Buch lesen: "Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура", Seite 10

Пока было неясно, какую ценность представляют показания этих двух достойных членов общества. В общем и целом мы стали обладателями информации о том, что в последнюю субботу сентября, то есть ровно за неделю до своей смерти, Женя Черкасова (в этом уже не было сомнений, бомжи четко описали ее пижонское пальто и даже отметили необычные пуговицы, после чего уверенно опознали Женю по фотографии) некоторое время стояла в парадной дома, где впоследствии был найден ее труп. Бомжи, пройдясь по окрестным помойкам, около семнадцати часов тихонько заглянули в парадную – время мы установили общими усилиями, путем утомительного сопоставления различных запомнившихся им событий, – и увидели там незнакомую девушку. Они хорошо знали весь дом и старались без нужды не попадаться жильцам на глаза, что было вполне объяснимо, так как у жильцов тут же возникали опасения за судьбу дома, в подвале которого устроено бомжацкое лежбище. Но эту девушку они раньше не видели и на всякий случай почли за благо отойти на запасные позиции. Мало ли что, кто она и зачем тут? Они тихонько вышли из парадной и направились к пивному ларьку.

Вернувшись примерно через час, они беспрепятственно прошли в свой подвал. Девушки в парадной уже не было.

– А куда она делась, вы не можете сказать? – пытала я их поочередно. – Ушла вообще из парадной или поднялась в какую-то квартиру?

Бомжи пожимали плечами. Я вглядывалась в их лица, стараясь не дышать носом.

– А раньше вы никогда ее не видели? – на всякий случай уточняла я. – Вспомните, может, она уже приходила, только одета была по-другому?

Но ответы были отрицательными. А учитывая, что после нескольких всего-то минут наблюдения за девушкой, они спустя полмесяца выдали исчерпывающий портрет, в их наблюдательности сомневаться не приходилось.

Я провозилась с бомжами около двух часов. Синцов давно уехал, оставив мне списки жильцов парадной, и я вместе с участковым и оперативником просматривала их, обсуждая ту скудную информацию, которой располагали о жильцах работники территориального отдела милиции.

– Дом после капремонта, – сетовал участковый, – все жильцы новые, правда, спокойные.

– Конечно, – вторил опер, – там все квартиры отдельные, а что за закрытыми дверьми творится, нам неведомо.

Общими усилиями мы выяснили, что молодых людей среди жильцов парадной практически нет. Дом трехэтажный, по две квартиры на этаже. Внизу – пожилая армянка, еле передвигающаяся из-за частичного паралича, живет одна, раз в месяц к ней приезжает сын, средних лет, весьма приличный, в период, когда было совершено убийство, его в доме не видели. А в квартире напротив еще одна пожилая женщина, вполне еще бодрая. Вряд ли она замочила несчастную Женю, на этом мы сошлись единогласно.

На втором этаже – две семьи, в каждой из которых муж, жена и ребенок, десяти и двенадцати лет. Люди положительные, и несмотря на то, что в одной из семей муж пьющий, пьет он, по наблюдениям участкового, тихо, не буянит, старается в любом состоянии добраться до дома. Во всяком случае, его трудно представить перерезающим горло посторонней девушке в подвале.

Третий этаж для нас тоже особого интереса не представлял. В одной квартире – мужчина пятидесяти лет, инвалид, пенсионер, передвигается на инвалидной коляске, хотя бывает, выбирается из дому с помощью знакомых. Другая квартира пустует, еще не заселена после капремонта.

– А когда дом-то сдали? – уточнила я.

– Два года назад.

– И все еще квартира не занята? – усомнилась я.

– Конечно! Наверняка администрация какие-то мули крутит, – раздался сзади до боли знакомый голос, прерываемый характерным покашливанием.

Я обернулась.

В проеме двери стоял Леня Кораблев собственной персоной:

– Ну что, поехали? Карета подана.

– Сейчас, Ленечка, еще пять минут, – засуетилась я.

– Вот так, – горько сказал Кораблев, – вот так встречают старых друзей, потерявших здоровье на государственной службе… Вот так обходятся с людьми, ставшими инвалидами по вашей милости…

Голос его задрожал. Он присел на стул у двери и закрыл лицо руками. Милиционеры обалдело смотрели на эту душераздирающую сцену. Я подошла к Кораблеву и присела перед ним на корточки.

