Zum Hörbuch
Здесь, при этих словах, я вспомнил спецкурс в последнем семестре своего университета. Тогда меня врач вызвала выйти перед всеми и наложила мне жгут на правую руку выше локтя. Помню, как я стоял с затянутым на руке жгутом и чуть не терял сознание, мне так казалось. А она, врач, преподававшая нам спецкурс, и говорит аудитории:
– Вот посмотрите на него… Жгут наложен на руку, стоит он чуть ничего, недолго, а лицо его и рука, посмотрите, уже белые как лист бумаги. Долго он не должен вот так выдержать. Но стоит, держится, – со смехом резюмировала она, поглядывая то на меня, то на аудиторию.
Этот случай про жгут в университете я до сего дня помню и рассказывал уже не раз о нем жене и дочери своей. Стоит, кстати, заметить, что вся лекция медика происходила в достаточно дружеской, неформальной обстановке, которая позволяла наладить контакт медику с его слушателями. И лицо медика, несмотря на всю его отважность, было располагающим к себе, добрым, он часто улыбался. Рассказывая о серьезных вещах, просто необходимых на войне, медик не выглядел суровым и не внушал будущим бойцам превосходство над ними. Наоборот, перед нами стоял полностью свой человек, обычный молодой мужчина, который все же больше нас знает, и потому мы с уважением его слушали и задавали вопросы.
А насчет уважения я немного здесь остановлюсь… Так вот, сама Контора тем и интересна, что в ней могут быть командиры достаточно молодые, а подчиненные у них, как говорят, в возрасте. Это никого не пугает, так как не видел я ни здесь, на базе, ни на передовой потом, чтобы кто-то тешился властью. Власть в Конторе еще оправдать нужно, ведь власть – это большая обязанность, и порой за этими обязанностями и прав-то командира не видно. Да, есть права у командира. Право вести в бой, право отвечать за наличие вверенных тебе людей, право организовывать людей на позиции, право организовать питание личного состава и так далее, и попробуй это право не оправдай на передовой, тогда за свою слабость или проявленное «слабоумие» ответишь своей жизнью. Власть в «Вагнере» сопряжена с большой, глобальной ответственностью за жизни людей и за выполнение поставленных перед вверенным подразделением боевых задач.
Прошел ужин. Вечером я прогуливался на площадке фильтра, разговаривая со своим новым знакомым, или лежал на кровати, время от времени заваривая чай или кофе. Иногда мы с соседом перебрасывались мыслями, но говорили о чем-то банальном… Так и наступило время спать, но спать не хотелось, и потому я, мой сосед Саня и его друг, такой же сотрудник из роты охраны Коля, что называется, сползлись вместе у окна, там, где проход между коек был шире. Мы решили попить кофе вместе, вытащив все свои съедобные припасы и поставив их на тумбочку. Заварив кофе и выпив по хорошей, большой кружке, мы расслабились. Кофе ударил в голову. Крепкий и если его много, то действует кофе на организм человека как легкое вино, веселит. И здесь вот нам стало хорошо и весело. Там за окном тишина, свет погасили и горит только дежурный светильник, хождения по коридору закончены, а мы вот сидим здесь и мирно пьем кофе. Мы все свои, мы все братья.
– А это у тебя откуда такое? – спросил вдруг Саня у моего соседа, военного связиста, показывая рукой на небольшой шмат сала.
– Из дома привез, только все никак не съедается.
– И ты-ы, один ел все это время? О-один? – парировал Коля, и видно было, что он просто ржет. Плечи его немного вздрагивали от смеха. – Помните, как в молодости…
При этих словах смешно уже стало всем. И глупостью казались все понятия юности и молодости. Какими же глупыми мы были тогда, впитывая в себя порой всю эту чепуху, которая шла к нам из всех щелей. Телевизор, боевики из видаков, рассказы старших «товарищей» о жизни и всякие сборы молодняка, копировавшего «героев» из каких-нибудь стрелялок, и все это тогда впитывали мы, кто больше, а кто меньше, но впитывали всю эту ерунду. И вот эта вся ерунда, вся эта чепуха, о которой напомнил нам Коля, здесь нам казалась сейчас большой глупостью:
– Один съел и не поделился ни с кем! – хохотал, откашливаясь от смеха, Саня. – И не делится ведь, и не пригласил откусить хоть кусочек.
