Buch lesen: "Георгий Гапон. Вымысел и правда"

Schriftart:

Его знали Николай II, Плеханов, Ленин, Азеф, Жорес, Клемансо…

В истории личности священника Георгия Гапона, шедшего 9 января 1905 года во главе десятков тысяч петербургских рабочих к царю в Зимний дворец, а 28 марта 1906 года повешенного по обвинению в предательстве этими же рабочими на даче в Озерках под Петербургом, много неясных, загадочных, а порою и темных страниц, пока еще не получивших, на наш взгляд, убедительного толкования в литературе. Последнее объясняется прежде всего тем, что многие годы эта страница нашей истории освещалась по весьма примитивному и очень удобному шаблону: поп Гапон – агент царской охранки, а потому и представляет из себя обыкновенного провокатора. И все, что не укладывалось в эти рамки, не могло получать выхода на страницы печати и научных исследований. Сегодня имеются сдвиги в освещении этой темы, в печати появляются статьи, авторы которых с различных политических позиций касаются событий 9 января, роли Гапона в рабочем движении тех лет¹. Однако цельных работ о жизни и деятельности Гапона нет, и думается, что и по сей день в данном конкретном вопросе нашей истории мы не далеко ушли от прошлых оценок, базируя их в основном на материалах российского охранного отделения и партии эсеров, то есть тех организаций, которые как раз и не были заинтересованы в объективном освещении всех фактов, связанных как с самим Гапоном, так и вокруг него.

Деятельности Гапона порой придают какой-то детективный характер, что не соответствует действительности. Отсутствие в таком случае объективности в изложении позволяет замалчивать неприятные факты и моменты из истории политических организаций и структур власти старой России, заменять «одну» правду «другой». И в итоге мы по-прежнему остаемся в неведении того, почему имя Гапона более года будоражило Россию и Европу. Мы не знаем, был ли он на самом деле предателем или искренне находился на стороне рабочих 9 января 1905 года, честный ли он человек или просто авантюрист, который лишь по стечению обстоятельств стал калифом на час.

Обращаясь к нашему прошлому начала века, мы должны делать это не ради праздного любопытства или освещения очередного «белого пятна», как это сейчас стало модно квалифицировать, а с целью восстановления истинного хода событий того далекого времени. Для более полного, а главное – точного, их воспроизведения на основе уже имеющихся в нашем распоряжении фактов, материалов, оценок. А они позволяют дать более полную характеристику деятельности Гапона и его личности, более всестороннюю, чем это было сделано ранее. Ведь Гапона одноцветно, как прежде, «не нарисуешь». До 9 января 1905 года, в эмиграции, в последние месяцы жизни – вот «три» Гапона, в каждом из которых что-то «свое», и в то же время во всех «трех» есть что-то «общее». И здесь, вероятно, будет полезно глубже и аналитичнее «использовать» тот круг лиц, с которыми встречался Гапон, которые знали его и позднее писали о нем.

В самом деле, ведь Гапон был известен членам Святейшего Синода России, включая всесильного Победоносцева, многим министрам Николая II и приближенным к нему лицам, руководителям царской охранки за границей и в стране.

С Гапоном были знакомы видные российские революционеры – представители различных социалистических течений – Ленин, Плеханов, Мартов, Троцкий, Луначарский, Дан, Гоц, Засулич, Азеф, Савинков, Чернов, Дейч, Брешко-Брешковская, Аксельрод…

Его знали Максим Горький, матрос-потемкинец Матюшенко, художник Верещагин, князь-анархист Хилков…

За границей Гапона принимали видные политические деятели, мастера культуры, представители науки – Жорес, Клемансо, Анатоль Франс, Мирбо, Надар, Бертло…

Все они, конечно, по-разному оценивали взгляды и деятельность Гапона, давали ему взаимоисключающие характеристики. Вместе с тем многие из них видели в нем своего рода индивидуальность, определенный типаж, который обладал своим, если можно так сказать, внутренним жестом, имел присущие только ему манеры и речь, что в целом и определяло особую логику поведения Гапона в ходе связанных с его именем событий.

Возможно, кому-то может показаться, что стоит ли сегодня заниматься личностью Гапона, ведь это давно прошедшее время, или, как говорят, «плюсквамперфект». К тому же многие философы не раз напоминали нам (например, Г. Спенсер), что «никакой век не в состоянии написать своей собственной истории»². Нам представляется, что нет необходимости возражать против этих известных истин. Более того, с ними хотелось бы выразить согласие.