– Ленечка, – сказала я, – кофе хочешь?

Леня отнял руки от лица и совершенно нормальным голосом ответил:

– Конечно, хочу. Давно бы так. А то – «Поехали, шеф»… Ну, где кофе-то?

Он поднялся, прошел к столу и тронул столешницу пальцем.

– Вот, – он сначала сам придирчиво осмотрел подушечку пальца, а потом продемонстрировал ее всем присутствующим, – вот в таком хлеву вы живете. Нет, чтоб тряпочкой протереть… Вот так и к работе относитесь. – Палец он так и не опустил и тыкал его в нос оперу и участковому, которые не знали, что ему ответить.

– Лень, кончай воспитывать взрослых людей. А вы, ребята, не обращайте внимания, – сказала я местным сотрудникам.

– Ну чего, кофе-то налить? – опомнился один из них.

– Не, – с достоинством отказался Кораблев и даже заслонился ладонью, как щитом. – Я уже расхотел. Да и нельзя мне кофе, мотор что-то пошаливает… – И он схватился за левый бок. Опер с участковым переглянулись и пожали плечами.

Я быстро собралась и, конвоируемая трагически кашляющим Кораблевым, отбыла из убойного отдела.

Машину Кораблев водил так же безапелляционно, как и раньше. Хотя водителем он был виртуозным, все вокруг ехали не так и были виноваты.

– Ленечка, ну расскажи мне, как ты живешь? – спросила я, как только мы тронулись.

– Враги! Кругом враги! – ответил Леня. – Подстава со стороны организованной преступности.

– А что случилось-то?

– Если я расскажу, вы прослезитесь. Увольняют меня, из-за сутенерских наветов. Но мы еще поборемся. Вот, жду ответа из комиссии МВД.

– Может, тебе помочь? Ты мне расскажи, что случилось. Да осторожней ты, девушку не задави!

– Вы же знаете, я суперводитель, – сказал Леня, с визгом притормозив машину перед пешеходным переходом, по которому переходила дорогу молоденькая девушка с совершенно ангельской внешностью. Машина встала как вкопанная, ровно в одном сантиметре от подола девушкиного плаща. Девушка повернулась в нашу сторону и, не меняя выражения ангельского личика, произнесла, судя по артикуляции, – голоса ее из-за закрытых окон машины не было слышно, – какое-то чудовищное ругательство, состоящее из нескольких матерщинных степеней, после чего спокойно продолжила свой путь. Даже Леня, и тот крякнул.

– Так вот, – стал рассказывать Кораблев, когда мы двинулись дальше. – Слушайте леденящую душу историю. Пятое октября. День уголовного розыска, это святое. Ну да, усугубил немного, ну и что?

– Так тебя из-за пьянки, что ли?..

– Ха! Когда это Кораблева увольняли из-за пьянки?! Провокация была, вот что. Привязались ко мне две девки на Староневском. Просто проходу не давали. Ну я их повоспитывал немного – мол, зачем они своим торгуют телом от большого дела вдалеке. Да еще так задорого…

– Это они к тебе пристали? – заинтересовалась я, сравнивая Ленькин рассказ с информацией, полученной от Горчакова.

– Ну не я же. Да еще за такие деньги. Могли бы и скидку сделать старому солдату в День уголовного розыска. Профсоюза на них нету. А тут милиция подъехала, которая с них кормится. Ну меня и замели. Ни за что.

– А что там с париком было? – полюбопытствовала я.

– С каким париком?

– Говорят, ты с одной из девиц сорвал парик и на себя напялил…

– Слушайте больше, – возмутился Кораблев. – Он с нее просто слетел. А я поднял. Так вместо того, чтобы спасибо сказать, она оскорблять меня стала. Даже плюнула в меня.

– А парик?

– А что парик?! Что вы привязались ко мне с этим париком? Голова у меня мерзла, я его и надел. А главное, чтоб он не потерялся.

– Слушай, а чего это ты в День уголовного розыска нализался? День РУБОПа же в ноябре?

