Однажды, пока она читала текст, Федор ничего не слушал и не исправлял, а только думал под белый шум, исходивший из опустевшего разума: стоит ли рискнуть и положить свою ладонь поверх ее ладони, снова слегка прислонившейся мизинцем к его мизинцу. На самом деле, это было не однажды, и Федор обалдевал со своих пискляво-мальчишеских воздыханий, но ему нравились именно эти ощущения, поэтому он практически не собирался переходить сами собой сложившиеся границы. А потом все-таки взял ее за руку. Вика, не прекращая делать упражнение, высвободила ладонь и как-то отодвинулась целиком от Федора – теперь Федор запланировал пожизненно кручиниться, но через пару занятий испанисты снова трогали друг друга руками и ногами, а еще Федор взял привычку практически приклеивать свою ощетинившуюся щеку к гладкой намакияженной щеке ученицы, чтобы лучше рассмотреть, что она там пишет или читает. На это Вика никак не реагировала – преподавателю должно быть виднее.
Рядом с Викой Федора лихорадило, и он не хотел выздоравливать – его притягивало к ней, однако он точно знал, что ничего не будет и раз двадцать-тридцать повторял это себе, пока ехал в лифте после каждого очередного сеанса теплообмена. Рядом с Викой Федора лихорадило, он терял ощущение времени и пространства, говорил «quiero6» вместо «me gusta7», а еще не успел отскочить на приемлемую (в первую очередь, для него самого) дистанцию, когда на кухню внезапно вошел человек, из которого Вика, похоже, и высосала все яркое и жаркое, что слепило и плавило Федора на самых тяжелых уроках в карьере. Вика сказала, что это ее муж, которого зовут Леша, а Леше сказала имя и отчество Федора, после чего мужчины пожали друг другу руки, причем без особенной неприязни. Леша вынул из холодильника бутылку Велкопоповецкого и вернулся туда, где его вообще-то никогда раньше не было. Остаток занятия Федор провалил, и был готов к тому, что Вика в гневе откажется от его услуг, и даже какой-то маленькой не пропитанной флюидами частью своего мозга надеялся на такой исход, но Виктория только улыбалась и договаривалась о следующем уроке, на котором Федор намеревался пройти сравнительную степень прилагательных и наречий, а еще пересесть напротив клиентки и исключить какие бы то ни было телесные контакты.
На следующем уроке у них произошел секс.
9.
Федор пошел в школу в шесть лет, вышел из нее в семнадцать, а теперь пришел сюда в двадцать пять. Любовь к этому заведению у него развивалась по параболе: в первом классе Федор врывался в класс звонким белобрысым головастиком и сходу окружал себя настоящими друзьями, в одиннадцатом – мечтал слечь с температурой и горлом, лишь бы не посещать ненавистный террариум, однако вдали от города вспоминал школу скорее с теплом. Еще с отвращением, конечно, за то, что она совершенно не подготовила его ко взрослой жизни, высосала всю смелость и наградила коллекцией синдромов, но все-таки по большей части с теплом.
Утром того дня Федор дрожал, как будто в школе ему снова придется отвечать. У Пашки Чадова, с которым они потом курили на парадном крыльце, школа, оказывается, до сих пор вызывала тяжелую тошноту, зато Лерка Смирнова, напротив, чувствовала, как все прямо бешено трясется внутри, всякий раз, когда тусила в этом районе. Кроме Паши и Леры на сходку пришла только Зина Салепова – школьная летучая мышь, которой даже не было в чате, где договаривались о встрече. Зина изменилась сильнее всех – Лера просто стала крупнее и практически перестала перебарщивать с макияжем, а Чадов вообще остался самим собой и очки носил, кажется, те же самые, что в пятом классе, когда он присоединился к их дружному классу. Кассирша Ася не смогла вырваться на сходку, но тут Чадов нисколько не удивился: за все эти годы он не пропустил ни одной встречи выпускников, зато Ася пропустила все, удалилась изо всех диалогов, и странно, что сразу не удалилась из нового. Что-то с мужем у нее там такое. Непонятное.