Однако в то же время необходимо и сказать, что историю, тем не менее, надо начинать писать сегодня, восстанавливая с этой целью ее отдельные не до конца ясные страницы, не выбрасывая из них никаких имен и воздавая каждой личности должное. Сказанное имеет прямое отношение и к Гапону, личность которого оказалась навсегда связанной с событиями начала первой революции в России. И освещать его роль в них надо с позиций правды, а не конъюнктуры. Думается, что замечательно выразился на этот счет Константин Симонов. «Надо, чтобы история была в нашем сознании действительно историей, – писал он. – Нельзя выковыривать из нее только изюминки, как пятилетний ребенок из булки»³.

Именно с таких и только с таких позиций автор и делает попытку ответить на вопросы относительно личности Георгия Гапона и показать его роль в событиях начала первой российской революции в предлагаемой читателям книге.

Глава первая. Второй Зубатов?

За два дня до шествия рабочих к Зимнему дворцу, то есть 7 января 1905 года, петербургская газета «Новости» поместила беседу своего сотрудника с Гапоном. Так Россия впервые узнала его биографию. С тех пор ее излагали на страницах многих газет, журналов и книг. И как водится, в случае когда речь идет о личности, о которой нельзя сказать однозначно, по-разному трактовались отдельные факты из жизни Гапона. Скажем, уже после его насильственной смерти появились высказывания, в которых доказывалось, что по своему происхождению он был евреем¹. Видимо, в российской действительности все более давали себя знать такие факторы, как расширение деятельности черносотенного «Союза русского народа», поражение декабрьского восстания в Москве, первые еврейские погромы. Словом, Россия вползала в полосу махровой реакции.

Но это еще было впереди. А пока же из всей той суммы сведений, которыми мы располагаем на сегодняшний день, вырисовывается следующая картина о происхождении и первых годах жизни нашего героя.

Георгий Аполлонович Гапон² – уроженец Полтавской губернии, села Беляки, что раскинулось по обеим берегам Воркслы Кобелякского уезда, – родился в 1871 году; оттуда же были родом и его родители – казак-отец и крестьянка-мать, которые не были богатыми, но и не относились к беднякам.

Отец его образования не имел, начальные знания получил от местного пономаря. Он был, судя по словам Гапона, честным, добрым и отзывчивым человеком, хорошо знал людей и крестьянскую жизнь, среди сельчан пользовался большим уважением, о чем красноречиво говорит тот факт, что в течение 35 лет подряд его выбирали волостным писарем.

Мать Гапона также не имела никакого образования, читать научилась у своего отца – глубоко верующего человека, была очень набожной женщиной и много времени проводила за чтением религиозных книг. Она знала много народных песен, хорошо пела их.

Таким образом, с детства Гапон воспитывался в крестьянской семье, по мере своих сил помогал по хозяйству, видел многие несправедливости жизни, слышал о них от своего отца, через мать и деда активно приобщался к религии. Словом, здесь, в семье, начиналось формирование взглядов Гапона, его жизненных убеждений: трудолюбие и религия, с одной стороны, и несправедливости и тяготы жизни – с другой. Потом это все будет сопутствовать Гапону на его пути, заставляя искать выход из складывающихся обстоятельств.

Семи лет он пошел в сельскую начальную школу, учился хорошо, и местный священник рекомендовал родителям продолжить образование ребенка. В дальнейшем, будучи за границей, Гапон в своей автобиографии напишет, что выбор для него карьеры духовного лица определялся двумя обстоятельствами: материальным обеспечением и возможностью не только самому попасть «на небо», но и помочь в этом своим близким. Думается, что решающим в этом вопросе для крестьянской семьи был прежде всего материальный фактор. К тому же и поддержка местного священника, обратившего свое внимание на смышленого мальчика, была обеспечена: церковь всегда проявляла заботу о подготовке кадров священнослужителей, опекала и поддерживала тех молодых людей, особенно проявлявших способности в учебе, которые готовы были посвятить себя служению Богу. Другими словами, перед Гапоном была в это время только одна, причем во многом гарантированная, дорога к продолжению образования – это духовная семинария в Полтаве, куда было решено его и отправить.