– Ну я и в ноябре отмечу…

– Понятно. Рассказывай, что у тебя по моему убийству.

– Ma-ария Сергеевна! Ну как вы можете! Учишь вас, учишь…

– А что такое?

– Ну как это можно говорить – «по моему убийству»? Вас-то пока еще не убили.

Я усмехнулась:

– Хорошо, по убийству, находящемуся у меня в производстве.

– А! Есть у меня один «барабан». Так, подстукивает кое-что по линии организованной преступности…

И пока мы ехали, Леня, часто покашливая, рассказал, что буквально вчера к нему прибежал этот его осведомитель с донесением о том, что представителям некоего преступного сообщества поступил заказ на убийство.

– Кого? – спросила я без всякого интереса, поскольку меня в данный период моей жизни больше интересовали уже случившиеся убийства. К тому же я была далека от мысли, что все эти несчастные женщины, найденные в парадных, были замешаны в наркоторговле или нефтяном бизнесе и убиты по заказу преступных структур.

– Вот кого – не знаю. И «барабашка» мой не знает. Зато знаю, от кого заказ.

– Ну и от кого же? – так же без интереса спросила я.

– Ma-ария Сергеевна! Теряете нюх! А зачем бы я к вам поперся. Да еще в связи с «вашим», – передразнил он меня, – убийством? Заказик из Москвы. Вернее, от москвича.

– Та-ак, – протянула я. – Неужели от Антоничева? От сотрудника администрации президента?

– Ну что ж, – отметил Леня, – не сразу, но все-таки сообразили. Три балла вам за реакцию.

Ошеломленная новостью, я даже не обиделась:

– Что, правда от Антоничева?! Кого же он заказывал? Твой агент к тебе вчера прибежал, а заказ когда был?

– Прямо в тот же день. Он как услышал, так и побежал ко мне.

– Черт! А я уже размечталась… Если вчера, то, значит, он не дочку заказывал?

– Да как вам в голову такое пришло? Люди, которые заказ передавали, так и сказали, что у заказчика недавно дочку убили. Я стал справки наводить – бац, а дело об убийстве девочки Антоничевой у вас в производстве.

– Леня, – затрепетала я, – а что еще известно? Кому он заказывал убийство? Кто от него приходил?

– Да практически ничего, – грустно ответил Леня, – я уже все рассказал. Обидно, но те от заказа отказались.

– Почему?!

– Почему – это я еще выясню. Мой человек не знает. Конечно, если бы они взялись, мы бы знали, кто заказан, и тепленькими бы всех захватили.

– А сейчас это никак не выяснить?! – взмолилась я.

– Мария Сергеевна, спокойствие, только спокойствие. Я же лучший оперативник Петербурга и окрестностей. Вчера только стукнули. А сегодня я уже с вами говорю. Что возможно – установим. Вы Антоничева еще не допрашивали?

– Нет еще.

– Понятно. Как всегда, волокита. Вам надо у меня поучиться работать. Но в данном случае это даже хорошо. Допросите с учетом новых сведений. Кто из УРа по делу работает? Местные убойщики?

– Нет, Андрей Синцов из главка.

– Человек надежный?

– Абсолютно, – заверила я.

– Посоветуйтесь с ним. Горячку не порите, – наставлял меня Кораблев в своей обычной манере. А я уже соображала, как использовать последнюю информацию при допросе и что бы значил этот заказ на убийство.

– Леня, а может такое быть, что Антоничев знает, кто убил его дочь? И заказал он именно этого человека?

– Легко. И это первое, что напрашивается.

– Да. Вряд ли бы он стал именно сейчас решать свои политические проблемы, сразу после убийства дочери. Но почему он тогда в прокуратуру не пошел, если знает убийцу.

– Ну уж что там у него в черепной коробке, один господь бог знает, – философски откликнулся Кораблев. – Не доверяет, видимо, прокуратуре. Сразу видно, государственный человек.

– Мне все-таки не очень понятно. Приди он и расскажи то, что знает, все бы так забегали! Один звонок из администрации президента, и сам прокурор города лично бы повестки разносил.

