Buch lesen: "Зеркало истины", Seite 2
– Поспешай, дочка, на литургию, опаздывать не стоит. Беги, а я следом за тобой приду! – перекрестила мать Акулину вслед.
Далматово – небольшой купеческий город – прославился ярмарками и мужским монастырем на берегу тихой Исети. История монастыря началась аж в 1644 году, когда пришёл в эти края Далмат. Здесь, у подошвы возвышенного места, называемого Белым Городищем, в овраге с северо-западной стороны выкопал он себе «пещеру» (землянку), с тем, чтобы в ней поселиться. Была с ним на тот момент только котомка и икона Успения Божией Матери, помогавшая в его чаяниях.
Задумал Далмат построить на берегу Исети монастырь. Вскоре из Нижнего Новгорода прибыл к нему старец Иоанн, а вслед за ним по глухим лесным тропам и еле заметным тропинкам стали стекаться в пещеру Далмата странники, бездомная голытьба. Когда в пещере стало тесно, пустынники построили на холме часовню, огородив её деревянным частоколом. Только одного они не учли – земля вокруг принадлежала тюменскому татарину Илигею, которому странники совсем были некстати.
Здешние места были богаты рыбой, птицей, выдрами и бобрами, и терять промысел Илигей не собирался. Бабушка рассказывала Акулине, как подлый татарин не давал покоя Далмату, к которому потянулись люди со всей страны. Несколько раз татары сжигали постройки, возводимые незваными гостями, пока однажды не явилась к Илигею во сне Матерь Божия да не пригрозила карами небесными за препятствия, что он чинил Далмату и его людям. Говорят, поутру он приказал своим людям больше не трогать Далмата, но врагов у монастыря после этого меньше не стало.
Вскоре в округе появились новые поселения. Самое крупное из них – Служилая слобода – как и монастырь была не раз разграблена и сожжена башкирами. Но, несмотря на трудности и превратности судьбы, народ в Далматовскую пустынь всё прибывал и прибывал. Шли к Далмату из разных районов Поморья, Кунгура, Казани, Тобольска и Тюмени. Вместе с людьми рос и ширился монастырь, обрастая церквями и деревянными, а потом и каменными стенами. Служилая слобода стала селом Николаевским, при Далматовском Успенском монастыре, которое, в свою очередь получило статус города 22 ноября 1781 года.
Акулина спешила по тихой улице на литургию в приходскую церковь. День был базарный, и площадь перед монастырём шумела людским многоголосьем:
– Дешевле рублика, два с маком бублика! Берите, милые, да поскорей!
– Тары-бары растабары, есть хорошие товары! Не товар, а сущий клад – разбирайте нарасхват!
– Иголки не ломки, нитки, тесёмки, налетай, разбирай!
– Люди! Подходите! Платки поглядите. Один красный, другой синий, а уж третий-то хорош, покупай-ка на свой грош!
Вообще в Далматово проводилось несколько ярмарок (зимняя Николаевская), торжки (Васильевский, Успенский) и еженедельные базары по субботам, на которых в основном продавали мясо и сало, привозилась рыба: осетрина, стерлядь, нельма. Имелось в продаже и масло, семя конопляное, льняное. Город в то время являлся важнейшим перевалочным центром продовольственного снабжения промышленного Урала, ведь продаваемый здесь товар шёл на заводы и крупные города. Хорошо продавались и изделия местных мастеров: корзины, короба, бочки, верёвки и даже кареты.
Ярмарки и торжки давали хорошие обороты, но Акулина слыхала, как бранился отец на то, что некоторые местные крестьяне, да и жители города, участвующие в них в качестве продавцов, оставляли после себя свалки, состоящие из требухи, обрези и гнилых кусков мяса. Он боялся, что они, разлагаясь, могут заразить домашний скот. Отец даже предложил настоятелю монастыря перенести Николаевскую ярмарку в другое, более просторное место и добился своего, чем безмерно гордился. Он вообще любил этот городишко, больше напоминающий большое село, хотя на тот момент в нем уже было шестнадцать кабаков, харчевен и портерных, и жили здесь мировой судья, судебный следователь, становой пристав, волостной старшина, писарь, сельский староста и урядник с сотскими. В другой раз девочка обязательно бы поглазела на товар, но волнение перед тем, что должно было произойти, гнало её вперёд. После литургии ей предстояло принять участие в крестном ходе, а народа по случаю базарного дня вокруг было очень много, а это значит, что и зевак будет не меньше – такое событие в городе грех пропустить.