Поскольку он хорошо сдал вступительные экзамены, то был принят во второй класс. Судя по автобиографии Гапона³, в Полтаву он был послан не сразу после окончания учебы в начальной школе, а его пребывание в духовном училище затянулось на целый ряд лет. Так, Гапон, рассказывая о своей жизни, пишет, что в последнем классе училища ему было 15 лет⁴. В свою очередь, один из воспитателей семинарии, Иван Михайлович Трегубов, вспоминал впоследствии, что в конце 80-х годов он имел среди своих учеников и Георгия Гапона, которого знал 15-17-летним юношей⁵. А вот указ Святейшего Синода России от 30 июля, относящийся к 1898/1899 учебному году в духовной академии в Петербурге, называет датой окончания Георгием Гапоном полтавской семинарии 1893 год⁶.

В чем тут дело? Почему учеба Гапона в Полтаве продолжалась столько лет?

Гапон вспоминал, что в своей крестьянской одежде, со своими «мужицкими манерами» он нелегко входил в коллектив учащихся семинарии, состоящий в основном из детей священнослужителей и дьяконов. Словом, уроки социального неравенства продолжались, но с той лишь разницей, что теперь Гапону приходилось испытывать их на себе. Естественно, что Гапон платил своим обидчикам, как он пишет, «их же монетой»⁷.

Учился он хорошо, много общался с преподавателями-толстовцами И.Б. Фейерманом и И.М. Трегубовым, порою высказывал свои взгляды как по религиозным, так и общежитейским вопросам, порицая лицемерие и ханжество, царившие в действительной жизни несправедливости. Иван Михайлович Трегубов так вспоминает о своем ученике тех лет: «Это был юноша умный, серьезный, вдумчивый, хотя очень живой. Он всегда был одним из первых учеников, отличался исполнительностью и большою любознательностью. Он читал очень много и интересовался всякими вопросами. Я давал ему разные книги, которые имелись в училищной библиотеке, и, между прочим, запрещенные сочинения Льва Толстого, ходившие тогда в рукописях…»⁸

Разумеется, взгляды Гапона, его высказывания не оставались тайной для семинарского начальства. Гапону пригрозили лишением правительственной стипендии, но в ответ он заявил, что сам отказывается от ее получения. Надо полагать, что все это в какой-то момент закончилось для него плачевно. Во всяком случае, В.Г. Короленко в своей статье «9 января 1905 года», говоря об этом периоде учебы Гапона в Полтаве, писал: «Страстная, импульсивная натура и склонность к шероховатой несдержанной правдивости создавали ему много затруднений, и он был исключен»⁹. Видимо, это произошло на последнем курсе семинарии. Оказавшись «свободным», Гапон, чтобы содержать себя, стал давать уроки в домах богатых людей, местного духовенства. При этом он близко знакомился с их жизнью, взглядами, наблюдая одновременно нищету и болезни среди простых людей, давящий на них гнет постоянных забот. В итоге, как напишет потом сам Гапон, он «все яснее видел противоречие между евангельским учением и обрядностями и догматами церкви»¹⁰. Очевидно, все это вызвало у него душевный кризис и надлом, который он тяжело пережил: долго болел – сначала тифом, потом, как пишет Гапон, «воспалением мозга».

Во время болезни к нему приезжал отец, который, конечно же, разговаривал с сыном и, безусловно, дал ему какие-то житейские советы. Не исключено, что в это же время к судьбе Гапона проявил внимание и полтавский епископ Иларион, знавший, естественно, как о нем, так и о его «деле». В.Г. Короленко высказывает следующее предположение о развитии событий вокруг Гапона после исключения последнего из семинарии: «Но затем, по-видимому, он пережил столь же порывистые приступы смирения, которые привлекли к нему благосклонное покровительство покойного полтавского епископа Илариона (епископ скончался в январе 1904 года, а Короленко писал это в январе 1905 года. – Прим. авт.). Он был опять принят в семинарию…»¹¹

Надо сказать, что хотя Гапон довольно успешно закончил в 1893 году Полтавское духовное училище, однако последний год учебы он, по его словам, все более задумывался над тем, сможет ли быть священником. Возможно, поэтому он менее прилежно стал относиться к занятиям в семинарии и, наоборот, больше времени уделять посещению бедняков и больных. Разумеется, это сказывалось на его успеваемости, равно как и на отношении к нему со стороны начальства семинарии. И когда подошло время выпуска из семинарии, в отношении Георгия Гапона вновь разразился скандал.