– Может, сам этот дядечка в дерьме по уши. И если за ниточки подергать, то получится, что его самого сажать надо.

– Вот черт! Тогда его бесполезно в лоб спрашивать, все равно не скажет. Слушай, наверное, его пока трогать не надо. Я лучше сначала мать допрошу.

– А вы еще мать не допросили? Ma-ария Сергеевна! Чем вы только занимаетесь? Все небось любовь крутите? Я слышал, вы любовничка-то своего поперли?

– А я вот слышала, что ты в милиции канкан исполнял, когда тебя замели, – сердито сказала я.

– Неостроумно, – надулся Леня.

– Ладно, не сердись, – примирительно сказала я. – Ты мне сильно осложнил жизнь.

– Ну конечно, – тут же откликнулся несправедливо обиженный Кораблев. – Вот она – благодарность за бесценные сведения, которые я в клювике принес следствию…

– Нет, тебе спасибо, конечно, большое, просто у меня уже был определенный план расследования, а теперь нужно круто перестраиваться…

Не переставая обсуждать неожиданный поворот событий, мы съездили в морг, откуда я забрала несколько тюков с одеждой потерпевших. Пока я их сортировала, пытаясь отделить верхнюю одежду, предназначенную для экспертизы микроналожений, от всей прочей, пришел повидать меня Стеценко. Кораблев, хмыкнув, сообщил, что пойдет покурит, подхватил уже отсортированные пакеты с одеждой и направился к выходу из морга.

Оставшись со мной наедине, Саша подробно рассказал о ходе комплексной экспертизы по серии убийств, вручил мне рукописные выкладки, составленные комиссией экспертов, со своими комментариями и спросил, как продвигаются дела. Я объяснила, что все идет по плану, есть новая интересная информация, в общем, работаю, не покладая рук. После чего мы индифферентно попрощались, и я ушла из морга, про себя отметив, что этот типичный представитель мужского рода – в смысле доктор Стеценко – даже не поинтересовался, как я себя чувствую, хотя вчера уходил от моего смертного одра. Ну и что, что нога уже не болит? А если бы она болела?.. А еще давал клятву Гиппократа…

– Ну что, визит не оправдал надежд? – ехидно поинтересовался Кораблев, когда я села в машину.

– Почему не оправдал? – вяло ответила я. – Вот, одежду забрала, предварительную экспертизу получила.

– Да я не о том, – отмахнулся Леня. – Доктор-то к сердцу прижал? Или к черту послал?

– Ни то, ни другое, – нехотя ответила я.

– Понятно. А все потому, что вы неправильно себя ведете, – наставительно сказал Леня. – Меньше выпендриваться надо. Живет мужик с вами, значит, надо его грамотно окучивать, в загс сводить, в паспорт штамп поставить, а потом уже выпендриваться, если уж очень хочется.

– Скажи мне, Леня, а как у тебя с личной жизнью? – вкрадчиво спросила я.

– А что? – насторожился Кораблев.

– А то. Насколько я знаю, у тебя тоже все не идеально, несмотря на то, что ты такой крутой специалист в вопросах любви и дружбы.

– Да уж куда там, – горестно вздохнул Леня. – От вас, от баб, одни убытки. Представляете, жил я с одной феей…

– Подожди, откуда фея-то взялась? – перебила я его.

– Да вот, познакомился при исполнении служебных обязанностей. Снял я квартиру для нее…

– Для нее?

– Ну, для нас. Жили мы там, поживали, а потом она взяла и меня бросила.

– А лет-то ей сколько, Леня?

– Да молодая, в том-то и дело, жизни еще не нюхала, не поняла, что ей за меня держаться надо. В общем, ушла она от меня. А вещи свои не забрала.

– Ну и что?

– А то. Хозяйка говорит – вывези вещи. А куда я вещи своей бабы дену? Не в окно же их выкидывать. Полгода Христом богом прошу – вывези вещи, а она – да-да-да, и ни в какую. А я, как дурак, все это время квартиру оплачиваю.

– А зачем ты оплачиваешь?

– Как зачем? Она же вещи не вывозит, а хозяйка с чужими вещами квартиру сдать не может.