Мало кто учил девочек в те времена. Участь их была определена с детства: быть матерью, хорошей послушной хозяйкой сначала в хозяйстве родителей, затем в семье мужа. Поэтому уже в пять лет девочку старались приучить к веретену; вначале доверяли только «сучить», с шести лет сажали за прялку. К десяти годам она уже умела шить и жать, водилась с младшими братьями и сёстрами, домовничала во время страды. К четырнадцати годам будущая мать уже ткала на кроснах, проворно жала и косила, умела вышивать, вымачивать холсты, шить рубахи. Она доила коров, ухаживала за скотом.
К семнадцати-восемнадцати годам девушка становилась полноправной работницей в доме, выполняла все работы на поле, знала все сорта холста, шитьё одежды. Но примечательно, что готовить её особо не учили – особливо, варить и печь в своем доме, – ведь она не должна нести традиции своей семьи в дом мужа, а получить их от будущей свекрови. И конечно, ни о каком обучении в школе не могло и быть речи.
Но Акулине повезло, ведь о судьбе крестьянских девочек задумалась Павла Асафовна Черемухина, которая открыла в Далматово женское училище и стала в нём первой учительницей. Она была женой священника Николаевской церкви, уговорив мужа стать в нём законоучителем. Павла Асафовна долго искала подходящее помещение, пока отец Акулины не отдал на благое дело пустовавший без дела дом. Он очень любил свою умненькую дочь, которая помогала ему в торговых делах. Понимая, что за образованием будущее, он не колеблясь отправил её учиться. Перед этим он долго и дотошно выспрашивал у учительницы, чем же конкретно они будут заниматься в училище, и успокоился, узнав, что в нём помимо чтения, письма, закона Божьего, священной истории, катехизиса будет ещё и рукоделие: шитьё крестом, вязание чулок и кружев, плетение кружев и вышивание по канве.
Сегодня, оставив лавку на помощника, отец быстро смахнул слезу с бородатой щеки и посмотрел на девочек: выстроившись по две в ряд, они шагали к училищному дому. Жена, стоящая рядом с ним, незаметно пожала ему руку и улыбнулась раскрасневшейся Акулине. Многие в городе осудили стремление её мужа начать обучение дочери. Мальчиков учили абы как, многие пропускали занятия, а тут девчонки – им бы замуж да деток побольше родить, а не это вот всё. Если бы не муж, лично она никогда бы не разрешила дочери учиться, ведь считала учёбу пустой тратой времени.
– Идём, Фрося, молебен сейчас начнётся, – отвлек её от мыслей муж, прокладывая им дорогу в толпе зевак.
* * *
Под окном взревела машина, завизжали тормоза, раздалась отборная брань. Надя с удивлением обнаружила, что задремала, облокотившись на стол.
– Надо же, какие мне сны снятся, – пробормотала она, взглянув на спящую Антонину Ивановну. Проверив, что у старушки есть всё необходимое, она тихонько вышла из квартиры, чтобы подняться к себе домой.
Дома Лиза с телефоном в руках валялась на кровати, на столе горкой громоздилась грязная посуда.
– Лиза! – крикнула мать, сгружая посуду в раковину. – Иди-ка сюда! Что, сложно за собой посуду вымыть? – сердито сказала она, ставя чайник на плиту.
– Вымою сейчас, – бункнула девочка себе под нос и добавила чуть тише, чтобы мать не расслышала: – Тоже мне трагедия!