Вообще Чадов еще на крыльце успел рассказать Федору столько, что тот подумывал не ходить в школу, а сначала пойти выскоблить куда-нибудь всю эту информацию, но Лера подоспела вовремя и, закатив глаза на Чадова, утолкала Федора в фойе, где их как раз и ждала утопившая голову в колоссальных оранжевых наушниках, а туловище – в ядовито-зеленом балахоне бывшая готка Зинаида Салепова. Зина скинула с себя наушники, в которых еще не потух Джей Бальвин, залучилась и кинулась ломать шеи своим одноклассникам – Федор оторопел, и у него как-то бешено все затряслось внутри, то ли от самих внезапных объятий, то ли от латинской музыки, из которой он чуть не выдумал знак, то ли от обезбашивающего фруктового запаха, заставившего его дольше и ближе положенного прижаться к ее волосам. Когда к Федору хотя бы частично вернулись сознание и слух, они все уже шли по лестнице на третий этаж, где и тогда, и всегда располагался выпавший им в классные кабинет географии.
Встреча с классной руководительницей могла получиться душевной, но Федор не подготовился и толком не смог рассказать, как у него обстоят дела и чем он сейчас занимается. Ответ вышел хуже, чем на тройку. Пару минут прозапинавшись ни о чем, Федор с тупой улыбкой передал эстафету Лере и Паше, быстро отыскавшим темы для беседы, потому что их общий с географичкой мир прочно держался на трех разновеликих и при этом буквально сросшихся друг с другом китах: они обсуждали судьбы бывших одноклассников, судьбу школы, в которой нынче учатся совсем другие дети, и, естественно, судьбу города и страны. По второму и третьему пункту Федор вставлял безответные комментарии, но по большей части пыжился и потирал лоб, успевая при этом раз двадцать за минуту встретиться взглядом с молчаливой и предельно беззаботной Зиной, у которой классная по завершении диспута решила ради приличия тоже поинтересоваться о благополучии. «А я просто счастлива», – ответила Зина, после чего на кабинет обрушилась тишина, бултыхаясь в которой, каждый обдумывал целесообразность такого признания. Еще ведь и сказала так просто. Не меняясь в лице, не выдумывая себе высокий, противоестественный голос, которым принято заливать про «у нас все здорово». Как будто взаправду, отчего всем стало неуютно. Такие каминг-ауты здесь были не приняты, поэтому географичке пришлось включить тот самый голос и объявить, что она была рада увидеться, и что надо видеться почаще, и что у нее, к сожалению, скоро совещание, а так она была готова болтать с ними хоть до самого утра.
Совещания вроде как не было, по крайней мере, Василиса Андреевна о нем ничего не слышала. К учительнице русского и литературы Федор пошел один, в то время как остальная троица отправилась к директору, с которым у Федора на момент выпуска уже совсем разложились хорошие отношения. А вот Василиса Андреевна для Федора была главным человеком в школе: от нее он вышел стобалльником, что сыграло свою роль при поступлении, и фанатом всего связанного с языком, что покрошило его будущее в не слишком толковое, зато яркое и сладкое конфетти. Василиса Андреевна была единственным школьным преподавателем, методы которого Федор применял на практике – оба обожали доводить учеников до стыда за незнание, хотя настолько лютого взгляда и грозно звенящего голоса, как у Василисы Андреевны, Федор так и не выработал, видимо, в силу слабого характера. Василиса Андреевна была человеком, неумолимо нацеленным на результат, но Федор прекрасно понимал, что в условиях образовательного процесса иначе было нельзя, зато сейчас, спустя время, они смогут поделиться чем-нибудь живым и сокровенным. Сказать по правде, в школьные годы Федор был тайно влюблен в русичку, и теперь даже мог бы в шутку упомянуть этот неожиданный и приятный для обоих факт.