– Да, Леня, ты благородный человек. Другой бы выкинул эти вещи, и вся недолга.

– Нет, я так не могу. Собственность – это святое.

– Да? А может, ты и рад, что твоя фея вещи не забирает? Ждешь, что она вернется?

– Ой, только не надо на мне проверять свои дедуктивные способности! Ничего я не жду!

– Ну, тогда плати.

Вот так, с шутками и прибаутками мы добрались до бюро судебной экспертизы, куда сдали верхнюю одежду потерпевших, при этом эксперты, получавшие материал для исследований, не скупились на беспристрастную оценку нашей деятельности, особенно, когда я заикнулась о сроках. Пожилая экспертриса выдала мне перечень посторонних для одежды потерпевших Ивановой и Антоничевой микрочастиц, предупредив, что это предварительный список, полный будет не раньше чем через две недели, когда они изготовят официальное заключение.

– Я надеюсь, вы понимаете, что мы пошли на это только в порядке исключения, и вы никому эту таблицу не будете показывать. Это вообще против правил.

– Конечно, я все понимаю, Раиса Витальевна, – заверила я ее. – Я дождусь официального заключения, а эти сведения буду использовать только для текущей работы.

– Помните, вы мне обещали, – еще раз предупредила экспертриса. – И еще: зайдите к физикам, там Виктор Евгеньевич вам что-то интересное приготовил.

– Да? А что именно?

– Зайдите к нему, он все вам покажет. – И она выпроводила меня.

Виктор Евгеньевич действительно сообщил мне несколько неожиданные вещи.

– Мария Сергеевна, вы же понимаете, что пока это предварительные данные, – привычно начал он, и я заверила его в полном соблюдении режима секретности, – но я полагал, что они вас заинтересуют. Раиса Витальевна нашла на одежде ваших потерпевших некоторые частицы, которые определила органолептически как частицы не текстильного, а растительного происхождения. И передала их мне.

Он замолчал, сделав мхатовскую паузу. Я терпеливо ждала продолжения.

– Так вот, я провел газохроматографический анализ, и это действительно оказались частицы растительного происхождения, причем происхождения одинакового как на одежде Ивановой, так и на одежде Антоничевой.

– А что за растительные частицы? – я пока еще не осознавала важности момента.

– Каннабиноиды. Наркотик.

– Та-ак, – протянула я. – Что бы это значило? – Представить себе маменькину дочку Риту Антоничеву и почтенную мать семейства Людмилу Иванову в роли наркоманок мне пока не удавалось. Неужели?..

– Не торопитесь с выводами, – осадил меня эксперт. – Эти частицы на одежде обеих потерпевших располагались на задней поверхности. Спереди ничего такого нет.

– Значит, контактное взаимодействие?

– Конечно. Я звонил в морг, вскрывавшим экспертам, и они мне сказали, что убийца захватывал жертву сзади; соответственно, тесно прижимался к ней передней поверхностью своего тела. И перенес на их одежду частички наркотика со своей одежды. Так что ищите наркомана. И похоже, что обеих убил один и тот же.

Что ж, это совпадало с моими версиями. И даже объясняло неоправданную жестокость убийцы. Только не слишком ли: маньяк, да еще и наркоман?

– Виктор Евгеньевич, – я умоляюще сложила руки, – я сегодня привезла одежду остальных потерпевших, посмотрите и ее тоже на эти самые каннабиноиды?

– Если Раиса Витальевна подключит меня, тогда конечно.

– Ой! – Я вспомнила, что с места убийства Риты Антоничевой мы изъяли наркоманские шприцы. Правда, их я отдала в наше РУВД, в экспертно-криминалистический отдел, ни на что особенное не надеясь, но в свете того, что сообщил мне Виктор Евгеньевич, мы имеем шанс получить даже группу крови преступника – если шприцы с «контролем», то есть с кровью, которая попадает в полость шприца, когда наркоман, вколов дозу, проверяет, попал ли он в вену, слегка оттягивая назад поршень шприца.

Я договорилась с Виктором Евгеньевичем, что заберу у наших милицейских экспертов шприцы и привезу ему, чтобы он проверил соответствие наркотика в шприцах частицам наркотика, собранным с одежды потерпевших.

