Buch lesen: "Матрёнин домовой. Всё будет хорошо", Seite 11

23. В горе и в радости

– Точно тебе говорю!

– Вот как есть.

– Зуб даю.

– Ой, дяденьки, прямо на красной машине и с сигналкой?!

– Вы, Ядвига Леоподьдовна, совсем Ошаню позабыли. А меж тем…

– Цыц, охальник! Куды руки тянешь? Не молодые, чай.

– Ну, Ядвигушка, дай хочь подержаться.

Анна отошла от окна. Двор, украшенный лентами, кипел. На свадьбу домового и ведьмы собрались все, кто об этом прослышал. Даже городская нечисть прикатила на красной пожарной машине. Ядвига Леопольдовна прилетела на личном транспорте.

Аннушка смотрела из-за занавески, как все поздравляли домового, крутившегося среди гостей. Спиридон был в белой атласной рубахе с вышитым золотой нитью воротом, перехваченной в поясе витым шёлковым пояском с кистями. Где он взял этот наряд, Аннушка не знала. В доме, кроме вязанных носков, других вещей домового вовсе не наблюдалось. Однако это не мешало ему выглядеть франтом. В зависимости от ситуации и настроения мог нарядиться как толстовский крестьянин или по-рокерски затянуться в кожу. Но чаще всего дома носил льняную рубаху и просторные штаны. Обувь не признавал, утверждая, что должен чувствовать связь с домом, а чтоб ноги не мёрзли, носил шерстяные носки, которые неизвестно когда успевал вязать.

Анна, подглядывая за женихом, видела, как тянется к нему собравшаяся нечисть. Как светятся его глаза, когда он принимает поздравления. И понимала, от чего он отказался ради неё. В груди гулко стукнуло сердечко, тёплая волна поднялась от груди к глазам. Предметы стали расплываться. Отвернувшись от окна, она не увидела, как в тот же миг Спиридон обернулся и посмотрел на окошко избы. На его лице проступила тревога.

Ворожея подошла к зеркалу. Зазеркальная Аннушка робко улыбалась ей в обрамлении распущенных волос и венке из нежных цветов. Молочно-белое платье, завещанное бабушкой, было заботливо украшено новым кружевом. Кружево, тонкое и ажурное, как паутинка, сплёл Афанасий. Это была часть его подарка Аннушке на свадьбу. Другую часть – большой пухлый свёрток, он отдал баннику, который обустраивал брачное ложе для молодых. В чистую, вымытую и протопленную баню принесли несколько охапок душистого сена, пару снопов пшеницы, кадку зерна, бочонок медовухи. Анна приложила прохладные ладони к пылающим щекам. И о чём она только думает! Анна чувствовала себя так, словно ей снова было восемнадцать – юной, наивной и смущённой.

Во дворе Спиридон прикрыл внезапно потемневшие глаза и глубоко выдохнул. Мысли Анны заставляли кровь кипеть. Последние недели ему стоило нечеловеческих усилий держать себя в руках и не увести ворожею в баню задолго до свадьбы. Но её смущение от собственных мыслей разрушило все барьеры, и Спиридон едва сдерживался, чтобы не подхватить невесту на руки и не унести подальше от всех, в духмяный банный полумрак.

«Ну где же она, что так тянет?»

Аннушка ещё раз посмотрела на себя в зеркало – всё было в порядке. Но она медлила. Снова и снова спрашивала себя, сможет ли принять жертву Спиридона, имеет ли право забрать себе его жизнь и лишить бессмертия? За спиной послышалась возня. Шуршуня слез с печки, поправил новые онучи в лаптях, расчесал пятернёй бороду и зацепил за патлатые кудри букетик подснежников.

– Ну што, Аннушка, пошли?

Анна ещё раз вздохнула и, согласно кивнув, протянула руку Шуршуне. Было решено, что именно он выведет её к жениху.

Когда Шуршуня с Анной показались на крыльце, звонкий голосок закричал:

– Идут! Иду-у-ут! Кукарекуууу–у-у-у…

Анна узнала голос Матвейки – сына Спиридона, народившегося из отрубленного домовым мизинца. Теперь Аннушка знала, куда делась её алая ленточка – Матвей щеголял в красной атласной рубахе. Спиридон не мог оставить дом без Хозяина, а уступить его согласен был только родному человеку. Сынок получился весёлый и задиристый, с такими же сумасшедшими, как у отца, разноцветными глазами. Вчера, только лишь появившись на свет, успел нахулиганить за четверых – подрался с соседским петухом, дразнилками про 64 зуба довёл до слёз кикиморку, получил трёпку от банника за кражу веника. За ночь будущий домовой вырос на четыре вершка и обзавелся личным транспортом – соседский петух согласился его возить. Вот и сейчас новые друзья в два голоса возвещали начало свадебной церемонии.