Все началось как-то неожиданно. Надо полагать, что частые отсутствия Гапона на занятиях последнего года обучения в семинарии не позволили ему достаточно хорошо подготовиться по одному из основных предметов – догматическому и нравственному богословию. Зная, что он не имеет никакой надежды получить на экзамене хорошую отметку по этому предмету, Гапон пришел к преподавателю В. Щеглову и стал настаивать на том, чтобы тот оценил его знания по данному материалу на четверку. Этот инцидент был в дальнейшем зарегистрирован в журнале учебного комитета при Святейшем Синоде России за № 249 от 14 июля 1898 года при поступлении Гапона в духовную академию в Петербурге; в нем концентрировалась вся предшествующая анкетная информация об абитуренте¹².

О чем же в ней говорилось? Из нее следовало, что Гапон не думал продолжать дальше свое образование в области богословия, что он предполагал поступать в университет, ибо хотел лечить людей, что для этого ему было нужно закончить семинарию с дипломом первой степени. Ради этого он «позволил себе грубую выходку» по отношению к преподавателю полтавской семинарии В. Щеглову, говорилось в материалах учебного комитета о Гапоне, угрожая последнему в противном случае погубить и себя, и его. Шантаж, видимо, не возымел действия, и Гапон в день экзамена по догматическому и нравственному богословию направляет ректору духовной семинарии письмо, извещая последнего о том, что по причине расстройства физических и душевных сил он не может экзаменоваться по данному предмету.

Такова история еще одного срыва Гапона, которая закончилась для него весьма прискорбно: специальным постановлением педагогического собрания правления Полтавской семинарии от 9 (22) июня 1893 года за этот поступок «звания студента семинарии священник Гапон не удостоен»¹³. В итоге он оказался окончившим курс обучения с дипломом второй степени и со сниженной оценкой по поведению, а его поступки дали повод руководству семинарии считать Гапона не имеющим расположения к духовному званию.

Здесь мы позволим себе несколько отвлечься в сторону. Читатель, возможно, обратил внимание, что мы стараемся скрупулезно указывать точную дату тех или иных событий, связанных с Гапоном и вокруг него. Мы будем делать это и впредь, рассказывая о его жизни и деятельности строго хронологически, буквально, когда это будет возможно, по месяцам и дням, поскольку такой подход, как нам кажется, позволит более четко и ясно показать причины и следствия, отделяя их друг от друга, равно как отделяя вымысел от правды и правду от вымысла. Только таким образом можно показать действительное место Гапона в тех событиях начала XX века, с которыми его навсегда связала История.

Итак, летом 1893 года Георгий Гапон был выпущен из стен Полтавского духовного училища. Сан священника его пока не ожидал, прихода ему также никто не предлагал. Надо было как-то устраиваться в жизни. В Полтаву к Гапону снова приехал отец, чтобы, видимо, и остудить угловатый и резковатый характер сына и приободрить его. Гапон стал опять давать уроки, некоторое время служил земским статистиком в Полтавской губернии. Последнее дало ему возможность близко познакомиться с разными сторонами жизни крестьян. Цифровые данные, которые он собирал по губернии, наглядно свидетельствовали о бедственном положении сельских труженников. Кругозор Гапона расширялся, он читал попадавшую ему в руки запрещенную литературу, до него доходили сведения о революционерах, которые, как он впоследствии вспоминал, «все свои способности, все благосостояние и даже жизнь отдавали на служение народу», и я уважал это просвещенное и самоотверженное меньшинство¹⁴.

И здесь в жизни молодого Гапона вновь происходит поворот. Давая уроки в доме одного состоятельного горожанина, Гапон через свою подопечную знакомится с ее подругой, дочерью полтавского купца. Молодые люди подружились, высказывали взаимное желание служить народу, строили планы на будущее. Под ее влиянием Гапон согласился с тем, что помогать ближним лучше в рясе священника, нежели в мундире чиновника. И они договорились о том, что поженятся, а Гапон всерьез будет думать о карьере священнослужителя. Все это происходило через год после выпуска из стен духовной семинарии, то есть в 1894 году¹⁵.