В разъездах по экспертизам прошел день, и мы дождались наконец, когда освободился Синцов, и встретились с ним у дверей прокуратуры. Меня, конечно, распирало, и я уже на ходу начала рассказывать ему о заказе со стороны Антоничева.

– Слушай, Андрюша, а он на похоронах был?

– Нет, на похоронах его не было. Вообще, были только Ритины одноклассники, причем, похоже, врагов она действительно не имела. Ну и родственники пришли, что характерно – по материнской линии. От папочки даже венка не было.

– А чего говорили на эту тему?

– А ничего. Про папу вообще не упоминали.

– Странно, что папа на похороны не пришел, – сказала я задумчиво, – хотя он на моих глазах скорбел неподдельно.

– Похоже, что он уже в Москву уехал.

– Хорошо бы это точно узнать.

– Да уж конечно, – вмешался Кораблев. – Давайте мне этот кусок, я буду Антоничева отрабатывать, а то на вас надежды мало.

Мы стерпели это от Кораблева. Они с Синцовым еще посекретничали, как именно следует отрабатывать Антоничева, чтобы не спугнуть, и Кораблев отбыл, ворча и покашливая.

– Мне не терпится маму Риты допросить, – поделилась я с Синцовым. – Как ты думаешь, она завтра будет в состоянии со мной общаться?

– Могу тебя обрадовать, она и сейчас уже в состоянии. Вообще она неплохо держится и даже спрашивала меня, почему ее еще не вызывали. Так что, если хочешь, можно к ней подъехать. Там с поминок уже все разошлись, а ей надо немного отвлечься.

Андрей оказался прав. Ритиной маме явно лучше было сегодня находиться в обществе. Она не рыдала и не билась в истерике, но я по опыту знала – такое горе, затаившееся в остекленевшем взгляде, переносится куда труднее.

Следы поминок уже были убраны, соседи по коммунальной квартире помогли вымыть посуду и уже растащили по своим комнатам одолженные стулья.

Конечно, Ритина мама показала нам альбом с фотографиями Риты, начиная от младенческих, кончая минувшим летом; конечно, все Ритины мягкие игрушки еще сидели на своих местах на Ритиной тахте, и ее школьные учебники были сложены аккуратной стопочкой на секретере рядом с тахтой. В комнате было чисто и очень уютно, и было видно, что еще недавно здесь жили два любящих друг друга человека, несмотря на то, что им приходилось в одной комнате и есть, и спать, и вообще проводить все свое время, а это спокойно выдерживают не все даже очень интеллигентные люди. Матери и почти взрослой дочери жить в одной комнате коммуналки – это будет покруче, чем летать в одном космическом корабле.

Мы с Андреем, конечно, выслушали почти спокойный рассказ Ритиной мамы о том, какой беспроблемной девочкой росла Рита: и в детстве особо не болела, и в школе училась очень хорошо, и помогала матери. Наталья Ивановна даже и тут не заплакала, хотя глаза ее заблестели еще более лихорадочным блеском.

– Наталья Ивановна, – мягко спросила я, – а кто был Ритин папа?

– Ритин папа? – переспросила она, в мыслях все еще обращенная к своей девочке. – Ах, Ритин папа… Мы же с ним развелись, когда Риточке было шесть. Как раз перед ее школой.

– И вы с тех пор с ним не виделись? – вступил Синцов.

– Нет, почему же… Несколько раз виделись, но он большим человеком стал, я и не навязывалась…

– А как он попал в администрацию президента? – как бы невзначай поинтересовалась я. – Вы же вместе учились?

– Да, в Техноложке. Мы и в школе с ним вместе учились, в базовой школе Технологического института. Я-то в этой школе училась с первого класса, по месту жительства, а он в девятом классе к нам перевелся, с Петроградки ездил. У нас все в Техноложку поступали, кто нашу школу кончал. А тогда, сами знаете, высшее образование было не так доступно, поэтому к нам в старшие классы стекались со всего города.

Мы с Андреем покивали головами.

