Buch lesen: "Угловы. Семья врачей. Век Добра и Любви", Seite 11

Прожила я у них год, а потом, после зимней сессии, когда я сдала экзамены и получила студенческий билет, мне пообещали общежитие, и к весне я получила место в комнате и переехала туда. При поступлении в институт я сдавала экзамены по физике, химии, русскому языку и литературе. Нужно было набрать 20 баллов. По физике и химии я получила четверки, а по остальным – пятерки. Сочинение я писала на вольную тему о Маяковском. Я любила Маяковского и много стихов его знала наизусть – цитировала и даже точно расставляла знаки препинания: тире, многоточие – стихи расставляла лесенкой, как было у него. Я, конечно, получила пятерку, и у меня вышло 18 баллов. Баллы проходные, но учитывая, что принимали в первую очередь молдаван из сел и деревень с 14–16 баллами, то нам, остальным, нужно было набирать 20 баллов.

Я была зачислена кандидатом в студенты на полгода, до следующей сессии. На первом занятии по анатомии нам внесли в анатомическую комнату труп мужчины. От него исходил резкий запах формалина, разъедавший глаза до слезотечения. Труп положили на длинный анатомический стол для работы над препарированием. От одного вида трупа и слезотечения от формалина многие попадали в обморок. Я приказывала себе: «Держись, это все необходимо выдержать для учебы, для знания анатомии». Оставшиеся учиться в институте (трое ушли из нашей группы) быстро привыкли, и иногда в этой анатомичке приходилось есть завернутые в бумагу бутерброды – так изменилось наше психическое состояние.

На первом курсе мы изучали латинский язык, который я очень любила. Преподаватели – Виктор Петрович Еремеев и Евгений Васильевич Смирнов – в перерыве разговаривали между собой на латинском языке, и я с завистью прислушивалась к их красивому произношению.

У меня по латыни были всегда пятерки, и я не понимала других, получавших часто двойки. Перед лекциями Виктор Петрович зачитывал длинный список должников (двоечников), и этот список каждый раз доходил до 200 и более человек. Я любила записывать мудрые латинские поговорки, как, например, sapienti sat (умному достаточно), sic transit gloria mundi (так проходит слава мира), mea a mecum porte (все мое при мне), tempora mutantur et nos mutanur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними).

После сдачи экзаменов в зимнюю сессию я была зачислена в студенты медицинского института и получила студенческий билет.

С Владимиром я продолжала встречаться. После экзаменов я приехала домой на каникулы, и мы с ним расписались в ЗАГСе города Енакиево. Это небольшой шахтерский городок, всегда окутанный дымом и пылью с терриконов так, что издали его не видать.

На втором курсе института мне предложили тему научной работы на кафедре нормальной анатомии. Название было такое: «Внутриорганная архитектоника артерий сердца». Суть работы заключалась в том, что нужно было на материале плода человека (аборты, выкидыши), найти анастомозы сосудов сердца, соединяющие левую половину с правой через левую и правую венечные артерии. Для этого вынималось сердце плода, помещалось в чашку Петри и протравливалось определенной консистенцией кислоты (не помню какой). В аорту перед этим вводился шприцем застывающий окрашенный раствор, который быстро распределялся по всем сосудам сердца. Затем раствор затвердевал, и когда мышечное покрытие под влиянием кислоты растворялось, то в чашке оставался застывший сосудистый остов, на котором видно было, где имеются анастомозы между правой и левой венечными артериями сердца.

Я ездила по многим анатомическим отделениям больниц и доставала материал по предварительной согласованности. На студенческой конференции я сделала научный доклад, соответствующий серьезному разделу науки. В выводах получилось, что анастомозы сосудов сердца появляются на трех с половиной месячном развитии плода человека. Я получила денежную премию, на которую купила себе платье из натурального шелка, черное в белый горох.

Заведующая кафедрой, Валентина Ивановна, предложила мне продолжать работать у них на кафедре в студенческом кружке, чтобы после окончания института поступить в аспирантуру. Я отказалась.