Пока мать в неведении ухаживала за чужой старухой, дочь усиленно следила за Ликой в социальных сетях. Для этого девочка создала анонимные профили и напросилась к разлучнице в друзья, чтобы увидеть, что она постит на своих закрытых страницах. К огорчению Лизы, компромата на неё не нашлось, но выяснилось родство с Тамарой Петровной, тщательно скрываемое. План возник моментально: отомстить Морковке за то, что отец похаживает к Лике.
Подростки зачастую делают глупости, ведь не обладают житейским опытом, терпением и не умеют бесконфликтно решать свои проблемы. К делу был подключен одноклассник Женька, тайно влюбленный в Лизу, и план мести начал воплощаться в жизнь. Первое, что сделала Лиза – записала крик и ругань Морковки на уроке. Тамара Петровна, не стесняясь, костерила учеников почём зря, используя совсем не литературные слова. Дальше – больше: запись, анонимно загруженная в сеть, разлетелась в мгновение ока, словно её там только и ждали. Растиражированная по всем каналам и блогам, она вызвала массовые дискуссии среди людей. Одни с пеной у рта утверждали, что современные дети вполне достойны подобного ора, потому что совершенно перестали учиться и слушаться взрослых; другие требовали гнать училку из школы поганой метлой.
Тамаре Петровне пришлось нелегко. Многочисленные объяснительные надолго отвлекли её от устройства судьбы Лики, ведь нужно было спасать собственную шкуру, особенно после того, как выяснилось, что она берёт деньги за дополнительные занятия, которые проводит после уроков прямо в школе, и лишь острая нехватка кадров позволила ей удержаться на своём месте.
Не секрет, что ситуация с педагогами ухудшается с каждым годом. Молодые специалисты, напуганные предложенной зарплатой, несоизмеримой с нагрузкой, в школы не спешат. Измотанные пенсионеры, работающие на износ, бегут из школ, как только появляется возможность. Да и переезжать в село никто особо не спешит. Как правило, до города далеко, а это значит – и до больниц тоже, а тут ещё повсеместно отменили коммунальные выплаты, позволявшие раньше не платить за газ, электричество или купить дрова, уголь, и остались педагоги на голой зарплате, сущих копейках в условиях реального времени. Да и сама школа очень изменилась. Престиж профессии сильно упал, свою лепту внесли и журналисты, раздувающие из каждой истории сенсацию, да и государство расстаралось, отнеся учительство к категории услуг. А тут, как всем известно, кто платит, тот и танцует музыку.
Нет, в большинстве случаев дети остались детьми, добрыми, любознательными, а вот некоторые родители, изучив все пункты в статье о своих правах, ногой открывают двери в школьные кабинеты, зубатясь с педагогами, пишут жалобы по малейшему поводу во все инстанции, забывая, что следом за их правами идут и обязанности. Вот и сегодня урок Надежды Григорьевны прервал стук в дверь.
– Надежда Григорьевна, вас директор приглашает, – сказала ей секретарша Леночка, в прошлом году окончившая школу.
– У меня же урок! – возмутилась педагог.
– Это срочно, – Лена помахала рукой, показывая ту самую срочность и предложила: – Я послежу за детьми.
Надя обречённо вздохнула. Срывать учителя с урока стало привычным делом: то срочный звонок, то немедленный отчёт, то родитель в школу явился, вот как сегодня, например.
В кабинете директора сидела местная звезда – Лидия Гавриловна, директор клуба, считающая себя актрисой, певицей, сценаристом, режиссёром в одном флаконе. Будучи женой местного руководителя крестьянского хозяйства, она искренне верила в свой талант и всячески подчёркивала свою звёздность – постила в социальных сетях фото с выступлений и видео с концертов. В семье имелось дитятко, рождённое матерью в позднем возрасте, великовозрастный детина Егор, неоценённый, по мнению родителей, учителями. Егор с трудом закончил девять классов и должен был в дальнейшем получать какую-нибудь рабочую профессию, но отец с матерью решили иначе, и парня зачислили в десятый профильный класс, где количество часов на предметы естественно-научного профиля было увеличено. Класс ориентировался на такие сферы деятельности, как медицина и биотехнологии, а Лидия Гавриловна спала и видела сына врачом. Вот только Егорушке было не до учёбы, и все ночи он проводил в сетевой игре, приходя в школу отсыпаться.