При появлении невесты толпа расступилась, образовав живой коридор, в конце которого Анну ждала её судьба. У судьбы были взлохмаченные светлые кудри, разноцветные глаза и руки, пахнущие хлебом. Судьба смешно сморщила нос и подмигнула оранжевым глазом. А голубой… как всегда, смотрел настороженно и не собирался становиться серым, потому что на небе не было ни одной тучки.

Спиридон улыбнулся, и Анна легко пошла навстречу своему счастью.

Аннушка шла, а в душе поднималась шипящая волна силы. Она выплёскивалась из неё пузырьковыми брызгами, рассеивалась волшебной кисеей в воздухе. Все сомнения и тревоги исчезли, осталось только волнующее предчувствие счастья. Чистая радость заполнила всё существо ворожеи. Подчиняясь ей, Анна раскинула руки, словно крылья. Невидимые, но осязаемые собравшейся нечистью, с пальцев срывались капли ведьминской силы. Щедро делилась Хозяйка своей силой-радостью с гостями, а гости, подхватывая волшебное угощение, хмелели и радовались вместе с ней. Ибо сегодня был великий день – ведьма выходила замуж.

Толпа гостей начала скандировать: «Танцуй! Танцуй! Танцуй!» Подчиняясь этому призыву, Анна закружилась в танце. Это был танец весны, любви и рождения жизни. Она танцевала для одного единственного, стоявшего почти рядом, не сводившего с неё восхищенных и влюблённый глаз. Кружилась вокруг него, задевая разлетающимся подолом свадебного платья, завлекая и привораживая. Одного и на всю жизнь. Чтобы быть с ним вместе и в горе и в радости, и в жизни, и за порогом смерти.

Когда танец достиг своей вершины, сильные руки домового подхватили её, и она поплыла в их колыбели в укромную темноту бани, на ложе из душистого сена, застеленного шёлковой паутиной. Разноцветные глаза обещали, звали и требовали.

Пока домовой и ворожея тонули в объятиях друг друга, на крыше дома маленький мальчонка в красной атласной рубахе размахивал высоченным шестом с привязанными к нему цветными лентами. Сын домового вступал во владение домом.

Аннушка чуть пошевелилась. Под щекой мерно вздымалась грудь Спиридона. Дыхание было спокойным и глубоким. Она слышала, как билось его сердце. Анна подняла голову и посмотрела на любимого – спит или нет? Оранжевый глаз лениво приоткрылся.

– Что, голуба душа, проснулась?

Анна счастливо кивнула. Большая сильная ладонь нежно провела по волосам. Макушку защекотало тёплое дыхание.

– А ты в курсе, что ты меня соблазнила неженатого?

– Как так? – вскинулась от удивления Аннушка.

– А так – клятву не сказала, кольцо не надела, а схватила за шиворот и уволокла в логово, – теперь смеялся не только оранжевый, но и голубой глаз.

– Это я-то уволокла?

– Ну, а кто? Я – всего лишь обычный домовой, где уж мне, горемычному, перед ведьмой устоять!

– И что теперь делать?

– Как что – восстановить мою честь – сделать из меня порядочного мужчину, – Спиридон потянулся куда-то назад, под изголовье, раскрыл ладонь – на ней лежало серебряное кольцо. Точно такое же, как у Анны – пара к обручальному кольцу Матрёны. По ободу кольца вилась надпись: «От судьбы не уйдёшь».

Анна вопросительно взглянула на Спиридона, и, получив утвердительный кивок, взяла кольцо и надела его на палец домовому.

– Я, ведьма Анна, беру тебя, домовой Спиридон, в мужья отныне и во веки веков. И буду с тобой и в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас, – в воздухе повисла тишина. – Всё?

– А поцеловать?

Аннушка наклонилась, её губы встретились с губами Спиридона, и молния пронзила обоих. Тело домового выгнулось дугой, из груди вырвался не то стон, не то рык. От неожиданности Анна сжала зубы, прокусив Спиридону губу. Показалась капелька алой крови. Домовой становился человеком. Когда боль превращения отступила, влюблённые забыли обо всём на свете, время для них остановилось.

В больнице опутанный проводами пациент с ожогами неожиданно открыл глаза. В них мерцала бездонная тьма.