Затем мы начали друг другу рассказывать истории из своей жизни. Еще кофе! Весело было. Но чем веселее нам было, тем громче были и наши голоса.
– Ну, ребят, спим мы. Неужели непонятно. Давайте потише, а? – донеслось до нас из другой половины кубрика. Сначала перейдя на полушепот, мы решили как-то все сразу, исходя из ситуации, разойтись все же по своим кроватям. Да, кстати, забыл сказать, что в корпусе фильтра, в отличие от корпуса отряда, куда нас после фильтра должны были перевести, нельзя было выходить на улицу после отбоя. Поэтому… спать! Завтра новое утро и новые дела.
Утро началось с того же… Гигиенические процедуры, прогулки по улице на площадке перед входом в корпус на фильтр, чай, а затем мы посетили столовую. Как я и говорил, кормили в столовой хорошо и разнообразили меню. Кстати, около столовой жили коты. Такие жирные, упитанные коты и кошки разных расцветок. Относились к ним сотрудники бережно, ведь чем-то домашним от них веяло, и, наверное, именно поэтому часто их подкармливали вкусным. Коты совершенно не боялись людей и смотрели на них как на данность, разгуливая среди стоявших в кружке сотрудников и разговаривающих о чем-то своем. Территория лагеря и самого фильтра не была беспризорной, так как она денно и нощно контролировалась какими-то людьми. Здесь сотрудники Конторы заступали в наряды или в дежурные смены по Пионерлагерю. Камеры наблюдали за всем, что происходит на территории этого секретного объекта. И даже малое нарушение новобранцами правил поведения на фильтре строго пресекалось.
«Не курить. Штраф 50 тысяч рублей» – висела табличка справа у входа в корпус, где находились кабинеты администрации. А мы знаем уже с читателем, я писал ранее об этом, что вход в администрацию Конторы был с площадки фильтра. Так вот, если в неположенном месте кто-то решил покурить, конечно, не сразу выписывали штраф, так как не такие уж злые были эти старые вагнеровцы по отношению к своим за такие просчеты, однако же дежуривший по лагерю сотрудник сразу мог прибыть и громким голосом потребовать прекратить курение в неположенном месте. Мог еще и пару ласковых сказать, сравнив курящего с каким-нибудь совсем не умным животным (с рогами). Никому не хотелось, чтобы ему делали замечания, возраст не тот и глупо это все выглядит. Правил старались не нарушать. Кстати, сотрудники, следящие за порядком, были одеты в форму по расцветке африканскую. Наверное, точно сказать не могу, эти люди прибыли из Африки. Загорелые и в форме светлых тонов, они выглядели совсем не похожими на тех, кого я видел около того корпуса, что был ближе к главному входу в лагерь. Кстати, да, ходить по территории лагеря в тапочках, в незакрытой обуви запрещалось также. Любая обувь, берцы, кроссовки, ботинки или туфли, но не домашние тапочки, и никаких банных пластиковых тапочек для хождения по территории. Это также отслеживалось руководством лагеря, и если и были нарушения по этому поводу, то явно только единичные. Никому не хотелось получить штраф, – это во-первых, а во-вторых, не дети маленькие, если так положено, значит так надо. В конце концов, не курорт здесь. А вот к форме одежды вопросов не возникало ни у кого, все равно прыгать, ползать и бегать по учебному лагерю придется в полевой форме, так как это удобнее, а за ленточку для выполнения боевых задач только кретин может явиться в гражданке. Полевая форма выдавалась в этом же корпусе, административном, что находится напротив нашего фильтра, только вход с торца, с другой стороны.
Итак, снова построение перед корпусом фильтра на площадке, и снова «Мерзликин» говорит свою короткую речь:
– Сейчас проходим врача, кто не прошел. Зачитываю список сдавших анализы – Аляска!
– Здесь!
– Алтай.
– Здесь!