Василиса Андреевна проверяла сочинения десятиклассников и, не вставая, поприветствовала Федора, нелепо раздухарившегося по входе в самый любимый и гнетущий школьный кабинет. Василиса Андреевна не прерывала работу, говорила немного, своих вопросов практически не задавала, а Федору отвечала скупо и по существу. Тому, что Федор закопался в языках и сам преподает, она не удивилась и не посочувствовала, зато полюбопытствовала, как учат писать сочинения в столицах, на что Федор замямлил и завздыхал, быстро согнав последние проблески интереса к собственной персоне. Получилось, что Федор шел сюда на беседу, а получил очередной урок, за что, собственно, всегда и любил Василису Андреевну.
Ребята ждали Федора в фойе, но уже не в полном составе – загадочно дерзкая Зина Салепова, которую Федор, спускаясь по лестнице и пожевывая нижнюю губу, планировал позвать на какао, поехала домой, а, может быть, кстати, и не домой, вот только разницы в этом не было вовсе, потому что встретил ее такой большой, загорелый и подкачанный муж на желтом Мини Купере. Зато Федору не пришлось переносить занятие с Лизкой, жившей, оказывается, в том же направлении, что и Паша Чадов. Федору повезло, что Паша первым рассказал о своем маршруте до дома, так что в завершение тусовки Федор соврал одноклассникам, пожал и приобнял, дождался, пока они совсем скроются из виду, а затем в одиночку поплелся на трамвайную остановку.
10.
Жизнь Федора слоилась. Перфект столиц оказался зажат между двумя плюсквамперфектами старого города, а вокруг нанесли тонкую скорлупу свежих, пока не осмысленных впечатлений.
«Antes, – показывал он за спину большим пальцем, – vivía en San Petersburgo y un poco en Moscú, pero ahora vivo aquí8». После вопроса «¿Por qué э-э… Ну… Почему вы вернулись?» он постоянно пожимал плечами, приговаривая «No sé9», а Платону и Лизке почему-то еще со вздохом сообщал: «Соскучился, наверное».
Первой целью было вырваться, второй – причалить, третьей, кажется, прочно обосноваться на родной почве, что виделось до приятного выполнимым. Из 35 часов и 36 минут поезда по направлению к корням Федор потратил на размышления минут десять, а остальное время проспал втупую, без снов, впервые за эти годы сбросив с себя все маски и к ним приделанные обязательства. Глупое будущее засасывало серый вагон, а Федор просто не возражал.
«Стыдно не быть слабым, стыдно оставаться слабым», – с важным видом декламировал Федор, когда Лизка не признавалась в отсутствии малейшего понятия о том, куда нужно вставлять один вспомогательный глагол, а куда – другой. Себя он только исподтишка спрашивал, стыдно ли быть жуком, потерявшим последние крылья и копошащимся в собственных воспоминаниях, но второй внутренний голос в эти мгновения пресекал безобразие и обещал, что впереди еще будет не Эверест, но все-таки какая-нибудь гора Народная. Тогда Федор думал о народе и начинал дергаться, а когда истерика заканчивалась, откладывал мысль и обещал вернуться к ней, как только город абсолютно впитает его потрепанный, успевший стать инородным микроорганизм. Нельзя быть инородным и народным за один присест.
Издалека местные казались стадом, и с этим было сложно что-то поделать, да и не очень хотелось. Чаще Федор, наоборот, представлял себя единственным или в крайнем случае последним носителем интеллекта, героически сбежавшим из-под прозрачного колпака, теперь уже плотно подогнанного к размашистой блинной сковороде. Пренебрежительное отношение к городу помогало Федору выселить из нового дома увязавшихся за ним демонов, но вот он сам, смущенный и отрешенный, завалился назад в отчизну и пытается сочинить правдоподобный монолог о переосмыслении и привязанности. Вдобавок ко всему он хотел не только заново или даже впервые породниться с аборигенами, но и научить дикарей каким-нибудь невиданным фокусам, а возможно, и спасти их от неминуемой гибели. Город трепыхался в агональных судорогах, однако Федор был уверен, что здесь еще можно жить, стоит только осмелиться на перемены. Этим проверенным рецептом он гордился и потихоньку хорохорился в своих четырех стенах, а однажды, преисполненный мудрости и храбрости, даже пнул слегка опостылевший санькин скутер, пробуробив самому себе: «Да это я тут самый крутой и просветленный».