Анатомия человека мне нравилась лишь для того, чтобы получить необходимые знания, но работать с мертвым материалом всю жизнь я не хотела. Я мечтала работать с живыми людьми, чтобы лечить их. К тому же вскоре, к третьему курсу, я родила сына Володю в 2 часа ночи 1 мая. Муж приехал помочь мне сдать экзамены в летнюю сессию. Он снял домик на окраине города Кишинева, ухаживал за сыном, гулял с ним, ходил за продуктами (его пропускали без очереди). Стояла теплая погода, солнце светило ежедневно, воздух был наполнен запахами цветущих вишен, яблок, каштанов, а я сидела и готовилась к экзаменам. Сессию я сдала на хорошо и отлично. Думала взять на год академический отпуск, но, когда приехала домой, свекровь согласилась взять к себе ребенка, чтобы я продолжала учиться. Мама моя работала в школе, ей еще далеко было до пенсии. Оставив четырехмесячного ребенка на свекровь, я уехала к сентябрю в Кишинев продолжать учебу. В 19 лет я была, конечно, очень легкомысленная. Позже, когда я стала постарше, то поняла, что оставлять ребенка в таком возрасте было рискованно.

Начиная с третьего курса я изучала клинические дисциплины. Нас тренировали ставить диагноз у постели больного. Молдаване учились слабо, но им предоставлялись все условия участвовать в научных кружках, многие из них оставались потом работать на кафедрах, учиться в аспирантуре.

Я училась в Кишиневе 6 лет. Два раза в год ездила домой в Горловку. К 1 сентября я садилась в поезд в Ясиноватой (узловая станция) и ехала сутки до Одессы, там я делала пересадку на вечерний поезд в Кишинев. В Одессе находилась весь день, с утра до вечера; чемодан сдавала в камеру хранения и потом бродила по городу, летом – к морю. Даже нередко бывала в оперном театре, слушала «Свадьбу Фигаро», «Кармен», «Севильского цирюльника» и другие оперы, после чего я успевала на вечерний поезд в Кишинев. Одесса покоряла своей кипучей жизнью.

К сожалению, я тогда была озабочена пересадкой, компостированием билетов, сдачей и получением вещей в камере хранения, и не могла посещать все музеи и театры, ездить по всему городу, старалась пребывать в близости от вокзала. Но в оперный театр, восхитительной полукруглой архитектуры, я попадала каждый приезд (за 3 рубля на балкон).

В начале сентября, когда собирались все к занятиям, в студенческом общежитии стоял аромат от свежих перца, баклажанов, огурцов, помидоров, зелени и других овощей. К зимней сессии готовились в аудитории допоздна, к летней – у озера или в широком зеленом дворе института, сидя на траве на подстилках. Преподаватели – высокопрофессиональные, из Ленинграда, приехавшие в Кишинев перед войной.

Прекрасно и артистично читал лекции по патологической анатомии профессор Головин. К нему на лекции стекались студенты других курсов. Первую лекцию он начинал так: «Все, кто рождаются, – умирают». Читал образно, интересно, запоминаемо.

По терапии читал лекции профессор Старостенко. По акушерству и гинекологии я прослушала цикл лекций у профессора А. А. Бацак, который потом переехал в Санкт-Петербург и заведовал кафедрой во Втором медицинском институте имени Мечникова.

После третьего курса мы ездили работать в село на сбор кукурузы. Там мы прикоснулись к работе колхозников, к их режиму дня. Вставали в 5 часов, завтракали, как в обед (борщ с мясом, картофель с мясом), обед нам привозили в поле (сухомятка), а после захода солнца нас доставляли на ужин, тоже, как обед.

* * *

На 6-м курсе нас распределили на практические работы, и я со студентами из других групп уехала в молдавский городок Калараш. Практическая работа в больнице у нас была запланирована на 6 месяцев, и после работы в детском отделении, в последнюю очередь, я перешла на практику в инфекционное отделение. Там я одновременно устроилась работать в качестве медицинской сестры. В инфекционном отделении больницы находились в основном больные с инфекционным гепатитом или болезнью Боткина.

