился: он задавал рядовые вопросы, я давала неинтересные и короткие ответы. Да, школа нравится. Да, с кем‑то подружилась. Да, наверное, надо целиться на поступление в СПбГУ. Нет, Рита не пишет, и Даша, и Даня. Да, буду звонить иногда, хорошо, пока. Вот и все. Телефон отправился в сумку. Одна из команд, судя по всему, забила гол своим соперникам, и теперь из разных уголков импровизированной трибуны послышались аплодисменты. Саша, приближаясь ко мне, их поддержала.

–Молодцы такие, видела?

Она уже стояла рядом со мной, широко улыбаясь. Я совсем потеряла ход «матча» из-за звонка, но кивнула и попыталась ответить той же улыбкой.

–Что, опять сибирская тоска? И на полчаса тебя одну не оставить.

Саша наигранно покачала головой. Голос у нее был твердый, говорила она четко и уверенно, и иногда, когда мы были вдвоем, мне даже казалось, что она так издевается над моей картавостью.

–Папа звонил. Скучает.

Саша удивленно нахмурилась. Она подошла совсем близко и своей тенью закрыла меня от слепящего солнца.

–А почти год до этого не скучал?

Я молчала. С ней на эту тему разговор короткий. Можно было только повторить то, что я уже тысячу раз говорила разными словами и действиями:

–Да без разницы. Я просто хочу домой.

Саша вздохнула и немного отвернулась. Ветер растрепал ее волосы, и на солнце особенно хорошо стало видно, что некоторые пряди отливают синим цветом.

Она знала, что слово «домой» означает совсем не мою квартиру, не мою комнату, и вообще не какое‑либо пространство в рамках этого города. После паузы Саша снова заговорила:

–Знаешь, куда я хожу, когда чего‑то хочу?

–В курилку?

Она усмехнулась и покачала головой.

–Нет. К Исаакию. – Она махнула рукой в сторону, показывая направление. – Пойдем, покажу?

–Я его уже видела. Большой, страшный, доверия не внушает.

–Это ты его без меня видела. Это не то.

Я пожала плечами. Спорить с ней всегда было бесполезно, и я не стала. Мы пошли к Исаакию.

И сейчас я тоже иду к нему – без нее.

Льдины на гладкой поверхности Мойки медленно и мерно движутся по течению – взгляд цепляется за них, и это тормозит меня в общем безмолвном потоке отчаянного побега. В кармане звенят старые ненужные ключи.

Навстречу бегут смеющиеся подростки, один из них случайно меня толкает – совсем немного, задев за плечо. Я хватаюсь за решетку набережной, чтобы не упасть, возвращаюсь в устойчивое положение и бегу дальше. Мариинский дворец, парковка, памятник, снова улыбающиеся лица, какие‑то не те автобусы – будто бы заблудившиеся, замерзшие лужи, и – солнце, солнце, солнце…

–Смотри, вот здесь, – Саша показывала на пандусы возле помпезного фасада Законодательного собрания. – Здесь я в детстве на роликах каталась. Мы с дедом ходили. А вот там, – она махнула рукой на памятник, – Николай Первый. Про восстание декабристов знаешь? Вот здесь недалеко было, на Сенатской площади. Он подавил. О, а еще про него такая история есть: у нас, на Сенной, были холерные бунты, ну, как сейчас митинги бывают, только пожестче. Он самолично подавлял. А у памятника только две точки опоры – это большая редкость…

Саша любила уходить в петербургские подробности. То есть, любит. Я бегу через Синий мост – самый широкий, весь заставленный автомобилями и облепленный туристами с фотоаппаратами. Николай Первый выглядит поникшим в своей побитой бронзе. Исаакиевский собор особняком стоит в отдалении, обжигая взгляд сиянием купола, и, кажется, может захлестнуть своим величием, если подойти ближе. Я подхожу.

–Так вот, Исаакий. Его сорок лет строили, и была такая легенда: как только леса снимут – царская власть падет. Знаешь, когда, говорят, леса окончательно сняли? За два месяца до революции! Но это какая‑то сомнительная история. Еще его немцы в войну специально не сносили, потому что купол был хорошим ориентиром. Только на ступенях и колоннах остались следы от снаряда. Там табличка есть, смотри.

Мраморный фасад вырастает передо мной, выстраиваясь в настоящее чудовище – или в божество: проклятие – или спасение. Я хватаюсь за ограду, которой он окружен, и не могу сдвинуться с места, будто меня наконец прибило к берегу. Мимо идут люди, люди, бесконечные люди, скользят взглядами по литым тяжелым дверям, по раненым колоннам, по местами стоптанным за почти два столетия ступеням.

–Когда я чего‑то очень сильно хочу, я прихожу сюда и обхожу его три раза, держа в голове желание. И я не знаю, почему, но это правда работает.

Саша, будто бы смущаясь от своей наивной привычки, неловко поправила волосы. Свободный рукав блузки скользнул к локтю, и краем глаза я заметила багровую полосу на бледной коже. Она тут же засмеялась, вернула рукав на место, протянула руку мне:

–Давай попробуем.

Я впервые видела ее такой. Наверное, если бы она не была мне так дорога, я бы просто рассмеялась ей в лицо. Она говорила все так же твердо, только интонация стала немного другой, будто она, увидев мою растерянность, хотела перевести все в шутку. Но это точно не было шуткой. Когда дело касалось города, тем более – городской мистики, чувство юмора у Саши пропадало.

Я вздохнула. Глупо, конечно, все это выглядело. Но поверить ей все равно почему‑то хотелось. Я несмело взяла ее за руку и стала формулировать желание.

–Хочу вернуться домой?

Я пыталась направить все усилия воображения на это желание, представить томских друзей, родную квартиру, родителей, сидящих за одним столом. У меня не получалось. Саша наклонила голову набок и смотрела неодобрительно. В ее взгляде читалось сомнение: разве есть у тебя дом, в который ты можешь вернуться? Я отвела глаза.

–Хочу, чтобы Питер стал моим домом. – Я говорила тихо, почти шепотом. Саша кивнула. И мы пошли вокруг собора.

Какие у нее были странные друзья? Я, Соня, сибирская девочка, которая постоянно хочет уехать, и он, Санкт-Петербург, северный город, который постоянно хочет выгнать Соню куда подальше. Какая у нее была мечта? Помирить нас друг с другом, наверное. О других она никогда не рассказывала.

Я делаю шаг, потом еще один, и еще, сопротивляясь напору тяжелой мысли. «Хочу, чтобы Саша вернулась». Повторить много раз, на все три обхода вокруг.

А в ответ на каждый шаг будто слышится – «Не вернется, не вернется, не вернется».