– Вот мы вместе в Техноложку и поступили, на втором курсе поженились, закончили вуз. Сергей Иваныч всегда тяготел к общественной работе, был секретарем комсомольской организации, потом стал внештатным инструктором обкома, а там и вообще в гору пошел.

– А что он за человек вообще, Наталья Ивановна? – тихо спросила я.

– Человек? – Она задумалась. – Вообще-то он человек хороший. Рита в него пошла характером. Я немножко взрывная, а она, как отец. Ровная, рассудительная.

– А чего ж развелись? – будто бы невзначай включился Синцов.

– Ой, – Наталья Ивановна махнула рукой, – даже вспоминать не хочется. Вот вспоминаю и думаю, что теперь бы не развелась, перетерпела бы. А тогда, в молодости, все были максималисты.

– Пил, что ли? – продолжал Синцов.

– Да ну, какое там пил! – махнула рукой Наталья Ивановна. – И в рот не брал, даже по большим праздникам.

– Застукали, что ли, с кем-то? – совсем уже освоившись, в лоб спросил Андрей.

– Да нет, – посерьезнела Наталья Ивановна, совершенно не обидевшись на Андрея. – Хуже.

– А что ж хуже-то? – теперь уже я проявила настойчивость.

– Ой, даже говорить неловко. Все у нас хорошо было, только Сергей играл.

– Играл? – переспросили мы с Синцовым в один голос.

– Играл, причем жутко. Уходил на всю ночь, в какие-то картежные притоны, проигрывал все, даже одежду с себя. Ритка была маленькая, и я каждый раз не знала, на что ей молоко покупать. Все проигрывал, и свое, и мое, и дочкино. Один раз ее сережки проиграл. Сам же ей на пять лет подарил, маленькие такие, золотые шарики. А потом ушел в пятницу играть, а в субботу утром прибежал, забрал их и опять убежал. Потом каялся, прощения просил. Я, говорит, как больной, не могу без этого, просто разум теряю. Вот после этого я и развелась.

– А он? – Мне пришлось потребовать продолжения, поскольку Наталья Ивановна умолкла, видимо, погрузилась в воспоминания десятилетней давности.

– А что он… Вот если бы не это, какой был человек! Красивый, добрый, талантливый. Я и не удивилась, что он так быстро сделал карьеру. В Москву перевелся.

– Наталья Ивановна, а с кем он играл? И где, в каких таких притонах?

– Ой, был у него какой-то знакомый, старше его намного, лет на десять. Тоже Техноложку заканчивал. У него они и собирались.

– А кто они? – продолжал допытываться Синцов.

– А я не знаю, кто-то из его приятелей, наверное, еще институтских. Хотя нет, если бы институтские, я бы их знала, – задумалась Наталья Ивановна. – Наверное, какие-то чужие.

– А знакомого, у которого играли, вы сами видели? Они, кстати, что – у него дома собирались?

– Знакомого я видела пару раз, – медленно сказала Наталья Ивановна. – Да, они у него дома играли. Он жил где-то на Фонтанке, во дворах. Дом потом расселили.

– А как же Сергею Ивановичу удалось с такой пагубной страстью сделать карьеру? – поинтересовалась я. – Или он потом прекратил играть?

– Вы знаете, думаю, что прекратил. Слышала, что знакомый этот вскоре после нашего с Сергеем развода разбился на машине. Видимо, Сергею не с кем стало играть, а потом он и вообще в Москву уехал.

– А как знакомого звали? – задал невинный вопрос Синцов.

– Звали его Евгением, отчества не помню, а фамилии и не знала, – добросовестно ответила Наталья Ивановна. – А что? Он имеет какое-то отношение к делу?

– Да нет, просто спрашиваем, – успокоила я ее. – Странно, что Ритин папа на похороны не пришел, вот и хочется о нем побольше узнать.

– Вы, наверное, думаете, что он забыл про Риту? Что вы, он всегда к Рите прекрасно относился, даже после развода. Конечно, виделся он с Ритой за эти десять лет раза три всего, но деньги присылал всегда, звонил часто, у меня интересовался, как Рита растет, нет ли проблем. Я вот думаю, что он стеснялся к Рите приходить, чувствовал свою вину за наш развод.

