Buch lesen: "В темноте мы все одинаковы"

Julia Heaberlin

WE ARE ALL THE SAME IN THE DARK

Copyright © 2020 by Julia Heaberlin

© Е. В. Матвеева, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2026 Издательство Азбука^®

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

* * *

Деянире Монтемайор Мартинес

Дорогой подруге,

красавице, рожденной в другой стране,

гражданке Америки,

ангелу, посланному свыше

querida amiga

Immigrante hermosa

ciudadana estadounidense

ángel arriba

На могилу уходит часов восемь-десять, а потемну – и того больше. С напарником – часов пять-шесть. Все не как в кино. Лопатой не обойдешься. Нужна бензопила, корни рассекать. И кирка. Даже если камни не попадутся, так техасская глина ничуть не мягче. У меня всегда с собой рулетка и шест, потому как яма должна быть гораздо больше, чем кажется. И достаточно глубокая, чтобы ни бродяги, ни звери не учуяли запах разлагающегося трупа. Я и вниз прохожу с запасом. Так что, если хотите знать мое мнение, вряд ли дочку Брэнсона когда-нибудь найдут. В жизни не видел, чтоб кого-нибудь так искали. Обшарили каждую ферму. Каждый клочок земли вокруг озера. У копов была карта с цветной разметкой, по ней они и шли дюйм за дюймом, год за годом, пока всю местность не прочесали. И вот что я скажу: если девушку похоронили здесь, причем быстро, это сделал тот, кто хорошо знает местную почву. Может, фермер. Или тот, кто много убивал.

Альберт Дженкинс, 66 лет, могильщик. Фрагмент интервью из документального телевизионного расследования

Часть первая
Пропавшая

1

От нее исходит очень нехорошая тайна. Чую по тому, как ноет застарелая трещина в руке, которую папаша сломал мне в детстве. А она никогда не ошибается.

Тычу носком ботинка, как зверюшку. Один глаз открывается и закрывается. Жива. Но возможно, на грани. Местное солнце так жарит, что сверчки громко молят о пощаде.

Господи, некогда мне с этим возиться!

Чертово дерьмище. Ну почему не собака? В зеркале заднего вида выглядела точно как сбитый пес. Я потому и развернулся. Нет, сперва-то Господь сказал мне: «Стой!» – а потом уж я в зеркале заметил, что прямо за колючей проволокой что-то лежит.

Я уже все продумал. Пса вы́хожу. Займет пустое место рядом, на котором пыхтел и радостно скалился Ченс, пока три месяца назад у него не выросла шишка на шее.

А тут такое. Загадочная девчонка с блестящими волосами. Вылитый пустынный ангел с подрезанными крыльями. Ей лет двенадцать-тринадцать. Десять. Черт, не разберешь. Малолетки нынче выглядят на пятнадцать, хотя я бы дал одиннадцать.

Лежит голыми ногами на прокаленной земле, в нескольких шагах от ограды из колючей проволоки, а по шоссе проносятся большегрузы, обдавая все вокруг волной жара. Губы алые, как у Белоснежки. На глазу шарфик с золотыми блестками, будто ей сделала перевязку принцесса. А может, она и есть принцесса. Или обычная девчонка, у которой не было с собой бинта.

Да, третья кружка пива за обедом явно была лишней.

Позади только выжженное солнцем пастбище. Крови на девчонке вроде нет. Уж точно не через колючку перелезла. Я здоровый мужик, так и то слюнявлю ранку на пальце. Нет, она явилась с того поля, будто из ниоткуда, по воле моего старого приятеля Господа Бога.

Он вручил ее судьбу мне в руки. Короткое платье промокло от пота. Руки раскинуты над головой. На щеке и в прорехе на плече – синяки. И такая тощая! Станет пихаться локтями и коленками, я и не почувствую.

Неожиданно ее грудь вздымается и опускается, как у загнанного оленя. Все-таки скорее живая, чем мертвая. Она открывает глаз, который без шарфа, и снова крепко зажмуривается. Там, в кромешной внутренней темноте, решаются вопросы жизни и смерти. Как лучше умереть? Изжариться на солнце и пойти на завтрак птицам? Или погибнуть от рук какого-то водилы?

