Buch lesen: "Мария – королева Шотландии. Том 1"

Schriftart:

Посвящается Джорджу Скотту (1920–1989) —
любимому отцу, другу и учителю

MARGARET GEORGE

MARY

QUEEN OF SCOTLAND AND THE ISLES

В моем конце – мое начало
Англия, 1587

Глубокой ночью, когда все стихло, когда были погашены все свечи, кроме одной, женщина бесшумно приблизилась и села за письменный стол. Поставив справа эту единственную горевшую свечу, она осторожно – не дай бог зашуршать – расправила перед собой лист бумаги. Левая рука ее, придерживавшая лист, была белой, с длинными тонкими пальцами. Это ее руку назвал однажды французский поэт Ронсар «древом с неровными ветвями». Казалось, то была рука пятнадцатилетней девочки. В полумраке залы при свете единственной свечи лицо женщины выглядело столь же юным. Но вблизи на этом прекрасном и еще не утратившем очарования лице с удлиненным носом и миндалевидными глазами явственно проступали морщины. Некогда упругая кожа, туго обтягивавшая скулы, была теперь дряблой, подчеркивая впалость щек.

Своей изящной рукой с тонкими, унизанными кольцами пальцами она потерла глаза с тяжело набухшими веками и следами явной усталости. Вздохнув, она обмакнула перо в чернильницу и начала писать:

«Генриху III, Благочестивейшему королю Франции
8 февраля 1587
Месье, брат мой¹, волею Божьей – полагаю, за грехи мои – оказавшись во власти королевы, моей кузины, почти двадцать лет обрекавшей меня на страдания, я приговорена теперь ею и ее приближенными к смертной казни. Я просила вернуть мне изъятые у меня бумаги, дабы выразить свою волю, но мне не удалось получить ничего, чем я могла бы воспользоваться, или хотя бы заручиться разрешением на свободное составление завещания или заверением в том, что посмертно, как я того желала бы, тело мое будет переправлено в Ваше королевство, где я имела честь быть королевой, Вашей сестрой и давней союзницей.
О моем приговоре мне сообщили сегодня вечером, после обеда. Меня должны казнить как преступницу в восемь часов утра. У меня даже нет времени подробно описать Вам все, что произошло, но, если Вы выслушаете моего доктора и других моих несчастных слуг, Вы узнаете правду и то, что я, благословляя Господа, презираю смерть и клянусь, что встречу ее неповинной ни в одном преступлении, даже если и явилась невольно поводом к оному.
Католическая вера и отстаивание Богом данного мне права на английский престол – вот за что я осуждена».

Она перестала писать, неподвижно глядя перед собой, будто внезапно утратила способность излагать свои мысли или лишилась их вовсе. Лишь изложение всего происшедшего на французском языке позволило ей писать о событиях так, что они не казались столь ужасными. Ее разум не мог, не смел формулировать их по-шотландски.

«Тот, кто доставит Вам это письмо, и сопровождающие его лица – чуть ли не все они Ваши подданные – поведают Вам о моем поведении в мой последний час. Мне остается просить Ваше Благочестивейшее Величество, брат мой и давний союзник, всегда относившийся ко мне с любовью, доказать теперь свое благоволение ко мне, исполнив следующее: во-первых, оказать милость, выплатив моим несчастным слугам причитающееся им жалованье – снять эту тяжесть с моей совести можете только Вы, – и, во-вторых, вознести молитвы Богу за королеву, которая носила титул Благочестивейшей королевы Франции и которая умирает католичкой, лишенной всех своих владений.
Я взяла на себя смелость послать Вам два драгоценных камня, талисманы от болезней, надеясь, что Вы пребудете в добром здравии и у Вас будет долгая и счастливая жизнь. Примите их от Вашей любящей сестры, которая, умирая, свидетельствует Вам свои самые теплые чувства. Если будет на то Ваша воля, повелите, чтобы во спасение моей души часть Вашего долга мне была бы использована на оплату поминальной мессы и на положенную обычаем милостыню, и все это – во имя Иисуса Христа, которому завтра, умирая, я буду молиться за Вас.
Среда, два часа утра.
Ваша самая любящая и самая верная сестра
Мария, королева Шотландская».