Но все-таки первое время Федор планировал провести в свое удовольствие, и после вечерних прогулок он устраивал одиночные оргии, позволяя себе все то, что ему никто не запрещал и в предыдущей жизни. Отыскав во втором ряду видеокассет запретную киноленту, он запустил ее к праздничному ужину, состоявшему из необъятного кремового торта с розочками и шоколадным драже и литровой бутылки пива, которое, в отличие от Федора, было нефильтрованным. Так он отметил три месяца с момента самого дерзкого поступка в своей жизни. К этому времени у него была работа, секс, истоптанный, но еще не наскучивший город и облачные надежды, которыми иногда тянуло с кем-нибудь поделиться. Напиваться в одиночку Федор считал приятной, но все же дурной практикой, поэтому следующую пирушку он планировал закатить уже с корешами. Федор не помнил, как их заводить, и побаивался встречаться со старыми, которые в здешней среде повзрослели гораздо раньше и глубже, чем он в своем парадизе. Впрочем, самопальный дедлайн по ассимиляции Федор еще не прозевал. Свою слоеную жизнь он закинул в духовку и практически приготовился запекать.
11.
Единственным человеком, которому Федор рассказал про Вику, был Лев Сергеевич. После занятия, посвященного способам выражения ближайшего будущего, Федор планировал собрать рюкзак и отправиться восвояси, но тут Лев Сергеевич, от какой-то скуки прислушавшийся к заключительному фрагменту урока, воспрял и с плохо скрываемым балагурством просипел: «¡Voy a fumar un сигарета!10 Составите мне компанию? Побеседуем». От таких предложений таких персонажей Федор отказываться не умел, и они отправились на балкон, общий для всех жителей седьмого этажа.
На балконе Федору даже понравилось, и он твердо решил в следующий раз забрести сюда после работы и насладиться шикарным видом на муравейный Тбилисский рынок, перекресток проспекта Ленина и Гомельской, стелу с названием района, вписанным в шестеренку небесного цвета, и просто на людей, плывущих по асфальту со скоростью допотопных ледозаливочных машин. Спешить в городе было не принято, потому что некуда, и Лев Сергеевич тоже не торопился зажигать зажатую между губами сигарету, а сначала наморщил лоб и просверлил какую-то точку на противоположной стороне улицы, пока Федор, уже успевший сохранить в голове панорамный снимок, переминался, ожидая тяжелого, извилистого разговора. Спустя пару тысяч часов Лев Сергеевич встрепенулся и, кажется, удивился, осознав, что курит не в одиночестве, однако долгое замешательство он себе позволить не мог, поэтому, хлопнув Федора по плечу, начал с традиционного вопроса, на который учитель так и не подготовил приемлемый для самого себя ответ.
– Ну чего там Лизка? Прогресс какой-нибудь есть?
Если и был, то минимальный. Упражнения Лизка выполняла скорее наобум, слова учила прямо на занятиях, аудио слушала вполуха и не понимала до тех пор, пока Федор не переводил на гоблинский испанский. О себе рассказывать не любила – за ежеурочным вопросом о времяпрепровождении следовал ежеурочный ответ c глаголами dormir и comer11. Интеллектуальные игры Лизку тоже не увлекали: Федор чувствовал себя плохим шутом и со временем практически отказался от интерактива на занятиях, предпочитая заваливать ученицу однообразными грамматическими упражнениями, благодаря которым она не усваивала, но хотя бы зазубривала правила построения предложений.
– Да, безусловно, Лиза старается… – как болванчик, ритмично кивал преподаватель. – Сегодня вот конструкцию разбирали, все получилось вроде… Надо учить, конечно, без этого никак, – выдохнул Федор, обрадовавшись, что смог донести до Льва Сергеевича мысль о необходимости кропотливой домашней работы и при этом не лопнул от страшного напряжения. Лев Сергеевич тоже выдохнул, соорудив по пути пару дымных колец.