Волосы дыбом. Я не дурак. Знаю кучу доводов против. Девчонок используют как приманку. Впрочем, эта техасская дорога – сплошное голубое небо и земля, раскатанная в блин. Только что слышал, как один водила в придорожной закусочной доказывал другому, мол, местность тут гладкая, что столешница, значит Земля плоская и Дональд Трамп на самом деле строит стену, чтобы мы все не свалились в тартарары, хотя официально и утверждает, что против мигрантов.

Окидываю взглядом округу. Кроме нас – ни души.

Подхожу ближе. Моя тень накрывает девчонку.

Она резко привстает, собрав все силы.

Несмотря на блестящий шарф на глазу, теперь ей видна вся картина.

Амбал. С огромным грузовиком, в котором можно спрятать что угодно. А от пребывания за решеткой, даже совсем недолгого, не отмоешься.

«Здравомыслие и счастье – невозможное сочетание», – написано на бумажке, которую моя сестра, Труманелл, прилепила мне на руль. Труманелл сейчас увлекается Марком Твеном. Вечно обклеивает мне грузовик всякой жизнеутверждающей и духоподъемной хренью, чтобы не скучал в рейсе.

Девчонка не произносит ни слова. Не просит воды. Ничего. Солнце бликует на чертовом шарфике, так что лицо толком не разглядишь.

Срываю шарфик. Рот девчонки разверзается, подобно разлому в земле. Мимо проносится фура, заглушая крик. Так вот что скрывала повязка.

2

Один глаз сияет, как изумруд. Веко второго почти сомкнулось над ввалившейся глазницей, открываться там нечему. Я знаю, что это значит.

Папаша лишился глаза в детстве. В зависимости от настроения носил то повязку, то дешевый искусственный глаз, который выглядел так, будто его вырвали у кареглазого плюшевого медведя, жившего своей жизнью. С папашей было невозможно чувствовать себя в безопасности, а тем более – жить своей жизнью. В возрасте восьми лет я пошутил на эту тему. Очень опрометчиво, так как папаша услышал.

Он любил напоминать нам с Труманелл, что большинство пиратов носили повязку не потому, что глаза не было, а чтобы приучиться вести бой на корабле и убивать противника непроглядной ночью. Так он давал нам понять, что прекрасно ориентируется в темноте.

Девчонкин глаз – доказательство, что Господь снова испытывает меня, это своего рода знамение.

Надо стараться смотреть на другую половину ее лица, где сияет «изумруд», полный ужаса.

– У меня отец без глаза был, – замечаю я небрежно. – Тут у многих чего-нибудь нет. Пальцев. Руки целиком, ноги. Сельхозтехника, война, хлопушки – оторвет что-нибудь, ну и живешь себе дальше. Здесь всем все равно. Папаша говорил, что жизнь с одним глазом закалила его дух.

На самом деле он утверждал, что, если пялиться в его «игрушечный» глаз, ослепнешь.

Я говорю, а в голове звучит голос Труманелл: «Не трогай. Ни в коем случае. На тебя перейдет». Законы непрухи мы знаем назубок, а от девчонки так и веет этой заразой. Она подхватила ее от кого-то. Как бациллу, которая перескакивает с одного человека на другого в поисках смертельной раны, а если таковой нет, довольствуется тем, что попадется.

Еще не поздно уйти.

Здоровый глаз посверкивает, словно изумруд, источающий волшебную силу. В нем читается, что девчонка лучше рискнет и пойдет со здоровенным водилой, чем останется одна в вотчине гремучих змей и ястребов.

– Меня зовут Уайатт, – говорю я. – А тебя я буду называть Энджел¹, если не возражаешь. Подходящее имя. Твои волосы блестят. И руки у тебя были раскинуты так, будто ты хотела сделать «снежного ангела» в пыли. Ты правда этого хотела? – Я шучу, пытаясь успокоить девчонку, чтобы без лишнего шума затащить ее в машину.