Дожидаюсь своего позывного Провиант и кричу: «Я!» Наконец-то перекличка закончена, и «Мерзликин», складывая бумаги, продолжает разговор с нами.
– Сейчас проходим кабинеты. Врач. Обходной документ у вас на руках, – объясняет нам «Мерзликин» ситуацию.
– А те, у кого подпись особиста есть уже? – спрашивает мужчина в серой футболке с какой-то особенно интересной патриотической надписью на ней. Присматриваюсь и вижу на футболке у него изображение бурого медведя, а рядом с изображением медведя букву «Z».
– У кого имеется подпись особого отдела, тем подойти ко мне в канцелярию. Я скоро буду. Еще хотелось бы сказать вот что… Вам лучше делаешь, а вы вот обижаетесь. Вчера кровь сдавали. Результаты почти у всех хорошие. Но есть кое-кто, у кого выявлены противопоказания к работе. Так вот один просто ругался с нами. Требовал его пропустить вопреки результатам. Обиделся, видите ли. Да, мы не пропустили его, он поедет домой. А вы знаете, что главное в жизни? Главное, это информация, это ваши знания, ваша информированность. Побеждает тот, у кого больше информации о мире. Далее… Ругался с нами. Но ведь теперь этот человек знает, что у него есть вот такая-то болезнь, и по приезде домой ему нужно идти к врачу, чтобы не запускать болезнь, а лечить ее. Он даже не знал, что болен, а мы бесплатно сделали здесь анализы и выявили его опасное состояние организма. Врач выявил. Так благодарным нужно быть, а не обижаться, не ругаться с нами. Где еще вы так сможете анализы сдать? Вы же не обращаете порой внимания на свои болячки или на свой организм. Ну, все… Ладно с этим. Надеюсь, все вы поняли. У всех обходной на руках?
– Да, да, есть, тут, – послышался ряд голосов из массы построившихся людей.
– Кабинеты проходим организованно. Прошу не отставать. Кто пройдет сейчас врача, тот может самостоятельно далее идти по обходному листу по кабинетам. Номера кабинетов в обходном стоят. Готовы?
На этом «Мерзликин» рывком двинулся от входа в корпус фильтра, к противоположному входу в административное здание. Все устремились за ним. Снова длинный коридор. Мы идем быстрым шагом, по дороге к лестнице на второй этаж, проносимся быстрым шагом мимо дверей кабинетов с табличками на них: «Бухгалтерия», «Касса», «Вход для персонала»… и другими, порой не понятными названиями в виде набора каких-то букв – аббревиатур. Вот второй этаж, заворачиваем налево и, пройдя шагов десять, останавливаемся у двери медика. Здесь всего три человека сейчас. Это немного совсем. Нас же сегодня человек двадцать или двадцать пять, это много что-то. Строимся в ряды вдоль левой и правой стен. Ждем.
– Да, пацаны, это… Про порог не забываем! – кто-то снова решил предупредить нас. Всех это предупреждение несколько развеселило. Стоим и улыбаемся. Встреча с этой женщиной-врачом для нас является неким даже развлечением. Она своим поведением как бы разгружает наше напряжение или нашу повседневность на фильтре, ведь ждать, догонять и если еще все одно и то же каждый день, пусть даже этих дней и немного совсем, ужасно.
– На порог сказала же не ступать… – снова слышим родной голос врача. Понимаем, что опять кто-то ноги не смог правильно поднять и задел порог кабинета.
Нет-нет, вы не подумайте только, что этот порог был слишком огромный, слишком высокий. Обычный порог, какие бывают при входе в любой кабинет. Ну, видели порог при входе в кабинет в каком-нибудь учреждении городском или в поликлинике? Такой же. Но явно этот порог у медицинского кабинета уже не раз сносили, и потому к нему, к порогу этому, теперь особое отношение. Стою вот и размышляю, и больше думаю не о том, как пройду врача, а о том, как правильно подниму обе ноги, чтобы не получить в лоб от врача. Смешно, но об этом думают и другие, ведь как-то не хочется снова услышать замечание от этой милой женщины. Подходит моя очередь, и я раздеваюсь до трусов, вешая одежду на вешалку возле кабинета. Теперь надо заходить. Захожу в кабинет…
– Порог! Вы его все не видите? Становимся у стены здесь.