– Это понятно все. Заниматься надо. Только время где брать?
Федор еще раз огляделся и увидел, что времени в городе неиссякаемые источники. Время отсюда можно было экспортировать в столицы вагонами и танкерами, лишь бы только оно побыстрее утекло, и город приблизился к настоящему.
– С утра работа: иногда в пять утра подрываемся и гоним на вызов, – продолжал Лев Сергеевич. – Вечером хоть подохнуть, а еще покачаться сходить надо, за продуктами заехать да приготовить что-нибудь, чтобы не сдохнуть тут с голоду.
Федор встретился с ним взглядом и быстро выкинул его в сторону, но Лев Сергеевич уже успел схватить немой вопрос, прищурился, затянулся и поведал:
– Мамка наша на Кубе сидит. С доном Педро.
Рассказ на этом закончился. Теперь Лев Сергеевич сам отвернулся и пробуравил второе отверстие на тротуаре, после чего спросил Федора, есть ли у него жена или, может быть, подруга, заставив того выполнить очередное дыхательное упражнение и на ходу разобраться в ситуации, которую он до этого предпочитал оставлять на пороге викиной квартиры.
Вика к тому моменту сдвинула время занятий, и перед Федором открылись все комнаты ее квартиры. В обеих комнатах они пробовали учить язык, но получалось с каждым разом все хуже: начинали урок со спряжения неправильных глаголов, а потом доходили до querer12 и внезапно оказывались без ничего прямо друг у друга в объятиях. Вика царапала его и впивалась, кричала и расшатывала мебель – преподаватель старался быть осторожнее в силу понятных обстоятельств. При этом викиного мужа Федор боялся совсем немного: он был уверен, что женщина, организовавшая измену, все предусмотрела, поэтому ни разу не задавал ей лишних вопросов, а просто вставал с кровати или с пола по истечении полутора часов, спокойно застегивался и желал ей buenas noches13. Но так повторялось уже недели три-четыре-пять, и Федора капельку подмывало прояснить происходящее – он хотел совершенно сдружиться с собственной совестью и, наверное, помочь Вике, раз уж жизнь ее с мужем была слишком горькой и безрадостной.
Лев Сергеевич сказал, что если девушка хорошая, то почему бы с ней и не этого того, даром что она ученица или, как теперь называл ее сам Федор, клиентка. Федор охотно согласился и покинул философа с улыбкой на лице, которая, правда, оказалась легко смывающейся. Про мужа Вики Федор почему-то не упомянул, так что совет Льва Сергеевича можно было утилизировать сразу по выходе из подъезда. Только мусорки там не оказалось, так что Федор понес это мыслезаключение дальше, высасывая из него последние сахарные крупицы беззаботной, неразборчивой и невдумчивой любви.
12.
Был день, когда Федор отменил занятия с Платоном, чтобы сходить сразу в два клуба. Дискуссионный располагался на Станиславского, а ночной – около кинотеатра «Мир», на пересечении проспекта Ленина и Нефтяников. До отъезда из города Федор успел посетить только первый, а во второй не согласился бы пойти, даже если бы его туда позвала любимая девчонка из класса. В клубе «Небо» тусили отморозки вроде Саньки Егорова, или одноклассника Федора Таймаса, носившего в школу пистолет и напрочь пропахшего насваем, а потом переехавшего в какую-то спецшколу, где все это считалось нормой. По понедельникам в классе только и говорили, что про «Небо»: из уст в уста курсировали классические горячие истории, в которых регулярно происходила перемена имен, но не событий. Федор легонечко завидовал героям похождений, однако страх вкупе с интеллектуальным превосходством позволили ему практически безболезненно пережить отсутствие танцев, секса и алкоголя, особой любовью к которым он в итоге так и не воспылал.