В ответ ни слова, ни тени улыбки. Черт, она, может, ни одной снежинки в жизни не видала. Детишки в западном Техасе, бывает, и под дождик-то впервые попадают лет в пять.

Протянутую бутылку девчонка хватает и так жадно из нее пьет, что поперхивается. Жду, пока она откашляется, и сую ей кусок вяленой говядины, которым хотел приманить чертова пса.

Холодок снова пробирает руку. Стараюсь унять дрожь. В траве лежит еще кое-что, чего я сперва не разглядел.

Одуванчиков я не боюсь. Просто у меня с ними связана одна история. Девчонка аккуратно обложилась одуванчиками по кругу, как делают в сказках, защищаясь от нечистой силы. Ну или кто-то украсил ее будущую могилу, прежде чем бросить на обочине.

Возле ног девчонки охапка облетевших одуванчиков, уже подвядших на солнце. Опускаюсь на колени и пересчитываю их. Семнадцать загаданных желаний. Мой рекорд в нашем поле в наихудший день – пятьдесят три, только желание я загадывал всегда одно, самое заветное.

Да кто знает, о чем думает эта девчонка. Чего желает. Я знаю лишь, что стою одной ногой в ее одуванчиковой «могиле», и мне от этого не по себе.

Труманелл затевала игры с полевыми цветами, когда мы прятались в поле за домом. Отвлекала меня сказками, чтобы я не бросился с карманным ножиком на папашу, который чуть ли не каждый день бахвалился, что он вправе прихлопнуть нас, как комаров.

Труманелл называла люпины осколками неба. Щекотала меня метелочками кастиллеи, говоря, мол, это индейские дети-призраки на закате раскрашивают их лепестки в оранжевый и желтый цвета. А стебли кукурузы – это стражи, которые охраняют нас ночью в поле. Ну и прочую подобную чепуху.

Я с десяти лет знал, что вся эта волшебная хрень – враки.

Кусочки разбившегося небосвода? Осколки сделаны не из красивых цветочков. А из стекла.

Но я привык прислушиваться ко всему, что подсказывает рука. И сейчас она говорит: «Уходи. Не то загремишь в тюрягу, хотя, может, там тебе и место».

Девчонка напоминает мне Труманелл. Она испытала такое, чего девочки испытывать не должны. Это читается в широко распахнутом зеленом глазу, которому приходится нести двойную нагрузку. Все еще надеется найти свой осколочек неба. И верит в магические круги: а вдруг сработает?

Хватит колебаться. На все Твоя воля, Господи. Я ступаю в круг из одуванчиков и подхватываю девчонку на руки. Она обмякает, как спящий ребенок, и роняет голову на грудь. Не забывай, что она и есть ребенок.

Сестрица умудряется нудеть над ухом даже из дома в пятнадцати милях отсюда, параллельно моя посуду или читая одну из своих книг.

На полпути к машине девчонка медленно поднимает голову. Открывает алые губы. Язык воспален докрасна, поэтому я не ожидаю подвоха. Не замечаю, что у нее в руке. А она подносит к губам одуванчик и дует на него что есть мочи. Мне будто чихают пушинками прямо в лицо. Они попадают в нос, застревают в ресницах.

Наверняка это предупреждение, что она общается с высшими силами.

Зря потратила желание, дорогуша.

Господь слышит нас с тобой все время, а посмотри, где мы.

Открываю дверцу кабины, чтобы положить девчонку, и оттуда вылетает бумажка с цитатой от Труманелл, изречение какой-то ирландской старушки-писательницы.

«Судьба не парит, как орел, а шныряет, как крыса»².

Я отъезжаю, а в зеркале видно, как бумажка, вспорхнув, застревает в колючей проволоке.

3

На крыльце виднеется силуэт Труманелл. Ждет нас. Девчонка снова безжизненно обмякла в моих руках; на шее сверкает золотистый шарф. В лучах пылающего солнца кажется, что она охвачена огнем. Глаза закрыты, так что и не скажешь, что с ними что-то не так.

Бабулин силуэт на крыльце служил верным знаком, что опасность миновала и можно возвращаться домой из поля. Но потом бабуля Пэт умерла, и все хозяйство легло на плечи Труманелл. Ей было десять.