– Вот, Надежда Григорьевна, – сказала директриса Светлана Павловна, жестом показывая ей, где можно сесть. – Жалоба на вас поступила от Лидии Гавриловны, на качество домашних заданий. Тех, что вы даёте детям!
– Не поняла, о каком качестве идёт речь? – удивилась Надежда Григорьевна. – Обычные задачи, формулы, ничего особенного.
– Ну вот, например, вчера у вас был урок, и Егор получил два за домашнее задание. Можете объяснить его маме, за что?
– Тут просто всё: он его не сделал, поэтому и получил два, – спокойно ответила Надежда Григорьевна.
– Но позвольте! – возмутилась посетительница. – Почему Егор должен выполнять какое-то дурацкое задание по физике? Может, нам ещё на ОБЖ его делать? Мой сын будущий врач, физика нам совершенно не понадобится, как и другие предметы, так зачем на них тратить своё время?
– А вы на работе все свои трудовые функции выполняете или нет? – директор школы еле сдерживалась, зная скандальный характер Лидии Гавриловны. – Думаю, что да! Для Егора учёба сейчас – это его работа. Так почему он должен выполнять её через раз?
– Ну, знаете ли, я, работая в Доме культуры, несу людям радость, а ваша задача научить сына учиться, и если он этого не умеет, то грош цена вашей работе! И потом, что это за задание – приготовить сообщение? Как будто из прошлого века. А если у человека нет Интернета, то где он должен его взять?
– В библиотеке, например, – подсказала Надежда Григорьевна. – У нас там много энциклопедий, справочников, вполне возможно выписать нужное и приготовить небольшое сообщение на две минуты.
– В смысле – выписать? Руками? – мать Егора вытащила из сумочки платочек и начала обмахивать разгорячённое спором лицо. По кабинету поплыл тяжёлый, душный запах её парфюма.
– Да, взять ручку и листок и выписать требуемое, – Надежда оставалась спокойной, чувствуя свою правоту. – Так мы учим детей находить информацию в разных источниках и умению выделять главное. Ничего сложного в этом нет, даже пятиклашка с этим справится, – сказала она, умолчав, что Егору и такие действия сложны.
Парень совершенно не хотел учиться. На уроки он являлся в лучшем случае с листочком и ручкой, садился за последнюю парту и просто спал на уроке, игнорируя учителя. Зная его родителей, которые уже не раз писали жалобы на школу, педагоги с Егором периодически разговаривали, убеждали, требовали, но воз так и оставался там.
– Ну знаете! Я этого так не оставлю! Везде новые технологии 3Д принтеры, шлемы виртуальной реальности, и только в нашей школе всё по старинке – листочек и ручка!
– Если бы вы, Лидия Гавриловна, чуточку больше уделяли времени своему сыну, то знали бы, что в нашей школе всё это имеется, только Егору это неинтересно, он предпочитает на уроках спать. Представляете? Просто спит! Интересно, чем он ночью занимается? – не выдержала Надежда Григорьевна.
– Тебе бы, Надька, лучше за мужем своим последить, чтобы он не шлялся по чужим бабам, а с сыном уж я как-нибудь сама разберусь! – всё воспитание слезло с посетительницы, как кожура с переспелого банана, явив миру тщательно скрываемое хабалистое нутро.
Надя как будто получила удар в солнечное сплетение, попыталась вдохнуть воздуха, но не смогла – комок встал в горле. Выручила директор школы – под локоток вывела родительницу из кабинета.
– Ну-ну, не раскисать!
Это вернувшаяся Светлана Павловна присела рядом, сунула в руку стакан с водой.
– Ох уж эта Лида! Совсем не изменилась, а ведь я её со школы помню! Хабалкой была, хабалкой и осталась! Не слушай её, со зла ляпнула, сама не понимая, что несёт! Ты посиди здесь, а я тебя на уроке заменю. До перемены десять минут осталось, не надо тебе сейчас к детям, – сказала она и вышла из кабинета.