– Документы?
– Сюда на стол…
Кладу документы, свой обходной и ксерокопию паспорта на стол и становлюсь к стене. Врач что-то фиксирует в бумагах у стола, затем берет фотоаппарат, отходит от меня на несколько шагов и фотографирует.
– Теперь поворачиваемся направо. Теперь правым боком.
Потом меня фотографируют со спины, приказывают поднять руку вверх, вторую руку, затем врач подходит к столу и что-то пишет. Вижу, как ставит подпись и печать в моем обходном.
– Все. Выходим…
Я пытаюсь ее спросить о своей дальнейшей судьбе, но она, как бы даже не замечая меня, обрывает:
– Выходим, следующий.
Выхожу из кабинета. Одеваюсь и где-то там слышу знакомое: «Порог!» Теперь, когда врач мне подписала графу в обходном листе, мои крылья на спине чуть выросли, я это почувствовал. Просматривая графы в своем листе и обдумывая дальнейший план действий, я продвигался по коридору. Стоят три очереди, подхожу к одной из них и вижу, что очередь в кабинет с табличкой «Начальник особого отдела». Я к другой очереди, там тоже люди к особисту. Оказалось, что три кабинета принадлежат «ОсО» (Особый отдел). В результате, подумав немного, решил все же не ходить на собеседование к начальнику, а пойти к обычному сотруднику (если они вообще обычными людьми бывают). Занял очередь.
– Давно стоите? – спрашиваю одного из тех, кто был поближе к кабинету «ОсО».
– Так нет. Быстро идет очередь.
– А полиграф тоже проходить надо будет?
– Не всегда, только если, я слышал, вопросы возникнут у особиста к тебе. Ну, если ты ему подозрительным покажешься или он будет думать, что ты что-то скрываешь, недоговариваешь. Тогда да, посылают на полиграф. Здесь ходил один.
– Прошел?
– Да, все в порядке.
Кстати, потом уже, в кубрике, в самом отряде, мне даже объяснили, как проходится полиграф и как его можно пройти, даже если говорить неправду. Оказалось, что кофе или там употребление особенных препаратов и другие способы, рекомендуемые в интернете «знающими людьми», собаку съевшими на контрразведке, ничего общего не имеют с реальностью. Видел, помнится, фильм про советского разведчика, который обманул американский детектор лжи, устроив психоз – теперь смешно вспоминать этот наивный фильм.
Дошла и до меня очередь к особисту. Вхожу в кабинет. За столом сидит сотрудник. Напротив стола, в метрах так в двух, стоит стул. Лицо особиста располагает к общению, бросается в глаза и его черная ровно постриженная борода, занимающая его подбородок, верхнюю часть над губами и не выходящая за пределы щек. Интеллектуал, характер, приближающийся к нордическому – характеристики человека я без особого труда улавливаю.
– Здравствуйте, – говорю я и прохожу к его столу. Кладу свой обходной лист на его стол и жду реакции.
– Очень хорошо, садитесь.
Я присаживаюсь на стул. Смотрю на сотрудника, который перелистывает какие-то бумаги на своем столе. Еще секунд пять, и он поднимает голову, отрываясь от бумаг, смотрит на меня, и наш диалог начинается:
– Кто вы у нас?
– Трапезников Лев Владимирович. Позывной Провиант.
– Решили, Лев Владимирович, участвовать в СВО?
– Да.
– Чем занимались ранее? – сотрудник смотрит в бумаги, и я понимаю, что там имеются данные на меня, хотя кабинет «ОсО» я выбрал сам.
– В последнее время работал в Клиническом госпитале в Лапино, под Москвой. Осуществлял обеспечение безопасности автотранспорта на территории объекта, сидел за монитором. А еще ранее занимался охраной труда, вел документацию предприятия по ОТ.
– Образование?
– Высшее юридическое. Закончил МОСУ в 2003 году, уголовно-правовая специализация, но мне более интересен предмет «Теория государства и права», это математика права, основы, с чего необходимо изучать любые правовые дисциплины.