Труманелл придерживает мне дверь, и я будто слышу, как в голове у нее тикает: «Откуда она? Почему не вызвал копов?» От беспокойства нежно-бархатистое лицо Труманелл идет мелкими морщинками точно так же, как когда она смотрела на меня сквозь прутья кроватки, которую смастерил папаша. Это было за четыре дня до ее пятилетия, значит мне только-только исполнилось два и мы оба были совсем крохами.

Труманелл тогда вскарабкалась на кроватку и успела зажать мне уши потными ладошками. Я услышал крик, но приглушенный, будто из плотно закрытого шкафа. По словам Труманелл, в тот день отец убил нашу мать. Ее кремировали без вскрытия. Труманелл всегда старалась отвести от меня беду руками.

Это они, ее руки, подсадили меня на сеновал, так что мои красные кроссовки в последний момент исчезли с последней ступеньки незамеченными. Ее руки чуть не выбили дух из страуса, который забежал с соседней фермы, разорвал нашего щенка и погнался за мной.

Они же пришили к шторам потайные карманы, чтобы хранить все доступное нам оружие.

Столовый нож, пистолет, вязальная спица, баллончик лизола. Я знал: Труманелл не допустит, чтобы мой тайник пустовал. Всякий раз, как я засовывал в него руку, там что-то было. Папаша иногда бил нас. Но чаще издевался морально.

Смекалка служила Труманелл дополнительным орудием. В девяти случаях из десяти ей удавалось перехитрить папашу. Умница моя. Так он называл ее после бутылки виски. Он дал ей имя одновременно и женское, и мужское, чтобы каждый день напоминать, что хотел еще одного сына, продолжателя рода. Я втайне звал ее Тру³, потому что такой она и была – настоящей.

Заношу Энджел в комнату, а Труманелл на ходу кладет свою волшебную ладонь ей на лоб. Проверяет, жива ли. Вздох – Энджел или мой – прокатывается по телу. Будто то было прикосновение самой Богоматери, подобное прохладной живительной влаге, врачующее любую боль. И ты покачиваешься на волнах: вода мягко омывает тебя со всех сторон, рыбки щекочут ступни, а солнце ласково греет лицо.

Кладу неподвижную Энджел на диван. Ее глаза по-прежнему закрыты. На обратной стороне левой подушки под ее головой – застарелое пятно крови, из-за которого шесть розовых цветков побурели, будто исключительно для них настала зима. Благодаря Труманелл дом сверкает чистотой, лишь эта подушка лежит на том же месте и не дает забыть о том страшном дне.

– Я называю ее Энджел, – говорю я.

– А вот и зря, – шепчет Труманелл.

Девчонка резко открывает глаза и тут же снова закрывает. Воздух будто наэлектризован ее страхом. Молодец, что не доверяет мне, сыну лжеца, такому же, как папаша, если не хуже.

В волосах застряли комочки земли и пушинки одуванчика. Солнце подсвечивает розовым загнувшуюся прядь. Лиловый лак на ногтях почти облез.

Увидь она Труманелл – сразу бы успокоилась. Меня пусть хоть чертом считает, но Труманелл – хрупкая кареглазая шатенка, писаная красавица, ангел во плоти.

Сестра заправляет прядь волос за ухо. Признак, что она сильно нервничает.

И это я еще не говорил, что Энджел одноглазая, как папаша, не рассказал про круг из одуванчиков, про подсказки руки и непруху, которой девчонка дохнула на меня, как дымом от сигарет.

Лайла с темной челкой, шелковистой, как кукурузные рыльца, и скорбно поджатым ртом глядит на нас с портрета на стене. Папаша твердил нам, что один глаз у Лайлы – всевидящий. Мы видели, как она переводит взгляд. Я и сейчас вижу.

Не важно, что я уже взрослый и понимаю, что Лайла «оживает» благодаря углу зрения и игре света и тени и что папаша тщательно выстраивал обман. По его рассказам, Лайла – наша семнадцатилетняя кузина, которая в самый сочельник повесилась на алой ленте на дереве у старой психбольницы близ Уичито-Фолс⁴.