Она положила перо и аккуратно прижала бумагу двумя маленькими книжками. Все ее движения выдавали усталость, но не были лишены изящества. Красивые, тонкие пальцы сделали последнее движение, и она задула свечу.

Медленно подойдя к кровати, стоявшей в другом конце комнаты, Мария наконец легла, как была, во всей одежде и, вытянувшись, закрыла глаза.

Дело сделано, подумала она. Ее жизни, начавшейся в самый горький час в судьбе Шотландии и повторившей судьбу этой земли, теперь пришел конец. Губы ее чуть скривились в улыбке. «Нет! Наступает мой конец. Или, вернее, со мной будет покончено. О Господи! Не оставь меня хоть в этот раз!»

Королева Шотландии, королева Франции
1542–1560

Глава 1

В сизом тумане не было видно ничего, кроме еще более густого тумана. За плотной пеленой солнце едва угадывалось по смутно светящемуся ореолу, и это было единственным, что могли видеть люди, пытавшиеся вести бой. Но если они не видят своего врага, то как они могут защищаться.

Туман расползался, клубясь и низко расстилаясь над зелеными болотами и топями, обволакивая промокшую землю и изводя людей, пытавшихся выбраться из предательской трясины. Было холодно и противно, даже омерзительно, как от прикосновения смерти, которая подстерегает их на каждом шагу.

На болоте стояли несколько чахлых деревьев, листва с которых была уже давно сорвана осенними ветрами. Обнаженные и убогие, они возвышались над полем боя. Люди пробирались к их посеревшим стволам в тщетной надежде найти там укрытие. Тысячи ног истоптали землю вокруг деревьев, превратив ее в вязкое месиво.

На следующий день, когда туман рассеялся, отступив в сторону моря, стало ясно, что Солуэй-Мосс – неподходящее место для боя. Топи и тростниковые заросли вдоль излучины реки Эск оправдывали название этого места – Мосс, что означает болото. Там, на юго-западной границе между Англией и Шотландией, столкнулись давние враги, словно сцепившиеся рогами и барахтавшиеся в навозной жиже олени. Английский одержал победу, болото было усеяно кожаными щитами отступивших шотландцев. Там они и сгниют.

Один английский воин, сопровождавший пленных, оглянулся и посмотрел на мирно зеленевшие поля, освещенные косыми лучами осеннего солнца. «Помилуй тебя Господь, Шотландия», – сказал он тихо.

Пошел снег – сначала тихо, затем все сильнее и сильнее, как будто кто-то вытряхивал огромную перину. Небо совсем побелело, а вскоре и землю покрыла белая пелена, снегом замело деревья и постройки так, что не прошло и часа, как все вокруг стало белым-бело. Большие башни замка в Фокленде превратились в гигантских снеговиков, замеревших у входа, словно часовые.

Король смотрел в окно, словно в пустоту.

– Ваше величество, – робко обратился к нему обеспокоенный слуга. – Не угодно ли вашему величеству дать какие-нибудь распоряжения?

– Тепла, тепла. Здесь так холодно, – пробормотал король, тряся головой и закрывая глаза.

Слуга подбросил в огонь поленьев и помахал над ними, чтобы пламя скорее охватило сырое дерево. Было только начало осени, но стояла такая стужа, какой никто не мог и припомнить. В гаванях корабли вмерзали в лед, а замерзшие поля стали твердыми, как металл.

Неожиданно появившиеся воины королевской армии боязливо заглянули в комнату. Казалось, король увидел их сквозь смеженные веки.

– Что происходит на поле битвы? – спросил он. – Есть какие-нибудь новости?

Они робко приблизились и пали перед ним на колени. Старший по званию ответил:

– Нас атаковали и жестоко разбили. Многие, отступая, утонули в Эске. А еще больше попало в плен – двенадцать тысяч воинов находятся в руках англичан.

– Требуют выкупа? – чуть слышно спросил король.

– Пока они молчат об этом. Говорят… их всех могут отправить в Англию в качестве пленников.