– Хорошо, хорошо… А почему ушли из ФСНП? – поглядывая то на меня, то в свои бумаги, лежащие на столе, любопытствует особист.
– Я перешел в администрацию района, в отдел соцзащиты, где получил должность специалиста по охране труда по району. Выполнял проверки по предприятиям и организациям района. Тогда я еще заочно учился на юрфаке. А в ФСНП я был дознавателем, исполняющим обязанности следователя, но у меня были отказные материалы. Основная работа – это дознание.
– Могли уйти и по сокращению из ФСНП в ОБЭП?
– Кто-то из полицейских ушел в ОБЭП или в смежные организации полиции. Но это они, я ушел раньше, и потом, я себя видел в жизни на гражданской службе все-таки. Хочу вот, например, после «Вагнера» стать депутатом.
– Родственники на Украине есть?
– Нет.
– Знакомые, может быть, с Украины?
– Нет таких знакомых.
– Ваши родственники знают, где вы?
– Жена знает, что я поехал на СВО. Мать и дочь думают, что я буду служить по контракту в армии, и все.
– Жена знает, что вы поехали на работу в «Вагнер»?
– Нет. Она думает, что я иду на СВО через министерство обороны.
– Страницы в соцсетях есть?
– Нет. Страницы были, но я их удалил, так как по правилам организации я не имею права иметь страницы в соцсетях.
При этих словах особист взялся за компьютер, набивая что-то по клавишам клавиатуры и смотря в свой монитор. Это продолжалось не сказать, чтобы долго… минуты четыре. И тут он выдает, смотря на меня:
– Родственники у вас есть те, кто работает в ФСБ?
– У меня нет родственников в ФСБ, – отвечаю я на вопрос.
– Может быть, знакомые?
– Нет.
– Вы внештатный сотрудник ФСБ?
– Нет. Я не являюсь внештатным сотрудником ФСБ.
– Вы штатный сотрудник ФСБ? – удивленно и так многозначительно задает мне вопрос особист. На что я ему с невозмутимым видом, с тем же невозмутимым, каким и отвечал на все его вопросы до этого, говорю:
– Нет. Я не являюсь штатным сотрудником ФСБ, – и тут, закончив эту фразу, я рассмеялся, и смех мой подхватил сам сотрудник «ОсО». Так аж секунд пять мы дружески смеялись, так же вместе в одно мгновение прекратив смех. Лица наши стали серьезными, но теперь между нами установилась невидимая связь на каком-то ином, особенном уровне понимания, на уровне товарищеском.
– Так, я подписываю, теперь идите в паспортный стол, – сказал особист и начал шариковой ручкой что-то писать в бумагах на своем столе.
Я попрощался и вышел из кабинета особиста. Смотрю в обходной лист, а там стоит подпись в графе «ОсО», стоит подпись его в графе «Психолог» и прочерк в графе «Полиграф». А внизу документа написано особистом за его же подписью так: «Годен!!! Добро!» Кстати, таких записей с «Годен» и «Добро», да еще и с восклицательными знаками, я не видел больше ни у кого, хотя, не знаю – может быть, у кого-то все-таки было. Выйдя на улицу и повернув направо в курилку, вынимаю сигарету и не спеша закуриваю. Паспортный стол теперь. Сейчас покурю и сдам документы свои. Особист подписал – это значит, все. Я в деле!
В курилке на скамейке сидят Саня, Коля и еще ряд уже узнаваемых лиц, которые постоянно с ними здесь. Один бородатый. И кажется, что кроме бороды в нем ничего и нет, кажется, что этот человек состоит из одной бороды, которая доходит у него аж до груди. Одет он в защитную пятнистую полевую форму. И видно, по тому, как с ним общаются Коля с Саней, что он тоже старый воин. Похож он на былинного богатыря, только немного постаревшего. Ну, представьте себе Илью Муромца или Добрыню Никитича с картины Васнецова. Представили? Вот такой же, только этот Муромец будто на пенсии. Силы чувствуются, все та же форма в нем, энергия, но на пенсии – постарел немного, но печенегов еще бить может. Докуриваю сигарету и направляюсь в административный корпус. Дохожу до паспортного стола. Ждать не долго пришлось перед дверью. Вхожу в кабинет, заставленный столами. Передо мной сразу стол, на нем невысокие стопки бумаг, далее, чуть левее к окну, стоит большой шкаф, за ним сотрудники что-то раскладывают. А слева от меня сидит за компьютером также сотрудник. Я интуитивно направляюсь сразу к нему, протягиваю ему свой обходной, паспорт и говорю:
– Здравствуйте. Я Провиант.