Надя беспомощно оглянулась вокруг. Что сейчас было? Почему мама Егора так сказала?
«Нет! Ерунда какая! – возмутилась она про себя, отпивая из стакана воду. – Андрей любит меня!» – успокаивала она саму себя, но малюсенький червячок сомнений уже поселился в ней.
Вечером она, как обычно, заглянула к Антонине Ивановне. Соседке стало чуточку лучше, и она даже немного порозовела, но от принесённого куриного бульона отказалась и вскоре незаметно задремала, тихо посапывая во сне.
Надя прошлась по её квартире, вымыла посуду на кухне, замочила в тазу бельишко старушки, подмела пол, стараясь избавиться от мучивших её мыслей. Ей не давала покоя полученная в кабинете директора информация – неужели муж ей изменяет? Она подошла к зеркалу, вглядываясь в его зеркальную гладь, и, попятившись, плюхнулась на стул, стоявший рядом. В зеркале снова появилась туманная картинка.
Тридцатичетырёхлетняя Акулина, мать большого семейства и счастливая жена, спешила в школу. Земство экономило средства, не желая тратить их на образование, поэтому в городе была открыта одногодичная школа грамоты, в которой она работала учительницей. Обеспечение школы осуществлялось за счёт родительских средств, так что особо не разгуляешься, да и знания там давали хуже, чем в начальной школе, но Акулина была рада и этой работе. Самой ей учёба давалась легко и благодаря отцу она не только закончила женское училище, но продолжила своё образование дальше, стремясь следовать за Павлой Асафовной, своей первой учительницей, и быть похожей на неё во всём. А вот и она сама, словно услышав мысли своей любимой бывшей ученицы, появилась на городской улице. Спешит, торопится на занятия.
– Акуля! – обрадовалась она, увидев женщину. – Как я рада тебя видеть! Как поживаешь, как детки твои?
– Всё хорошо, Павла Асафовна, болели немного, но уже поправились. А вы, как всегда, в делах и заботах! – ответила Акулина, улыбаясь.
– А, – махнула рукой собеседница, – что-то я тебя на последней службе не видала. Всё ли дома хорошо? Слышала, муж твой суров.
– Каков есть, Павла Асафовна, мы с ним перед Богом венчаны, значит, единое целое. Тяжело ему после смерти моего отца с лавкой управляться, не привыкнет к тому, что единоличным хозяином стал. Да и я после того, как матушка преставилась, в себя прийти не могу, плачу каждый день.
– Родители твои славными были, кабы не они, сироты грамоты так бы и не узнали. Это ведь отец твой оплачивал для них проживание в городе да платья покупал. Помнишь, ночлежного приюта у нас не было и приходилось девочкам у чужих людей жить?
– Как не помнить, Павла Асафовна, когда вы самолично нас всему научили и даже давали сироткам заработать. Всё, что мы в училище шили, вязали, вышивали, они продавали и в монастырской лавке, и в лавке моего отца. А теперь вот в помощи вашей я нуждаюсь. Нельзя ли мне пару хороших учеников из вашей начальной школы для моей одолжить? Пусть учат чтению, письму и арифметике в пределах первого класса, никак не справляюсь я одна. Сами знаете, мал мала меньше у меня, а жалование положили курям на смех – восемьдесят рублей в год. Вот и ругается муж, мол, сиди дома, неча время на обучение других тратить. А так, с помощниками, мы хоть какие-то знания дать успеем!
– Поговорю вечером с мужем, с настоятелем посоветуемся, что-то да придумаем, деточка! А ты уходить не моги! Мало нас, учителей. Верю, что тяжело тебе, но недалёк тот час, когда образование повсеместным станет! А теперь беги, заждались небось ученички твои, да и я поспешаю, и службы пропускать не вздумай боле – с Богом любое дело легче даётся!