Внезапно король резко поднялся и, стиснув кулаки, застонал будто от нестерпимой боли. Метнув на воинов взгляд, полный ярости, он спросил:

– Нас разгромили? – и, получив подтверждение, воскликнул: – Все кончено!

Повернувшись к ним спиной, он, спотыкаясь, дошел до двери и вдруг осел, словно пронзенный копьем. Схватившись за бок, король, шатаясь, удалился в свою опочивальню, куда войти вслед за ним мог только его собственный камердинер.

Король со стоном упал на кровать и, продолжая стонать и прижимать рукою бок, неустанно повторял:

– Все потеряно!

Один из его слуг кинулся за лекарем; другой отправился поговорить с воинами.

– Действительно ли так плохи дела, как вы доложили? – спросил он.

– Да, даже хуже, – ответил один из воинов. – Нас не только разгромили, как под Флодденом, но и опозорили. Нашего короля не было с нами; он покинул нас, чтобы предаваться хандре и унынию вдали от поля боя, будто кисейная барышня!

– Тсс! – Слуга оглянулся – не подслушивает ли кто-нибудь. Убедившись, что опасаться нечего, он продолжал: – Король болен. Он заболел еще до получения этих известий; горе и печаль от потери наследников – малолетних принцев – сразили его окончательно.

– Долг короля – нести бремя таких потерь.

– Смерть обоих его наследников одного за другим всего за несколько дней убедила его в том, что удача отвернулась от него. А раз человек убежден в этом, то вряд ли может повелевать как подобает.

– Он похож на кисейную барышню или страдающего падучей! – выкрикнул один из воинов. – Нами должен повелевать воин, а не баба.

– Да, конечно, но он выздоровеет, оправится после удара, – ответил слуга, пожимая плечами. – У короля скоро будет новый наследник, королева на сносях и вот-вот родит.

Воин огорченно покачал головой:

– К сожалению, притом что у него множество незаконнорожденных детей, ни один из них не может быть наследником.

Король отказался подняться с постели и, обессиленный, лежал, словно в забытьи. Некоторые придворные подходили к нему и оставались около постели. Дородный граф Арран, глава рода Гамильтонов и законный наследник трона после детей короля, выглядел очень озабоченным. Кардинал Битон, государственный секретарь, склонился над королевским ложем, словно боялся пропустить его последние слова. Стюарты, кузены короля, каждый из них – представитель могущественного клана, держались особняком. Все они носили под яркими придворными костюмами одежду из толстой грубой шерсти, так как по-прежнему стояла стужа. В остальных комнатах застыли в ожидании бывшие и теперешние любовницы короля, обеспокоенные судьбой своих детей. Будет ли король в состоянии вспомнить о них?

Перед взором короля, словно в тумане, то появлялись, то исчезали лица придворных. Ах, эти лица… ни одно из них не было ему дорого, увы, ни одно.

Шотландия повержена – эта мысль пронзала его острой болью.

– Королева, – прошептал кто-то. – Вспомните о своей королеве. Она скоро разрешится от бремени. Думайте о своем принце.

Но принцы мертвы, эти милые мальчики, умершие один за другим в течение нескольких часов, один – в Стерлинге, другой – в Сент-Эндрюсе. Эти места, отмеченные смертью. Никакой надежды. Все ушло. Никакой надежды. И не стоит уповать на следующего: он тоже обречен.

Но вот перед ним возникло новое лицо. Кто-то заглядывал ему в глаза, пытаясь в них что-то увидеть. Кто-то другой, не из тех, что стояли вокруг него.

– Сир, ваша королева благополучно разрешилась от бремени.

Король напрягся, чтобы что-то произнести. Странно, как трудно стало говорить. Раньше он был красноречив, а теперь силы его иссякли, а так много нужно сказать, но язык не слушается его.

– Мальчик или девочка? – наконец заставил он себя произнести.

– Очаровательная девочка, сир.

Девочка! Значит, проиграна и последняя битва.

– Это правда? Проклятье! Это все, прощайте! Женщина принесла Стюартам корону, с женщиной мы ее и утратим, – пробормотал он.