Каждый год 24 декабря папаша отвозил нас к тому дереву. Причем Труманелл непременно должна была повязать волосы алой лентой от свертка, который папаша клал на ее место за кухонным столом. Внутри всегда оказывалось что-нибудь ценное. Розовый кашемировый свитер, большой флакончик духов «Гуччи-Гилти»⁵, сотовый телефон.

Труманелл смотрела снизу, а мне папаша приказывал залезть на дерево и завязать ленту петлей на самой высокой ветке. «Ваша жизнь – тонкая ленточка, которую я запросто оборву», – говорил он при этом.

Труманелл сидит на полу, по-детски скрестив ноги, и скручивает пальцем невидимый локон в плотный жгут. Папаша заставлял Труманелл собирать волосы в зализанный пучок. Однажды в четвертом классе он залепил ей выбившуюся прядь ошметком арахисового масла и велел так идти в школу.

Нелли – с маслом бутерброд нам варенья не дает и поэтому умрет. Так дразнили ее мальчишки на спортплощадке, а в средних классах школы продолжали всячески дразнить за округлости, которые она не разрешала лапать.

В итоге Труманелл только выиграла. Парням она нравилась.

Эта прическа ей очень шла. Труманелл украшала пучок цветами и стразами, которые достались ей от бабули Пэт. Все девочки в школе начали собирать волосы в пучок, хотя никто из телезвезд такую прическу не носил. Вот как сильно все хотели походить на Тру, вот какой популярной она была.

Труманелл сейчас настоящая красавица: склонилась заботливо над Энджел, а волосы свободно спадают на лицо и плечи. Вот бы ей во всем такую же свободу. Не приходилось бы пересказывать, что происходит снаружи. Было бы так здорово ездить вместе на грузовике. Уж она бы не позволила мне подбирать то, что не следует. Но нет, старшая сестренка говорит, что будет ждать меня дома. Мы оба знаем, что на самом деле она ждет папашу. Десять лет, как все пошло наперекосяк. Значит, сейчас ей двадцать девять. А выглядит по-прежнему на девятнадцать.

На ногах с шести утра до восьми вечера – в таком ритме она сейчас живет. Встает с рассветом, убирается там, где и так чисто, бродит по саду, собирает персики, напевает то Пэтси Клайн⁶, то Бейонсе⁷ и говорит, что все равно все будет хорошо.

Только Труманелл считает, что мою душу еще можно спасти. А я больше чем уверен, что нет. У нас с Господом Богом уговор. Наши беседы и испытания, которые Он мне посылает, – лишь способ скоротать время. Этот большой белый дом – мое чистилище.

Иногда я шутя спрашиваю Труманелл, мол, может, не ходить больше в рейсы, а устроить в доме музей? Она бы сидела на крылечке и продавала сладкий чай со льдом и бабулиным сахарно-коричным печеньем в пищевой пленке.

Можно брать входную плату, как на чертовом ранчо Линдона Б. Джонсона⁸: кирпичном доме посреди прерий, куда тридцать шестой президент приглашал гостей, будто в какой-нибудь Тадж-Махал.

Я бы брызнул чуть-чуть кроваво-алой краски на безжалостно белые стены, потому что недосказанность всегда действует сильнее.

Пусть работает разум, а не зрение. Так учил папаша. Я бы снова засадил поле пшеницей и рассказывал правду про Нелли – с маслом бутерброд соседским юнцам, которые выдумывают про нас всякие небылицы. Прихлебывают пиво на своих автомобильных сходках, орут на луну и пугают сами себя до усрачки, а потом подъезжают к воротам на пастбище и газуют со всей дури. Каждый год седьмого июня я затаиваюсь в доме и слушаю, как они скандируют:

Что в большом грузовике? Псих без винтиков в башке!

«Кружева шантилью», рожу покажи свою.

Десять лет прошло, а никто в городе до конца не представляет, что случилось в этом доме. Только и могут, что расшатывать ворота, исходить злобой и строить догадки.