– Нет, не позывной ваш… ваша фамилия, мне необходимы имя и отчество, – говорит сотрудник, глядя на меня приветливо.
– Лев Владимирович Трапезников.
Сотрудник набивает пальцами что-то на клавиатуре, прямит спину, смотрит на меня и с улыбкой, с расстановкой слов, отвечает мне:
– Что? Лев Владимирович! Решили теперь сами взять оружие в руки? – при этих словах какие-то смутные подозрения у меня возникли в голове.
«Ведь я блогер, и блогер-то оппозиционный в общем-то. Если делали проверку по мне, то не трудно было найти мои эссе и статьи на разных сайтах и в блогах. Статей и разных заметок-то под тысячу, и еще книга целая, и все под моей настоящей фамилией. Особист… все они как-то ко мне радушны. С другой стороны, я всегда выражал интересы своего народа, и по этой причине ко мне вопросов быть не может. Их взгляды и мои взгляды на страну и ее будущее в общих чертах совпадают, если не брать детали», – все это просто молниеносно проносится у меня в голове в виде букв, а то и образов… И я продолжаю диалог с ним.
– Да. Теперь сам решил взяться за оружие! Пришло время самому участвовать в войне, – объясняю я свою позицию по поводу прибытия сюда.
– Хорошо, – чуть улыбается сотрудник паспортного стола, набивая что-то пальцами на клавиатуре и поглядывая в монитор компьютера. – Позывной будем выбирать?
– Можно…
– Какой хотите?
– Я шахматами занимался. Могу быть «шахматистом».
– Хороший позывной, – набивает на клавиатуре и смотрит в монитор. – Занят позывной, к сожалению.
Мы после «шахматиста» перебрали еще штуки четыре позывных, и все они были заняты кем-то уже. Тут вдруг паспортист сжал правую ладонь в кулак, посмотрел на меня серьезно и говорит так угрожающе:
– А-а, может быть, вот такой выбрать… Будешь не «Провиант», а «Проп**дант»! Это звучит очень. Вот представь себе, ты на войне, и пришел всем хохлам делать «Проп**дант»?
При этих словах я чуть не чертыхнулся, сдержался и спокойно с улыбкой отвечаю, что «не надо мне Проп**данта, и я согласен на Провиант и дело вообще не в позывном. Есть он у меня и есть. Все пока на этом, и я доволен всем». На это кадровик как-то сник и заулыбался. Еще немного что-то набивал, записывал, поставил отметку у меня в обходном и наконец-то поднял на меня свое лицо.
– Все! Принял. Паспорт будет здесь, у нас, а обходной старшему отдадите, – объяснил мне он.
– Спасибо, – говорю я ему. На этом мы дружелюбно распрощались с ним, и я, с чувством выполненного долга перед самим собой, вышел из кабинета и направился в канцелярию. В канцелярии как обычно полно народа, и сотрудник, которому я сообщил о том, что прошел все кабинеты и подпись «ОсО» у меня имеется в обходном, кивнул мне на шкаф.
– Положите вот туда наверх бумагу.
– Там не потеряется? Здесь и так много лежит всего?
– Здесь ничего не теряется, – убедительно пояснил сотрудник, и я, положив свой обходной на невысокий шкаф, где-то по мое плечо, вышел из канцелярии.