Заведующий отделением, молодая, красивая врач, Белла Семеновна Будницкая, шефствовала над моей практикой. Поскольку 6-й курс – это уже почти врачебная практика, то заведующая отделением передала мне почти все функции по ведению больных и записи наблюдений (дневники) в истории болезни. Там работала еще одна врач, но поскольку отделение было на 40 коек, то, конечно, они с трудом справлялись и поэтому рады были, что я поступила к ним в помощницы. Мне очень хотелось заработать себе на пальто, так как мое было уже сильно поношенное. Я понимала, что работа в инфекционном отделении опасная, в любой момент можно заразиться тем или иным заболеванием – я тщательно соблюдала все правила гигиены, которые мне часто подсказывала старшая медсестра.

Приходила доктор Будницкая к 12 часам дня и проверяла, как я веду записи в истории болезни. Кроме того, на мне лежали функции выполнения всех процедур, назначенных врачом. Нужно было брать кровь из вены, ставить внутривенные капельницы и делать переливания крови. Ежедневные процедуры с капельницами и переливаниями крови помогли мне получить какой-то опыт работы медсестрой.

Работая 2 месяца в инфекционном отделении, имея дело с кровью больных инфекционным гепатитом, я заразилась и заболела болезнью Боткина. Это случилось, когда мы уже приехали в институт и стали готовиться к государственным экзаменам. Как-то накануне экзаменов я зашла в наш студенческий буфет, посмотрела на витрину и вдруг почувствовала, что меня мутит, тошнит от вида лежащих там мясных продуктов. Я ушла, не взяв себе ничего из еды, так как есть мне совсем расхотелось. Подошедшая ко мне сокурсница посмотрела на меня и сказала: «Слушай, Эмилия, да ты пожелтела, у тебя, наверное, гепатит! Скорее иди к врачу!»

В медпункте наш студенческий врач Мария Васильевна осмотрела меня и сразу же вызвала машину скорой помощи, отправила меня в больницу, в инфекционное отделение. Я даже в общежитие не смогла зайти и взять с собой необходимые вещи. Вот так мне обошлась работа в инфекционном отделении. Инкубационный период длился около двух месяцев. Первый симптом – отвращение к мясной пище, а потом пожелтение кожи лица и тела. В больнице я пролежала месяц и там сдала 2 государственных экзамена: марксизм-ленинизм и инфекционные болезни. Учебники мне передавали наши студенты, а обратно передавать не разрешали, их нужно было протирать раствором хлорной извести. Палата была очень большая, с высоким потолком, на 13 человек. Так как отдельной палаты для реабилитации не было, то в каждой обычной палате делали перегородку для тяжелых больных. Помню, у нас в углу за перегородкой, обвешанной простынями, умирал пожилой мужчина после рецидива хронического инфекционного гепатита. У него были сильные боли в области печени, он очень стонал, и было тяжело слышать и осознавать его такое медленное и трудное угасание.

Вскоре меня выписали из больницы, и к остальным экзаменам я готовилась у себя в общежитии. В больнице мне рекомендовали есть мед с лимонами. 2 раза мне передавали эти продукты мои однокурсницы. Лечили меня введением гаммаглобулина несколько раз и сделали несколько капельниц на глюкозе и каких-то лекарствах. В общежитии невозможно было соблюдать диетическое питание. Это мне уже устраивала моя мамочка, когда я приехала домой. Выпускной вечер мне не запомнился, есть мне много нельзя было, я не танцевала, у меня даже не было выпускного платья.

* * *

Несмотря на болезнь, я сдала экзамены на хорошо и отлично (было две четверки: по марксизму-ленинизму и детским болезням). Окончивших институт студентов распределяли в основном по областным больницам Молдавии и соседней Украины. Я попросила свободное распределение и уехала к себе домой, на шахту № 19–20 Горловского района.