Вместо «Неба» Федор тогда ходил в «Демосфена», куда с ним повадились Паша Чадов и еще один их товарищ Женя Крылов. Клуб «Демосфен» располагался в здании некоего совета, седые и усатые члены которого собирались каждую пятницу, дабы обсудить реализованное и запланированное, а также отметить окончание недели – главный праздник практически каждого горожанина. По субботам и вторникам сюда разрешили приходить взыскующим студентам, которым в обмен на возможность встречаться под крылом совета полагалось очищать помещение от бутылок и одноразовых стаканчиков, а также устанавливать виндоусы членам совета и пару раз в месяц присутствовать на организованных ими публичных мероприятиях. Первое время энтузиасты варились в собственном соку, а потом задумали обойти близлежащие школы и пригласить таких же воодушевленных старшеклассников к участию в дискуссиях «на самые разные темы». Федор сам уже не помнил, в честь какого события он забрел однажды на заседание клуба, но ему сразу же понравилось, что здесь, в отличие от школы, никто не прессовал за кочковато-извилистые высказывания, а умные термины и фамилии можно было называть с большой вероятностью быть понятым. Что понравилось Чадову и Крылову, Федор точно не знал, но с ними на заседаниях было даже как-то уютнее: кроме этой троицы, школьников в клубе больше не обнаружилось.
Выпрыгнуть из очередного окна в прошлое Федор решил, после того как насмотрелся фотографий со старинных заседаний – ради любопытства отыскав в сети страницу клуба, он все еще с удивлением обнаружил, что организация до сих пор функционирует, причем по исконному адресу, правда, теперь дискуссии проходили по понедельникам и четвергам. Заскочить в «Небо» Федор тоже задумал заранее и, скорее всего, по дурости: ему показалось смешным устроить контрастно-клубный вечер, который позволит городу за несколько часов раскрыться во всей полноте.
Здание на Станиславского было невероятным с архитектурной точки зрения. Чтобы попасть в кабинет первого этажа, где проходили встречи клуба «Демосфен», нужно было сначала отыскать нужную дверцу на оборотной стороне творения, подняться на второй этаж, пройти по трем коридорам и только потом снова очутиться на первом, в фойе парадного подъезда, закрытого для посетителей из неясных соображений, бытовавших в голове местного завхоза. Одной из традиций клуба было всеми фибрами души ненавидеть маршрут до места встречи, однако теперь Федору даже понравилось идти по салатовым галереям и восхищаться тому, какой живучестью обладают местные трещины на стенах, ржавые пятна на потолке и всякие микроароматы, всплывавшие ровно в тех же местах, где восемь лет назад Федор воротил от них нос и задерживал дыхание. К третьему коридору Федор уже не верил, а твердо знал, что в кабинете собралась старая компания из 5-6 человек, в число которых входили и организаторы клуба Вова с Кешей, и его уважаемые одноклассники, и еще парочка странных ребят, притащивших свои ненормативные интересы в единственное место, где их можно было огласить.
На деле в кабинете 116 оказалось около пятнадцати человек, из которых Федору был знаком только Антон – молчаливый длинноволосый паренек, пожавший ему руку с такой индифферентной физиономией, словно в последний раз они виделись не восемь лет назад, а на прошлой неделе. Некоторое изумление Антон выказал только после того, как Федор спросил у него про Вову и Кешу, которые, оказывается, давным-давно уехали в столицу и передали пост верховного руководителя Андрюхе Шепурнову. Андрюху Федор не знал, и это тоже озадачило Антона, не столько припомнившего, сколько призабывшего в этот момент своего собеседника. «Ну… Он здесь сто лет уже вообще-то», – бросил Антон в завершение диалога и поспешил присоединиться к компании ребят, столпившихся около архаичной меловой доски. Федор оглядел комнату и сперва не заметил следов смены власти: мутный плафон все так же окрашивал атмосферу в желтый, все так же в советско-румынской стенке пылился необъятный Ленин с серыми корешками, все так же деформировало отражение чуть треснутое заляпанное зеркало во весь рост.