Душ. На меня льется горячая вода. Сначала горячий душ жжет, затем привыкаешь к этому обжигающему ливню, тело медленно расслабляется, и мысли теперь текут плавно, умиротворенно:
«Все в твоей жизни было правильно и все теперь есть правильно, и будет правильно. Все, что ты имеешь сейчас, это итог прошлых событий, ведь вся жизнь состоит из алгоритмов, созданных самой природой, чем-то высоким и еще не познанным человеком. Весь мир состоит из борьбы, и чтобы утвердиться в этом мире, мы должны бороться, а высшей точкой является борьба насмерть. Только в смертельной схватке рождается величие, и только прошедший смертельную схватку по-настоящему достоин руководить массами людей. Ставка моя сегодня – это жизнь, а награда моя, если я одержу в этой борьбе победу, если выживу, – признание. Нет… Признание не в шоу политическом, а признание на ином, ментальном уровне, на уровне органическом, биологическом. Стая, и пусть в ней даже десятки миллионов особей, признает по-настоящему только на уровне биологии. Общество всегда благоволило тем, кто умеет убивать, сражаться или организовывать войны за красивые идеи. Общество их ставило выше поэтов, выше серых чиновников, выше всех тех, кого принято считать авторитетом в человеческих сообществах, – их ненавидят, их боятся, с ними пытаются вступить в спор, к ним всегда есть вопросы у общества, им завидуют, и их превозносят на внутреннем, ментальном уровне. Они, прошедшие войны, естественно отделяются от общества, а ведь отделившись от общества, ты возносишься над ним или падаешь вниз, но никогда уже потом ты не будешь одним из тех, кто есть обыватель. Это как закон природы. И здесь, каждому свое».
Попав на эту базу «Вагнера», я уже не вернусь в свой мир прошлого, отсюда начинается неизведанное новое.
Однако… впереди должна быть у меня война, а не тыл на «фронте», все должно быть реальным, а не для красного словца. Иначе не стоит и начинать все это… Мало статей и книг, мало речей, обращенных к людям, и даже для меня недостаточно того, что я вырабатываю какую-то мысль для общества, – мне просто необходима сейчас смертельная схватка. Я должен пройти и это. Я должен понять то, как устроена жизнь, и скоро философ станет воином. Или воином-философом, совместив в себе эти два великих качества. Удача всегда будет со мной, ведь сама природа, вселенная устроили все так, что я здесь и что я обязан понять то высокое, что понять можно только на войне.
Возвращаюсь в свой кубрик. Вещи соседа моего, связиста, уже собраны и лежат в пакете на его койке, тут же у тумбочки стоит его рюкзак. Понятно, что собирается в роту, в отряд. Видимо, время пришло. Сегодня или завтра и я уйду из фильтра. Улегся на свою кровать. Решил заснуть. Не знаю, сколько я в полудремоте пребывал, но меня разбудил достаточно громкий голос.
– На инструктаж!
Встаю, присаживаюсь на койку, в коридоре беготня и хождение. Выхожу в коридор и иду за всеми на улицу. Здесь зам у «Мерзликина» зачитывает позывные. Меня также назвали.
– А теперь, кого зачитал, строимся и организованно идем за мной на инструктаж.
Толпа людей рассосалась, кто в курилку, а кто зашел внутрь. Мы, чьи позывные назвали, остались на площадке фильтра.
– Идемте, – мягко скомандовал «Мерзликин», и мы двинулись в административный корпус. Второй этаж, аудитория, заставленная в три ряда партами и стульями к ним. Лекторский стол для инструктора стоит посредине, ближе у стены. Ну, как в школе или университете. Рассаживаемся. Я нашел место в первом ряду в середине у окна. Аудитория разговаривает, абитуриенты несколько даже увлечены происходящим и не прочь послушать кого-нибудь из умных. Это любопытно. Заходит среднего роста мужчина. Крепкого телосложения, плотный, лицо по-настоящему волевое. Если воля, смешанная с интеллектом, как-то и выглядит, то выглядит именно так, как лицо этого вошедшего сотрудника. Все его движения, все, до миллиметра, были уверенными, и в них чувствовалась какая-то особая сила. Как говорится, характер нордический, стойкий, беспощаден к врагам Родины, спортсмен, с товарищами по работе поддерживает ровные, дружеские отношения, за время работы в организации компрометирующих поступков выявлено за ним не было, предан делу Конторы, – так и хотелось тогда ему написать такую характеристику. И ведь все это правда, и если у нас есть такие вот люди, то даже если нас в России всех останется от населения процентов десять, то и это не беда, и тогда мы сможем поставить США на место. Главное, чтобы на нашей стороне, среди нас, были вот такие львы.