– А чего ж он на похороны не пришел? – продолжал гнуть свое Синцов. – Вы с ним виделись после Ритиной смерти?

– Конечно. Он как раз был здесь в командировке. Днем, как всегда, мне позвонил, поинтересовался, как Рита, сказал, что деньги за октябрь уже перевел – он мне на книжку слал переводы. А потом уже утром звонил, плакал. – На глазах у Натальи Ивановны тоже показались слезы.

– Значит, он вам позвонил утром в воскресенье? А откуда он узнал о смерти Риты? – Мне это показалось странным. Я промолчала о том, что Ритин папа приходил на место происшествия, когда еще не был закончен осмотр трупа.

Наталья Ивановна задумалась. Видно было, что этот вопрос не приходил ей в голову.

– Даже и не знаю. Во всяком случае, не от меня. А что, это имеет значение?

– Да нет, просто странно, что он на похороны не пришел, раз оказался как раз в это время в Питере, – сказал Андрей.

– А его вызвали в Москву срочно. Ничего в этом странного нет. А потом – ну как бы он себя чувствовал среди моих родных? Его уж все забыли… Но он денег оставил. Все похороны на его деньги и поминки тоже. Мне бы не потянуть было…

– Наталья Ивановна, а где он останавливался, приезжая из Москвы? В гостинице? Или где-то в семье?

– Ой, а я и не знаю, – задумчиво сказала Наталья Ивановна. – Я же ему не звонила, это он мне звонил всегда. В гости-то я к нему не ходила, вот и не знаю.

– Наталья Ивановна, скажите, а Рита могла встречаться с отцом так, что вы об этом не знали? – вступил Синцов. И я мысленно ему поаплодировала за этот вопрос.

Ритина мама задумалась, и я поняла, что она ответит по-честному. До того как она задумалась, я боялась, что она может с ходу сказать «ни за что», просто потому, что ей это не приходило в голову. И Андрей тоже ждал, затаив дыхание. Все-таки это была версия, и ее нужно было проверить.

– Не думаю, – медленно сказала она после паузы. – И не потому, что я ничего об этом не знаю. Конечно, Ритка могла встретиться с отцом без моего ведома и могла ничего не говорить, просто чтобы меня не расстраивать. Только я бы почувствовала, что ее что-то тревожит. Или волнует. Не могла бы она спокойной оставаться. А она как раз такая безмятежная была в последнее время…

И Наталья Ивановна зарыдала. Андрей обнял ее за плечи. Я накапала корвалола, стоявшего на столе наготове. И пока считала капли, думала, стиснув зубы, что я очень хочу посмотреть в глаза тому, кто убил Риту Антоничеву. В его бессмысленные наркоманские глаза. Я очень хочу его поймать.

Так кончился четверг.

* * *

В пятницу я проснулась в шесть утра. За полтора часа до звонка будильника. Сна не было ни в одном глазу. Лежа на спине и разглядывая потолок, я привычно стала перебирать в уме всех моих потерпевших: и старушку Цилю Шик, и художницу Базикову, и молодых девушек – Анжелу Погосян, Женю Черкасову и Риту Антоничеву, и маму трехлетнего сына Иванову. Зачем их убили? Во имя какой цели? У меня в практике был случай, когда некий урод влюбился в красивую молодую женщину, которая была замужем, счастлива в браке и воспитывала маленького сынишку. Этот псих ее преследовал изощреннейшими способами: подкарауливал на улице, прыгал на нее с крыши, лазил в окно, а когда она недвусмысленно дала ему от ворот поворот, стал расклеивать по институту, где она работала, листовки – мол, такая-то больна венерическими болезнями. Ей, несчастной, пришлось даже сходить в вендиспансер и предъявить коллективу справку, что она здорова. В итоге он явился к ней домой с охотничьим ружьем, хладнокровно застрелил ее, разворотив всю грудную клетку, а потом пошел в милицию и сказал, что она насылала на него порчу, и он вынужден был ее убить. А дальше – заключение психиатрической экспертизы о невменяемости субъекта, принудлечение, психбольница специального типа на несколько лет, а потом – снятие принудлечения и освобождение. И овдовевший муж потерпевшей, и осиротевший мальчик.