Это были его последние слова, и лекарь, увидев, что сознание покидает короля, взмолился:

– Благословите ее! Дайте благословение вашей дочери, да снизойдет на вас Божья благодать! Не уходите, не оказав вашей дочери этой милости!

Но король ответил лишь коротким смешком и улыбкой, поцеловал свою руку и протянул ее для поцелуя окружавшим его лордам. Потом отвернулся к стене и скончался.

– Что он имел в виду? – шепотом спросил один из придворных.

– Корону Шотландии, – ответил другой. – Она перешла к Стюартам от Марджори Брюс, и он опасается, что она будет утрачена принцессой – кстати, как ее назвали?

– Принцесса Мария.

– Нет, – возразил его собеседник, наблюдая, как лекарь переворачивает тело мертвого короля и складывает его руки, готовя его к обряду погребения. – Королева Мария. Мария, королева Шотландская.

Вдовствующая королева прилагала все усилия, чтобы как можно скорее прийти в себя после родов. Она не могла позволить себе долгого выздоровления, когда счастливая мать принимает в своей опочивальне гостей с дарами, разрешая в ответ на их добрые пожелания взглянуть на новорожденную инфанту, которая лежала в золоченой королевской колыбели, утопая в море белоснежных кружев, тафты и тончайшего бархата.

Нет, Мария де Гиз, вдова – какое странное слово, думала она, – его величества короля Шотландии Якова V, должна была защищать свою инфанту подобно волчице, оберегающей своих щенят в суровую зиму. А эта зима в Шотландии и впрямь была на редкость суровой, с обильными снегопадами, стужей, гололедицей. Но не только и не столько это: сурова была сама судьба страны.

В отблесках полыхавшего в камине огня ей казалось, что зубы у всех придворных были похожи скорее на звериные клыки. Один за другим они направлялись в замок Линлитгоу, вызолоченный дворец на берегу длинного, узкого озера, расположенного к западу от Эдинбурга, дабы поклониться инфанте, их новой королеве. Они явились в пышных мехах, ноги их были обернуты в звериные шкуры, а бороды в сосульках были почти неотличимы от меховой оторочки их головных уборов. Падая на колени, они бормотали о своей преданности королеве, но в глазах их светилось недоброе.

Здесь были представители всех могущественных кланов. Подобно лесным хищникам, сбегающимся на легкую добычу к убитому оленю, они явились для того, чтобы кто-то один, не дай бог, не оттеснил других от власти. Ведь открылась величайшая возможность: монархом стала беспомощная инфанта, единственной защитой которой была мать-иностранка, француженка, оторванная от родины и не знавшая их жизни.

Среди них был и Джеймс Гамильтон, граф Арран. Если бы не родилось это дитя, он стал бы теперь королем.

Он доброжелательно улыбнулся инфанте.

– Я желаю ей долгой жизни, – промолвил он.

Вскоре появился Мэтью Стюарт, граф Леннокс, считавший себя, а не графа Аррана законным наследником престола. Он пристально посмотрел на малютку.

– Пусть небо дарует ей грацию и красоту, – сказал он.

Затем Патрик Хепберн, Красавец-граф Босуэлл, вышел вперед, поцеловал руку королевы-матери и, подняв глаза на Марию де Гиз, произнес:

– Пусть ей будет дано пробуждать любовь к себе у всякого, кто увидит ее.

Дородный, раскрасневшийся граф Хантли с севера страны прошествовал к колыбели и, поклонившись, сказал:

– Пусть ее всегда окружают друзья, и пусть ее судьба никогда не окажется в руках врагов.

– Милорд, – возразила Мария де Гиз. – Зачем поминать врагов? Зачем думать о них сейчас? Вы связываете ваши добрые пожелания с чем-то мрачным. Умоляю вас, скажите другие слова.

– Я могу слегка изменить их, но не взять их назад. Однажды произнесенные, они уже оказываются в ином мире. Ну, хорошо: пусть ее враги впадут в полное смятение и будут повержены.

– Я возражаю не против слова.