Изменился формат, о чем Федор догадался спустя двадцать минут после заявленного начала встречи. Полемисты не присаживались за стол, а Шепурнов, который, судя по всему, уже сто лет был здесь, никоим образом не обозначал своего главенства и не призывал собравшихся угомониться и ознакомиться с темой вечера. Федор вспомнил словосочетание «open space» и попробовал присоединиться к одной из компаний, рассредоточенных по кабинету, но в ее углу очень быстро стало душно, и ему пришлось перейти во второй, третий, а потом и четвертый кружок. С Федором настойчиво не встречались взглядом – его избегали Антон, единственная местная девушка, коротковолосая брюнетка Стеша, и самый говорливый клубист, в котором Федор надумал признать нового председателя Шепурнова. Шепурнов рассказывал о преимуществах солнечной энергии и был весь преисполнен природоохранного пафоса – Федор вспоминал бывших начальников «Демосфена» и восторгался тому, с каким цинизмом Вова и Кеша подходили к обсуждению любых вопросов, поднятых в этих стенах. Шепурнов говорил красиво, и это отталкивало Федора больше всего. Он и сам не любил болтать, и в людях ценил неумение адекватно выразить мысли, не совместимые по своей мощности с ресурсами человеческого языка. В оригинальном клубе грамотеи не засиживались и сбегали, обхватив свои прекрасные головы, зато в смысловое пространство выпархивали идеи, которые ни в сказке, ни пером. В нынешнем клубе стоял восторженный зудеж, а Федор боялся разобраться, завидно ли ему, что ребята не торопятся идти на контакт, или они действительно обсуждают уже не ту ерунду, что раньше.
В какой-то момент Федор расслышал, как пристроившаяся на диванчике троица завела разговор о природе языка – загоревшийся, он присел чуть сбоку, как бы невзначай, и решил дождаться подходящего повода включиться в процесс. Концепт беседы оказался непростым, потому что спустя пару минут самый активный из ребят открыл на телефоне секундомер и предложил каждому за минуту объяснить, язык ли в нас формирует сознание или же как раз наоборот. Маленький и щуплый паренек говорил, что сознание формирует язык, потому что язык, как и ничто на этом свете, не мог бы возникнуть из ничего. Длинноволосый и весь в черном отвечал, будто он выучил три языка, и только они по-настоящему сформировали его сознание. Хранитель времени вздыхал и говорил, что каждый по-своему прав, а истине положено располагаться где-нибудь посередине. На том и планировали разойтись, но Федор решился и закряхтел – на него обратили внимание и после нелепой по своей форме и содержанию просьбы позволили высказаться на тему беседы. Минута пошла, и четвертую ее часть Федор пыхтел, собираясь с мыслями, а потом выдал, что, с другой-то ведь стороны, язык не столько и порождает, сколько убивает сознание, запихивает его в рамки, ограничивает течение идей, хотя… Если подумать, то знание нескольких языков действительно дает возможность вырваться из темницы одного, но подлинную свободу сознания можно обрести, только отказавшись от языков совсем, либо же, выдумав какой-то общий язык…
Таймер запищал. Его владелец хмыкнул и, не дожидаясь федорова поклона, сказал, что в этих фантазиях что-то есть, но жизнь без языка – утопия, а повсеместное взаимопонимание – утопия похлеще первой. Потом парни синхронно подскочили и растворились в клубах невесть откуда померещившегося дыма, а сам Федор, откинувшись на спинку дивана, решил, что философии и дискуссий с него на этот вечер достаточно. Ушел он незаметно, но обратный путь по вонючим коридорам прошагал нарочито громко, за что получил дозу уничижения от завхоза, притаившегося на финише его забега. Федор вздрогнул, приостановился и беззвучно пошевелил губами, после чего швырнулся ко двери и с облегчением вывалился в помрачневшую и посвежевшую окружающую среду.
13.