Так вот, мужчина, который, как мы поняли из ситуации, будет нам читать инструкцию, усаживается на лекторское место, за стол лицом к нам.
– Приветствую всех! – Ответа от нас он явно не ждал и всем видом показывал, что возражений не потерпит. – Сейчас многие уже прошли фильтр и пойдут по своим отрядам. Другим надо будет все завершить. Еще ранее, предупреждаю вас, здесь был жесточайший отбор. Вас здесь сидит пятьдесят человек, и еще два месяца назад из вас пятидесяти осталось бы человек семь, а остальные не прошли бы конкурс по своим физическим или морально-психологическим качествам. Но идет война, и мы сейчас набираем людей.
Нужны люди. Планка отбора намного понижена. Всем понятно?
– Понятно, – киваем мы головами.
– Вам предстоит скоро воевать. Сначала спецподготовка. Слушаем своих старших, своих инструкторов, так как из-за халатности и самонадеянности потом бывают трупы. И даже сейчас в учебном полевом лагере у вас обязательно будут трехсотые. Это точно. Кто-то в ногу выстрелить себе даже сможет, если будете относиться ко всему самонадеянно, поверхностно. Относиться к работе требуется серьезно. Раньше сюда нельзя было подойти как минимум без военного билета. Теперь обучаем людей порой с нуля.
– А разрешите вопрос? – спросил молодой мужчина, сидящий за второй партой соседнего ряда.
– Спрашивайте.
– А сколько времени будем проходить спецподготовку?
– Две недели будете проходить. Ранее сюда приходили бывшие контрактники, офицеры, люди с боевым опытом и две недели было достаточно, чтобы их привести в нужную физическую форму и где-то подкорректировать их знания. Кому мало этих двух недель, можете еще неделю, если этого мало, значит еще. Как готовы, значит, уезжаете. Проходите в полевом лагере общий курс, потом по группам: минометы, техника, обучают в группах пулеметчиков, артиллеристов и так далее. Скоро увидите. Обращаю ваше внимание на то, что спиртное на территории базы запрещено, как запрещено оно и за ленточкой, куда вы едете. Если кто попадется в нетрезвом виде здесь, посадим в контейнер, и будете там сидеть неделю или две, а потом вас выгонят. Там, за ленточкой, за спиртное расстрел. Пьяный человек или под наркотой – опасен. Пьяный подведет всех. Он будет вести себя неадекватно: вылезет из окопа и по вам всем прилетит из минометов. Из-за одного придурка убьют всех, – инструктор не менял выражения лица, рассказывая нам все это, то пальцы его были сложены в замок, то руки ложились ладонями вниз на стол. – Вы должны себе отдавать отчет в том, куда приехали. Вы не обязаны тащить на себе того, кто вдруг где-то там, на боевом задании, напился. Счет часто идет на минуты и секунды. Например, вам уходить надо, хохлы рядом, накрыть артой вас могут, а он как свинья лежит и идти не может. В таком случае, не тащите его, он сам виноват, не тратьте сил, выстрелите этой свинье в голову и уходите без него. Каждый должен отвечать за свои действия и понимать, что от него зависит жизнь других людей.
– А как расстрелять? А если командир пьян? – прозвучал вопрос из зала.
– В таком случае, если командир придурок, то и командира пристрелите. Я вам здесь дал понять, что алкоголь исключается как правило. Это правило! За употребление алкоголя карать будем жестоко. И в принципе эту заразу пить не надо и на гражданке. Сколько совершается преступлений в нетрезвом состоянии? Человек иногда не помнит, что он совершил в пьяном угаре. Не нужно этого и на гражданке, советую не баловаться спиртным. А здесь, и за ленточкой, и на боевом задании, алкоголь запрещен, его быть не должно, так как человек в нетрезвом состоянии становится легкомысленным, выдает свое местонахождение и совершает необдуманные поступки. Это поняли?