– Я не могу обещать, что врагов не будет, – сказал он упрямо. – Да и это было бы не очень хорошим пожеланием. Именно враги закаляют и формируют характер. Только у ничтожества не бывает врагов.

После ухода лордов Мария де Гиз присела у колыбели, тихонько покачивая свое дитя. Девочка спала. Отсветы пламени окрасили в розовый цвет ее личико: инфанта сжимала и разжимала свои маленькие, пухленькие, в ямочках пальчики.

«Моя первая дочка, – думала Мария, – она совсем другая, не такая, какими были ее братья. Или мне так кажется? Нет, сразу видно, что это девочка.

Как говорят шотландцы, девочка всегда отличается от мальчика, с момента появления на свет. У дочки кожа цвета миндального молока. А волосы, – она осторожно приподняла чепчик, – какого же они будут цвета в сочетании с такой кожей? Об этом пока слишком рано судить. Пушок у всех младенцев одинакового цвета.

Мария… Я назвала ее в свою честь и в честь Девы Марии. Ведь она родилась в день Непорочного зачатия, и, быть может, Дева Мария будет охранять и особо оберегать ее.

Мария, королева Шотландии. Моя дочь уже королева, она стала ею шести дней от роду».

При этой мысли ее внезапно охватило чувство вины. «Король, мой господин и муж, умер, и именно поэтому моя дочь так быстро стала королевой. Я должна испытывать глубокую печаль, оплакивать короля, жаловаться на свою судьбу, а не с восторгом смотреть на свою дочь, королеву-дитя.

Девочка непременно будет красивой, – думала она, вглядываясь в ее черты. – Цвет и черты ее лица обещают, что она будет красивой. Я уже вижу, что у нее отцовские глаза, глаза Стюартов: раскосые, с припухлыми веками, так много обещающие, успокаивающие и в то же время очень скрытные».

– Моя дорогая королева, – услышала она за спиной знакомый голос кардинала Битона. Он не покинул ее опочивальню вместе со всеми придворными. Теперь, после кончины короля, он, как никогда прежде, чувствовал себя здесь вполне свободно. – Смотрите на свое дитя? Остерегайтесь влюбленности в собственного ребенка.

Она выпрямилась и повернулась к нему.

– Трудно ее не обожать. Она мила, и она – королева. Моя семья во Франции будет вне себя от счастья. Наконец и дом Гизов дал монарха.

– Ее родовое имя не Гиз, а Стюарт, – напомнил ей грузный кардинал. – На трон ее возносит не французская, а шотландская кровь. – Он позволил себе склониться над ребенком и коснуться ее щечки. – Ну, что же вы намерены предпринять?

– Всеми силами сохранить для нее трон, – ответила Мария.

– Тогда вам придется остаться в Шотландии.

Он выпрямился и, подойдя к глубокому серебряному блюду со сладостями и орехами, взял один цукат и положил в рот.

– Я знаю, – раздраженно ответила Мария.

– И вы не собираетесь вернуться во Францию? – усмехнулся он, поддразнивая ее. – Сладости сделаны из севильских апельсинов, – заметил он. – Недавно я пробовал засахаренную апельсиновую кожуру из Индии, она намного слаще.

– Нет. Если бы не родилось это дитя или если бы я была бездетной вдовой, я, конечно, не осталась бы здесь. Но теперь у меня есть долг, от выполнения которого я не могу уклониться. – Поежившись, она добавила: – Если только не умру здесь от холода или не схвачу чахотку.

За окнами снова повалил снег. Она пересекла комнату и остановилась у большого камина, выложенного в виде арки, в котором по ее приказу постоянно поддерживали ярко пылающий огонь. Несмотря на свирепствовавший по всей Шотландии холод, в комнате ребенка всегда должно быть тепло.

– О, Дэвид, – ее улыбка внезапно угасла, – что теперь будет с Шотландией? Эта битва…

– Если англичане одержат верх, Шотландия станет частью Англии. Они любыми путями постараются захватить ее, и скорее всего – с помощью брачных уз. Победив в битве при Солуэй-Мосс и захватив в плен тысячи знатных вельмож, они теперь станут диктовать свои условия. Возможно, они вынудят вашу дочь выйти замуж за принца Эдуарда.