По приезде домой я сразу же отправилась в Горловку, в горздравотдел за направлением на работу. Я очень волновалась, боялась, что мне не дадут работу поблизости от дома. В кабинете большого длинного серого здания сидела властная дама с маскообразным белым лицом и высокой, зачесанной назад прической – заведующая райздравотделом – Подмогильная Полина Мефодиевна. Меня заранее предупредили, что у нее жесткий характер, что она не терпит возражений и всяких просьб. Ее все боялись. Осмотрев меня строгим, холодным взглядом с ног до головы, она спросила, где и кем я хочу работать. Я почувствовала себя кроликом перед удавом. Боясь, по наивности, что она меня не направит работать на шахту, где я жила, я в волнении ответила: «На шахту № 19–20, терапевтом». Заведующая удовлетворительно кивнула, выписала мне направление и сказала громким и властным голосом: «Будете работать цеховым врачом, а терапевтом после того, как пройдете усовершенствование по терапии». Не знала я, что врачей в поликлиниках не хватает, и работают там врачи, которые живут в этой местности, да и то на две ставки.

Вначале я принимала больных на здравпункте поселка шахты «Глубокая», еще ближе к дому. Там же находилась и школа, в которой работала моя мама. Помню, как долго длился первый день приема больных, их было около 40 человек. Очередь в коридоре, и я принимала чуть ли не до вечера. Когда приходилось выписывать рецепты, я подглядывала в рецептурный справочник. Но постепенно я освоилась, и мне даже начали симпатизировать рабочие шахты, а также начальство.

В течение полугода, как было мне предписано после ухода из больницы, я соблюдала строгую диету. Мама готовила мне паровые котлеты, овощные супы и другие малосоленые и не очень вкусные блюда. Но самочувствие мое было хорошее, и я тоже, как и все другие врачи, стала работать на две ставки: вела прием на здравпункте и посещала больных на дому. Еще мне было положено два суточных дежурства в месяц. Работала я с 9 утра до 9 вечера.

Через месяц, когда на мое место вернулся из отпуска врач, меня перевели на постоянную работу, в здравпункт шахты № 19–20, в трех километрах от дома по степи.

Сыну Володе было уже 4 года, и я отдала его в детский сад. С мужем Владимиром у меня стали складываться сложные отношения. Он хотел, чтобы я не работала, а помогала его матери по хозяйству. Он долго не отдавал сынишку, который уже привык за это время к бабушке, его матери. Мы постоянно ссорились, и, в конце концов, развелись.

Развод сказался на ребенке. У Володи на почве психотравмы возникло заикание. Я решила свозить его к морю. В июне 1961 года я приехала с Володей в Сочи. Там я нашла врача-логопеда, показала ему сына, и стала строго выполнять все назначения: по утрам, с 7 до 12 часов ходила с ним к морю, купались, немного загорали, разговаривала с ним протяжно, нараспев. Он принимал глюконат кальция, витамины, раствор брома с йодом. К приезду домой Володя перестал заикаться.

* * *

На работе у меня сложились хорошие отношения с начальством шахты. Ко мне относились с уважением, всегда отпускали медицинский материал по просьбе в достаточном количестве. Рабочие шахты тоже уважали меня, увидев издали, кричали: «Викторовна, когда можно прийти на прием насчет путевки в санаторий?» Дело в том, что распределение путевок для хронических, часто болеющих рабочих я взяла в свои руки. До меня на здравпункте врача не было. Всем заведовала медсестра, Зоя Ивановна, с 5-летним стажем работы, а все путевки в санаторий распределяла администрация в профкоме. Выделяли путевки рабочим в качестве премирования, за хорошую работу – повышенную добычу угля, а больным путевки не доставались. По моему предложению меня ввели в комиссию по распределению путевок на шахте. Я выступила на профсоюзном собрании и объяснила, что за хорошую работу нужно премировать другим способом, а лечебные путевки выдавать хроническим больным, длительно и часто болеющим (ДЧБ). Я составила список больных, поставила их на учет для оздоровления. У кого были очаговые инфекции – просанировала: кого-то отправила лечиться к стоматологу, с хроническим тонзиллитом – к отоларингологу для решения вопросов об удалении миндалин.