Однако осуществить задуманное молодым оказалось нелегко: родители невесты, особенно ее мать, воспротивились этому браку. Понять их «купеческий» отказ было можно: ведь, кроме внешности, у жениха чего-либо особенного за душой не было, капиталов каких-либо не предвиделось. Надо отдать должное невесте – она решительно воспротивилась мнению родителей и заявила им, что от своего выбора не отступится. Как бы дальше решилось это дело, сказать трудно, если бы на сцену вновь не выступил епископ Иларион.

Гапону пришлось обращаться за помощью к своему благодетелю, рассказав ему как о своих сердечных делах, так и о своем желании стать священником и получить приход, по возможности на родине. И здесь мы наблюдаем, как Гапон под воздействием жизненных обстоятельств начинает успешно осваивать «науку» лавирования ради достижения поставленной перед собой цели. Он уже умеет убеждать собеседника, привлекать его на свою сторону, находить веские аргументы для обоснования своей точки зрения. Во всяком случае, епископ Иларион говорил с матерью невесты и убедил ее дать согласие на брак своей дочери с Гапоном, которому он, Иларион, обещал свое покровительство. Молодые поженились, а спустя год Гапон, который с помощью епископа сначала побыл некоторое время дьячком, затем, как он вспоминает, «один день дьяконом», был рукоположен в священники¹⁶. Это произошло приблизительно в 1895 году.

Итак, епископ Иларион сдержал свое слово. Более того, он нашел место в Полтаве; Гапон стал священником кладбищенской церкви. Душевное отношение к людям, особенно бедным, нестандартное несение службы, отсутствие какой-либо алчности и, конечно, внешние данные нового церковнослужителя делали свое дело: кладбищенская церковь хотя и не имела своего прихода, но молящихся с каждым разом приходило в нее все больше, и церковь уже не могла вместить всех.

Авторитет Гапона среди окрестного населения рос, а это, в свою очередь, порождало и зависть к нему со стороны других священников, которые хотя и имели приходы, но теряли часть верующих, предпочитавших обращаться со своими просьбами к новому батюшке. Естественно, что Гапону, хотя архиерей, епископ Иларион, и благоволил к нему, приходилось вступать в конфликты как со своими коллегами, так и с церковным начальством – духовной консисторией, не раз штрафовавшей его за выполнение просьб верующих из приходов других священников.

Будучи священником в Полтаве, Гапон уже начинает четко отрабатывать линию поведения в отношении людей. «Свою жизнь и поступки, – писал он позднее, – я старался согласовать с тем, что я говорил в своих проповедях; на свое призвание я смотрел не как на способ наживаться и довольствовался тем, что мне давали, и этого одного, не говоря о других причинах, было достаточно, чтобы привлечь ко мне народ»¹⁷.

Надо сказать, что в качестве священнослужителя Гапон придерживался этих принципов всегда. И в этом смысле епископ Иларион не ошибся в нем: Гапон умел привлекать к себе верующих, умел зажигать их, и они вручали ему свои души, верили ему, любили его.

Прошло два года, как Гапон служил священником. Ему нравилось положение духовного наставника людей, и он все больше входил во вкус своей новой должности. У него уже было двое детей – дочь Мария и сын Алексей. Но судьба вновь устраивает испытание Гапону. После рождения мальчика жена Гапона очень серьезно заболела, ее силы стали таять, жизнь в ней угасала. В начале 1898 года она умерла.

Состояние крайне возбудимого Гапона в это время было чрезвычайно угнетенное. Сначала он даже думал переменить место, уйти в монахи. Поддерживало его, видимо, одно. Читатель, конечно, помнит, что у него с женой еще до свадьбы была договоренность о духовной карьере. И Гапон стал задумываться о духовной академии в Петербурге. Однако для этого у него было очень серьезное препятствие: мешал полученный им документ об окончании полтавской семинарии. Содержащаяся в дипломе Гапона отметка о его поведении практически закрывала ему дорогу в академию. К тому же нельзя было не принимать в расчет и то обстоятельство, что начальство семинарии подвергло вообще сомнению возможность для Гапона быть священником.