Муж Акулины, Пётр Николаевич, был внешне мужчиной суровым: сердитый взгляд из-за кустистых бровей, чёрная окладистая борода, но внутри – мягче тонкого пуха, особливо если жена пускала слезу. А уж ей приходилось использовать этот приём часто, иначе как убедить любимого Петеньку оказать помощь её ученикам и школе? Тут ведь разное нужно: и дрова зимой, и грифельные доски, да и книги бы не помешали. Сложно жить с учительницей, когда вокруг бабы домом занимаются да собственных детишек растят.
Подсмеивались над Петром мужики, подтыкали острыми языками, правда до поры до времени, пока тяжёлый его кулак не приводил шутников в чувства. Вот тогда уж замолкали, втайне завидуя тонкому стану Акулины, не изменившемуся после нескольких родов. А уж когда начала она желающим помогать писать прошения разные в земства, чуток и зауважали даже. Не отказывала Акулина и мужу, помогая, между дел своих, вести бумаги в лавке да вылавливая обманщиков, желающих погреть руки на чужом добре.
– Нужно помочь Любаве, Пётр Николаевич, – просила она мужа, ласкаясь. – Ведь за две версты она в школу ходит, а в городе остановиться негде, сирота.
– Ни к чему ей тогда образование, пусть волостное правление о сиротке заботится, тебе какая печаль? – привычно сопротивлялся он, уже понимая, что всё равно сдастся и пойдёт на уступки.
– Девочка умненькая, учительницей стать хочет, старается очень, может, стипендию получит от земства, – наглаживала мужа по руке Ангелина. – Что тебе стоит квартиру ей оплатить, да вот хоть у Засыпкиных? И училище рядом, и место имеется – последнюю дочь замуж отдали!
– Да согласятся ли? – медленно уступал Пётр.
– Я сама с ними договорюсь, тебе и делать ничего не придётся!
– Разорение с тобой одно, как же – не придётся! А денежки Засыпкиным кто платить станет? Я! Одни убытки от тебя, жена! Нет чтобы о собственных дитях подумать, ты всё о сиротах печёшься, – торощился он, улыбаясь в бороду да снисходительно принимая благодарность жены.
Тяжело продвигалось обучение в Далматово – сезонные работы заставляли учеников оседать дома, чтобы помогать по хозяйству родителям. Зимой не хватало одежды, да и морозы не добавляли радости – классные комнаты отапливались худо, в них было холодно. Учителям приходилось уговаривать крестьян отпускать детей в школу, подкармливать их во время учёбы и помогать деньгами, хотя сами они в то время получали не лишка – три рубля в месяц. Выручали благотворители, такие как муж Акулины, благодаря им при училище была открыта своя библиотека.
Чуть позже сама Акулина, оставив школу грамоты, стала помощницей Павлы Асафовны при женском училище, её правой рукой, перенимая опыт и любовь к детям. Они вместе вели уроки рукоделия, изделия их учениц даже попали как-то на Сибирско-Уральскую выставку в Екатеринбург, получив высокую оценку за качество и оригинальность. Иногда Акулине казалось, что в Павле Асафовне живёт какой-то живчик – она всюду успевала: воспитывала своих семерых детей, принимала участие в церковном хоре, читала лекции и следила за судьбой своих учениц. В 1901 году она вышла в отставку, ей было семьдесят два года, но она всё ещё жила школой. Умерла она в 1913 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, и земство возложило на её могилу венок «В признательность за учительство».
Оставшись после того, как все попрощались, на её могиле одна, шестидесятипятилетняя Акулина дала волю слезам, оплакивая человека, который сделал так много для обучения детей. И лишь взрослая Ксения, дочь её, тоже ставшая, как и мать, учительницей, смогла увести Акулину домой.
* * *
Надя заметила, что каждый раз, как она глянет в зеркало в квартире Антонины Ивановны, ей вроде как становится легче на душе.
Приближался день возвращения мужа домой, а она так и не решила, заводить с ним разговор об измене или промолчать ради дочери, не лишать её отца. Информации о том, с кем гуляет муж, она так и не нашла – не будешь же людей расспрашивать, а подруги отводили глаза и пожимали плечами, мол, не знаем, не слышали об Андрее ничего предосудительного. На его страницах в социальных сетях ничего подозрительного не нашлось, в гараже, возле новенького дома, который она тоже проверила, было выметено под метёлку и вещи разложены по своим местам. Не хватало, правда, кое-какого инструмента, исчезла бетономешалка и станок по дереву, но муж любил одалживать инструмент друзьям, и она вовсе не обеспокоилась об их исчезновении.