– Никогда! Я не допущу этого! – воскликнула Мария.

– Но она должна будет выйти за кого-то замуж. Именно это имел в виду король, сказав: «И с женщиной корона будет утрачена». Мария выйдет замуж, и корона перейдет к ее мужу, а подходящего французского принца нет. У наследников французского короля Франциска – Генриха Валуа и Екатерины Медичи – нет детей. Если маленькая Мария попытается выйти замуж за одного из своих подданных, за шотландца, все остальные восстанут из ревности. Так что, за кого же, кроме англичанина?

– Только не за английского принца, – повторила Мария. – Не за английского принца! Они же все еретики!

– А что вы намерены делать с незаконнорожденными детьми короля? – тихо спросил кардинал.

– Я соберу их всех вместе и буду воспитывать здесь, во дворце.

– Вы сошли с ума. Уж лучше собрать всех их вместе и избавиться от них.

– Как султан? – Мария не удержалась от усмешки. – Нет, это не по-христиански. Я возьму их к себе и буду к ним милосердна.

– И будете их воспитывать вместе с собственной дочерью, законной королевой? Вот как раз это не по-христиански, это – пренебрежение к своему долгу. Вы сами потом увидите пагубные последствия своей ненужной доброты. Будьте осторожны, не пригрейте на своей груди змей, которые потом ужалят ее, когда вас не станет. – Гладкое, толстое лицо кардинала выражало искреннюю тревогу. – А сколько их там?

– О, я полагаю, девять или около этого. – Она засмеялась и сразу почувствовала себя виноватой.

«Мне следовало бы печалиться из-за неверности короля, – подумала она. – Но я не испытываю печали. Почему? Должно быть, я не любила его. Иначе я накинулась бы на этих женщин и выцарапала бы им глаза».

– Это все мальчики, и только одна-единственная девочка, Джин. Его любимец – мальчик, которого зовут так же, как короля. Джеймс Стюарт. Ему девять лет, и живет он с матерью в замке Лохливен. Говорят, он умен, – сказала Мария.

– Я не сомневаюсь в этом. Королевские бастарды – всегда самые умные дети. И они всегда питают слишком большие надежды. Отдайте его церкви, и пусть он там и останется, если вам дорога безопасность королевы-малютки.

– Нет, лучше всего взять его во дворец, и пусть он научится любить свою сестру.

– Его сводную сестру.

– Господи, как же вы упрямы. Я ценю ваши предостережения и не буду спускать с детей глаз.

– А как быть с нашей знатью? Ведь вы никому из них не доверяете, не так ли?

– О да, я доверяю только тем, кто женат на девушках, приехавших вместе со мной из Франции: лорду Джорджу Сетону, женатому на моей фрейлине Марии Пьери; лорду Роберту Битону, женатому на Джоан де Рейнвей; лорду Александру Ливингстону, женатому на Иоанне де Педфер.

– Но в этом списке нет самых знатных.

– Нет.

В этот момент заплакала королева-малютка, мать склонилась над ней и взяла ее на руки. Малюсенький ротик сморщился и задрожал, а большие глаза наполнились слезами.

– Опять голодная, – сказала Мария, – я позову кормилицу.

– Она такая красавица, – заметил кардинал, – трудно представить себе, что кто-то может пожелать ей зла. – Он пощекотал щечку ребенка: – Поздравляю вас, ваше величество.

«Все люди сокрушались о том, что в королевстве не было наследника мужского пола», – медленно, предаваясь раздумьям, писал молодой священник Джон Нокс.

Опустив перо в чернильницу, он устремил взгляд на распятие, висевшее у него над столом, и, глядя на крест безмолвно, с мольбой вопрошал: «О, почему Ты не позаботился об этом? Почему лишил Шотландию своей милости?»

1.Мария иногда называла в своем письме Генриха III, брата ее первого мужа Франциска II, короля Франции, братом, а себя сестрой согласно принятому в те времена обращению в королевских семьях к братьям и сестрам супругов.