Словом, трудности у него были большие, и он вновь обратился за советом к архиерею Илариону, который обещал помочь ему в этом деле. В Петербург в учебный комитет при Святейшем Синоде на Гапона были посланы уже известные нам отчасти документы из полтавской духовной семинарии, его оценки за время обучения в ней и ходатайство Илариона. Последнее было послано через всесильного обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, который бывал в Полтаве и знал архиерея Илариона. Одновременно Гапон заручился и протекцией одной дамы, очень богатой полтавской помещицы, которая рекомендовала его В.К. Саблеру, бывшему тогда товарищем обер-прокурора, то есть ближайшим помощником опять-таки того же Победоносцева. Безусловно, эта поддержка Гапону имела для него такое же решающее значение, как и ходатайство архиерея Илариона.

Итак, летом 1898 года Гапон тронулся в Петербург. Ехал он через Москву, в которой ненадолго остановился, побывал в Свято-Троицкой Сергиевой лавре, осмотрел первопрестольную и в июле приехал в столицу, остановившись на Адмиралтейской набережной в собственном доме полтавской помещицы, давшей ему рекомендательное письмо к Саблеру. По прибытии в Петербург Гапон нанес ряд важных для его дальнейшей карьеры визитов: прежде всего он посетил Саблера, который посоветовал Гапону для решения своих вопросов встретиться с председателем учебного комитета отцом П.А. Смирновым, являвшимся одновременно настоятелем Исаакиевского собора, а затем побывать на приеме у Победоносцева. Гапон скрупулезно следовал советам Саблера. Он виделся в Синоде со Смирновым, был на приеме в Царском Селе у Победоносцева, который уже знал о Гапоне от епископа Илариона. Победоносцев также сказал Гапону, чтобы он посетил отца Смирнова на дому в Царском Селе и передал тому его желание видеть в Синоде благоприятный отзыв о Гапоне. Смирнов, в свою очередь, посоветовал побывать у председателя Синода митрополита Палладия, что и было сделано Гапоном.

Итогом всех этих хождений Гапона по церковным инстанциям было решение о допуске его к экзаменам для поступления в духовную академию. Рекомендации влиятельных духовных и гражданских лиц сделали свое дело. В журнале учебного комитета от 14 июля 1898 года за № 249 о характеристике Илариона в отношении Гапона говорилось следующее: «Преосвященный Иларион дал отзыв как о пастыре искренно-благоговейном, ревностном в проповеди слова Божия, назидательном и учительном на внебогослужебных собеседованиях, собиравших к нему множество слушателей, хотя церковь его и бесприходна»¹⁸. Наверное, лучшего ходатайства за Гапона трудно и представить. Ведь в нем выражалось главное, за что церковь прежде всего и ценит своих людей: большое доверие верующих к конкретному священнослужителю. И через пару недель, 30 июля, Святейший Синод издал указ, в котором говорилось: «По ходатайству преосвященного полтавского о разрешении вдовому священнику Полтавской епархии Георгию Гапону, окончившему в 1893 году курс в полтавской семинарии по 2 разряду, держать приемные испытания в академию, приказали: во внимание к одобрительному отзыву преосвященного Илариона о служебной деятельности вдового священника кладбищенской Всехсвятской г. Полтавы церкви Георгия Гапона, а также имея в виду, что священник Гапон в выпускном свидетельстве имеет по успехам и поведению баллы, установленные для студента семинарии, разрешить правлению СПБ. Д. Академии допустить священника Гапона к приемным испытаниям для поступления в число студентов 1-го курса»¹⁹.

В связи с «учебным» делом Гапона обратим внимание на один момент. Его прошение о поступлении в духовную академию рассматривалось учебным комитетом при Святейшем Синоде раньше, чем оно было заслушано самим Синодом. По сути дела, в комитете уже были подготовлены все необходимые материалы для положительного решения Синодом вопроса о Гапоне. Здесь, безусловно, сыграли свою роль высоко положительные рекомендации Гапона как священнослужителя. Вместе с тем и хождение самого Гапона по лестницам церковной иерархии, резко отрицательно обрисованное им в автобиографии, стало для него тем не менее весьма полезным, поскольку он приобрел очень весомые связи с верхами церкви. А устанавливать эти связи, производить впечатление на собеседников Гапон умел.