Между «Небом» и «Демосфеном» было 2,8 км, и до отъезда Федор никогда бы не додумался преодолеть это расстояние пешком. Когда его семья переехала с Краматорской на Московскую, самым разумным решением виделось перевести Федора в новую школу, потому что пять остановок на трамвае – это просто немыслимое количество для одной из тех экзотических культур, где набор числительных состоял из лексем «один», «два», «три» и «много». Однако то ли из-за учителей, то ли из-за нежелания родителей выдергивать мальчика из обжитого болота Федор остался в своей первой и единственной школе, куда его каждое утро отвозили на машине и класса до восьмого на ней же забирали обратно. Когда Федор в этой же самой школе впервые познакомился с понятиями «метр» и «километр», он в этой же самой машине спросил у отца, откуда докуда в городе можно было насчитать километр. Отец прищурился, произвел вычисления и объяснил, что километр – это примерно как от площади Шевченко до Комсомольской. Получается, что от Шевченко до «Демосфена» и от «Неба» до Комсы тоже было где-то по столько же.
Для постстоличного Федора такая прогулка была обычным делом. При этом он прекрасно понимал, отчего горожане так недолюбливали пешие туры по родной земле: смотреть по сторонам было невесело, а в некоторых районах и небезопасно. На всем пути Федора сопровождали надоедливая мошкара, невеселые запахи и карагачи, в некоторых местах к ним присоединялись беспризорные дети и расшатанные взрослые, на площадях и около супермаркетов с колонок слушала матерную долбежку визгливая молодежь. Около парка Машиностроителей кому-то разбили голову – столпившиеся у лавочки мужики орали, а на асфальте блестели осколки то ли пивной бутылки, то ли черепной коробки пострадавшего. Проходившая мимо женщина завопила, что вызовет полицию, если они немедленно не прекратят безобразие, в это же мгновение откуда-то раскатисто залаяла собака, и Федор поспешил закупорить слуховые каналы наушниками и продолжил путь с песней, отметив вскоре, что к нему вернулась старая привычка поминутно оглядываться, дабы не пропустить нападение с тыла. Под Кавинского городские пейзажи заиграли новыми красками, но себя Федор так и не уговорил притвориться неуязвимым нео-нуарным боевиком, который войдет в клуб и научит распетушившийся молодняк уму разуму.
Так и не произошло: у «Неба», как и на всех слабо освещенных отрезках пути, Федор скинул наушники и обострил чувство тревоги, неожиданно выловив из глубин сознания самые колкие воспоминания, связанные с уличными боями юности, которые в основной массе успешно не состоялись по причине его малодушия. Однако на входе в клуб курили и вполне себе добродушно смеялись не сильно бритые пацаны, выряженные в спортивное, но не тусклое, с фасада мигала неоном свежая сиреневая вывеска без намеков на агрессию и боль, а на парковке выстроились не только тонированные девятки, но и всякие цветные короллы да оптимы, одарившие Федора надеждой, что жизнь в городе все-таки поднастроилась.
Грустнее стало уже внутри, когда Федор впервые за сутки попробовал на вкус течение времени. Создалось ощущение, что машины у клуба принадлежали обитателям близлежащих домов, а в самом «Небе» преимущественно собрались их дети, тайком повылазившие из окон, после того как якобы доделали домашку и отправились спать. Впрочем, по клубным меркам время еще было детское, поэтому Федор решил пристроиться за барной стойкой и подождать, пока в городе не объявится мафия. Ожидание было окрашено во все цвета блейзера, который Федор никогда не употреблял на тусовках пришкольного формата. Поесть по пути в «Небо» он не сообразил и теперь довольствовался фисташками, половину из которых было просто невозможно размуровать. Федору предложили кальян, но он решил, что выпивать и дымить в одиночку будет глупо, да к тому же почувствовал, как напиток из обошедшего стороной прошлого планомерно заволакивал подтаявший рассудок. Больше всего нервировал местный звукач, которому не сообщили о том, что запуск готовых плейлистов из кусочков трендовой жвачки максимально плохо соответствует стандартам небесного диджеинга. Некоторое время Федор стеснялся, но потом все-таки вернул в голову наушники и продолжил пить и вертеть ею, еще сильнее отрываясь от действительности.
Der kostenlose Auszug ist beendet.