Надя решила заглянуть, перед тем как пойти назад, в дом и, повернув за гараж охнула – дочь стояла с сигаретой в руках. Неумело затягиваясь, она пазила за гаражом и не боялась, что её увидят. Ошарашенная, Надя выхватила сигарету и, бросив её на землю, сердито растоптала ногой.
– Ты с ума сошла! – не сдержавшись, выкрикнула она. – Курить вздумала! Вот приедет отец, он тебе покажет, поганка такая! Ты же девочка! Разве ты не знаешь, как губительно влияет курение на женское здоровье? Ничего, отец разберётся!
– Ну, конечно, разберётся, папочка ведь у нас прямо святой!
– Лиза, следи за тем, что говоришь, – предупредила её рассерженная мать.
– Между прочим, наш папочка давным-давно шашни с Ликой крутит. Все об этом знают, только ты одна как слепой крот живёшь – ничего не вижу, ничего не знаю! – выпалила девочка, стараясь отвести от себя наказание за то, что курила.
– С какой ещё Ликой? – растерялась мать, протягивая руки к дочери, чтобы обнять.
– С Морковкиной родственницей, той, что в ФАП приехала работать, – девочка увернулась от рук и сделала шаг назад.
– Надо же, а я и не знала, – Надя пыталась вздохнуть, но воздух казался таким плотным, что вдох никак не получалось сделать.
– А что ты вообще знаешь? Носишься со своей полоумной старухой и ничего не замечаешь! А папа Лику в город возит и ночует у неё!
Лиза развернулась, чтобы уйти, но подвела нога, подвернулась. Лиза упала на подстывшую от первого мороза землю и расплакалась от боли и обиды. Мать бросилась к ней, пытаясь помочь встать, и, приобняв, подняла, прижала к себе, пряча от дочери ставшие мокрыми глаза.
– Давай дождёмся приезда папы, – тихо сказала она. – Спросим у него, может, всё не так, как ты думаешь? Мало ли? Наш папа и других людей в город возит, а ночует он всегда, когда не на вахте, дома. Может, ты ошиблась, дочка?
– Мам, ну нельзя быть такой доверчивой! – вздохнула Лиза. – Идём домой. А сигарету я первый раз закурила, хотела попробовать, ведь многие девочки в нашем классе говорят, что уже курят.
– Ну как? – спросила Надя, вытирая ладошками заплаканные глаза. – Понравилось тебе?
– Гадость страшная! – искренне ответила девочка. – И как только их курят? Меня сразу затошнило!
– Это хорошо, что тебе не понравилось, это очень хорошо, – рассмеялась сквозь слёзы Надя, и они, обнимая друг друга – мать за плечи, дочь за талию – тихонько побрели в сторону дома.
Есть несколько категорий женщин. Первая, узнав об измене, бежит разбираться с соперницей. Вторая устраивает разборки с мужем. Третья винит во всё себя и съедает поедом, прощая изменщика. А четвёртая молча собирает вещи и уходит от него навсегда.
За Надю всё решила судьба. Тамара Петровна, пришедшая в себя после недавнего скандала с видео, с новой силой набросилась на коллегу, желая вывести Надю из себя. В учительской, где весь коллектив собрался на большой перемене, пахло грозой, все напряжённо ждали, чем закончится спор, возникший между двумя педагогами.
В спор такой лучше не соваться, особенно если одна из спорящих – дама весьма неприятная и злопамятная, поэтому высказывания Тамары Петровны о том, что она, бедная, устала проверять тетради за копейки, поначалу никто не поддержал. Знали, что невинная беседа может вылиться в ссору, поэтому делали вид, что заняты своими делами. Она же, как осенняя муха, зудела и зудела, по очереди задевая словами коллег и, не дождавшись от них реакции, переходила к другой жертве.