Итак, допущенный к экзаменам Гапон сдал их, как он писал в автобиографии, «блестяще». Получив персональную стипендию, он стал студентом, поселился в здании академии и приступил к занятиям. Он полагал, что в стенах академии найдет ответ о смысле жизни, сможет свободно, не стесняемый никакими предрассудками, искать истину, словом, приобрести то, что помогло бы ему служить правде и народу. Однако его ждало очень скорое разочарование. Гапон видел, что большинство студентов мало интересуются религиозными и нравственными истинами, учение носило формальный и схоластический характер, изучался не дух, а буква Священного Писания, многие преподаватели не соответствовали своему назначению.

Гапон старался серьезно относиться к тем сочинениям, которые иногда задавались студентам и которые интересовали академическое начальство. Однако уже по поводу первой его работы Гапону было сказано, что он должен не рассуждать относительно Евангелия, а лишь учить мысли Святых отцов. Когда же Гапон в другом сочинении попытался затронуть вопрос о положении рабочего класса и о необходимости общения между церковью и народом, то эта тема вообще была забракована, а ее автору сделали еще большее внушение – пригрозили исключением из академии²⁰.

Как-то петербургский архиерей Вениамин, слышавший от преосвященного Илариона о Гапоне, пригласил последнего на проповедь для рабочих в целях повышения их нравственности. Вероятно, это был для Гапона первый непосредственный контакт с большой массой фабричных людей, заполнивших церковь и слушавших священника, говорившего им о заповедях и Страшном суде. По их угрюмым лицам, на которых лежала печаль страданий, Гапон чувствовал, что их не удовлетворяет проповедь, что они нуждаются в поддержке. Поэтому на следующем таком же собрании Гапон высказал мнение, что предварительным условием нравственного и религиозного воспитания рабочих является улучшение экономических условий их жизни, а для этого необходима организация фабричных для взаимной поддержки и действий. Однако, выступая перед рабочими, Гапон сознавал, что не смог указать пути к действительному улучшению их судьбы.

И он снова впадает в отчаяние от того, что ничем не может помочь народу, который призван наставлять. Угнетает Гапона, видимо, также и то, что духовная академия, куда он так стремился попасть, не оправдывает его надежд. Гапон перестает участвовать в миссионерской деятельности, начинает задумываться о монашестве, у него снова нарастает душевный надлом, который сказывается на его здоровье. Гапон заболевает, его болезнь удостоверяется врачом академии Д. Пахомовым²¹. В результате он не сдает своевременно положенных сочинений и экзаменов. Его оставляют на повторительный курс. А сам он получает отпуск и с помощью своих друзей, а также при поддержке академии уезжает для поправки здоровья в Крым.

В Крыму он сначала останавливается в предместье Ялты, часто бывает в городе, где наблюдает резкие контрасты между богатством и бессмысленной роскошью, с одной стороны, и вопиющей бедностью и запустением – с другой. Гапон познакомился здесь с епископом таврическим Николаем, который предложил ему жить в Балаклавском Георгиевском монастыре. Гапон посещал Балаклаву и везде видел, по его словам, роскошь и нищету, а соседние монастыри, в которых он побывал, характеризовал как «питомники порока и рассадники народного суеверия»²².

Однако свежий воздух, близость моря, встречи с интересными людьми делали свое дело. Гапон постепенно восстанавливает свое здоровье и душевное равновесие, он уже не думает об уходе в монастырь, а, наоборот, желает вернуться в мир. Большое влияние на него оказали беседы с художником В. Верещагиным, призывавшим Гапона, как и некоторые другие его новые знакомые из числа интеллигенции, снять рясу и употребить свою энергию на более полезную работу, которой очень много в этом мире. Современники так рисуют портрет Георгия Гапона тех лет: «На вид о. Георгий имел в то время лет около тридцати. Среднего роста, стройный, ловкий, о. Георгий обладал недюжинной физической силой. Черты его очень смуглого лица, окаймленного густыми, волнистыми волосами и бородой цвета воронова крыла, были правильны и красивы. Особенно хороши были на этом лице черные мягкие глаза, с прекрасным разрезом и густыми совершенно черными ресницами. Обладая недурным голосом, о. Георгий охотно и помногу пел и чаще всего – песни на слова Шевченко, которого он очень любил читать вслух. Темперамент о. Георгия был типичный малорусский: впечатлительный, особенно к красотам природы, мягкий, нежный и в то же время пылкий, решительный, увлекающийся и гордый. Он был очень податлив на ласку, но задевать свое достоинство, самолюбие не позволял никому, невзирая на ранги»²³.