Историка она проигнорировала. Тут нужно быть осторожной, он в ответ за словом в карман не лез, мог и статьёй пригрозить, уж очень в законах разбирался. А вот мимо Надежды Григорьевны грех было пройти. Обычно Надя никак не отвечала на подобные выпады Тамары Петровны, привыкла, что коллега, как вампир, напитывается эмоциями людей, их слезами и переживаниями, но теперешнее её состояние оставляло желать лучшего. Надежда не сдержалась и что-то резкое бросила в ответ на колкость Тамары Петровны. Тамара только того и ждала, шоу началось!
– Где вам понять учителя русского языка, Надежда Григорьевна, вы в два ночи спите уже, а я всё тетради проверяю, зрения почти лишилась, здоровье ни к чёрту, – сказала Тамара Петровна, глядя на женщину.
– У каждого своя работа, Тамара Петровна. Мы ночами к урокам готовимся, контрольно-измерительные материалы составляем с кодификаторами, лекции на курсах смотрим, технологические карты урока продумываем. Так ведь, коллеги? – спросила Надя присутствующих, но те трусливо уткнулись глазами в столы, и лишь один Павел Александрович ей кивнул, поддержал.
Ободрённая его кивком, она продолжила:
– Разве наш труд можно измерить деньгами, Тамара Петровна? Мы же не просто урокодатели, мы воспитатели человеческих душ, а за это оплаты ещё не придумали. Вы вот сегодня Диме Подкорытову двойку влепили за то, что он стихотворение не выучил. А у него родители уже вторую неделю в запое, мальчишка в бане ночевал, чтобы их пьяный разгул не видеть, и уроки делал со свечой.
– Он не первый и не последний! Сколько мы таких выучили? Ничего! Пойдёт скотником на ферму, вот увидишь, ещё лучше нашего жить будет!
– Дима очень умный мальчик, а его прибор, показывающий влажность почвы в теплице, занял первое место в Москве. А ведь он его создал самостоятельно, я лишь чуть-чуть ему помогла.
– Ну и что теперь? Он может на других уроках ничего не делать?
– Да как вы не понимаете? Он сегодня даже не спал ладом, а вы ему двойку сразу! Да сдаст он вам это стихотворение, дайте ребёнку время!
– Ясно, что вы как классная мама о нём печётесь, но если он не выспался, пусть его родителями занимаются соответствующие органы, а сюда дети учиться приходят!
– Какая же вы всё-таки… – Надежда Григорьевна даже замолчала от растерянности, не зная, что сказать в ответ.
– Ну какая? Какая? – завелась Тамара Петровна. – Что молчите? Начали говорить, так продолжайте!
– Сука вы, – вмешался в их разговор Павел Александрович. – Сука и редкостная дрянь! Диме есть дома нечего, его все педагоги подкармливают, в школьной столовой, по распоряжению директора, двойную порцию выдают. Одна вы делаете вид, что ничего не знаете!
Мужчина говорил резко, словно хлестал кнутом, но Тамара Петровна лишь победно улыбнулась на его слова.
– Ишь ты, защитничек выискался! Видали мы таких! Езжай в свою Москву да там распоряжайся! А то понаехали тут! Да я всю жизнь в Язовке живу, и родители мои тут жили и их родители тоже!!!
– И что теперь, нам поясные поклоны вам за это отбивать? Только и знаете, как детей и людей оскорблять!
– А ты вообще молчи! – пошла вразнос Тамара Петровна. – Все давно знают, что ты по Надьке сохнешь! Да только эта тетёха не видит ничего! Или делает вид, хитрожопая! Муж её вот уж год как с моей Ликой спит, ребёночка ей заделал, а эта только глазами хлопает, дурой прикидывается!
Гулкая до звона в ушах тишина обрушилась на учительскую. Разное бывало в коллективе, но чтобы вот так, при всех, да о личном – такого ещё не бывало. Кое-кто уже приготовился осадить орущую и брызгающую во все стороны слюной Тамару Петровну, но в учительскую зашла директор школы.