Энджел на диване снова прикидывается мертвой. Труманелл так и сидит на полу и, позевывая, говорит, что готова идти на боковую, хотя день еще в разгаре.

Стук в дверь резко возвращает Энджел к жизни.

И тут она впервые видит мой пистолет.

Часть вторая
Одетта

Если уж что-то должно случиться, тебе остается только надеяться, что этого не произойдет.

Любимая цитата Одетты Такер из «Хладнокровного убийства»⁹

4

Издалека дом Брэнсона похож на Моби Дика, который всплывает из моря, – гигантский белый кашалот, распугавший всех в округе. Вообще-то, почти так и есть.

Предчувствие нехорошее. Оно и не бывает другим, когда я сюда приезжаю. Раз дом – кит-убийца, то прошлое – его акула-спутница, которая поджидает меня.

Десять лет назад здесь оглушительно гремело людское негодование. Машины, ружья и железо против камня, стекла и глины. Двести с лишним человек, которых никто не звал, перелезли через ворота и ворвались на ферму. Деды, отцы, братья, дяди, врачи, юристы, фермеры, учителя, сантехники.

Они искали тело девятнадцатилетней Труманелл с лопатами, кирками и металлодетекторами. Выбили окна прикладами, порвали оградительную ленту, изрубили пшеницу и раскопали землю так, что крысы и мыши, лишенные укрытий, не знали, куда деться на поле, напоминавшем постапокалиптический лунный пейзаж, изрытый кратерами.

В то время отец Труманелл, Фрэнк Брэнсон, также пропавший, значился первым в списке подозреваемых. Его сын Уайатт – вторым. Прошло двадцать дней с тех пор, как исчезла Труманелл. Местные копы, сильно уступавшие по численности разъяренным горожанам, встали перед выбором: открыть огонь по тем, с кем сидишь рядом в церкви, или отойти в сторону и смотреть, как уничтожается место преступления.

Руководил ими мой отец. По его приказу полиция отступила и позволила толпе вершить самосуд. После того как мародеры угомонились, ночью налетела сильнейшая гроза. Ямы превратились в грязевые пруды. Обрывки оградительной ленты разлетелись на много миль, застряли в верхушках деревьев, словно хаотично разбросанные желтые флажки, указывающие Труманелл, любимице города, путь домой.

До сих пор каждую весну я замечаю клочки желтого полиэтилена в гнездах птиц и камышах и думаю, не лента ли это из дома Брэнсонов. Может, это личное послание мне от Труманелл, а не просто пустая пачка из-под драже «Эм-энд-эмс», как в тот раз, когда я залезла на старый дуб проверить?

Вдавливаю педаль в пол, поднимая за собой облако красной пыли. По рации будто выступает комик, работающий в жанре черного юмора: «Белка не пускает женщину в дом. Мужчина по адресу: Хэлсолл, 3262, заявляет, что жена наносит ему побои его любимой бейсбольной битой».

Никто не спрашивает, почему я одна в страхе мчусь по бескрайней прерии, где редкие деревья похожи на мачты одиноких парусников, думая о том, что папа – легендарный шеф здешней полиции – велел мне не возвращаться в эту техасскую дыру, кроме как для того, чтобы развеять его прах. Не пытайся узнать правду о Труманелл. Время ответов на некоторые вопросы еще не пришло…

И все же я вернулась. Пять лет назад захоронила его прах рядом с мамой на кладбище Святой Троицы, что на окраине города, и вступила в ряды местной полиции вслед за отцом и дедом. Перевезла сюда своего новоиспеченного мужа, чикагского адвоката по имени Финн (в честь Гекльберри Финна), который согласился пять лет пожить в моем родном городе. Он знал, как мучает меня все, что связано с седьмым июня 2005 года – черным днем в моем календаре. И понимал, что ночь исчезновения Труманелл неразрывно связана с моей жизнью.

Соседи не удивились, когда к дому подъехали грузчики и, вместо того чтобы забрать вещи отца, принялись выгружать мои. Местные часто возвращались, особенно те, кто клялся, что нипочем не вернется. Техас – сладкий яд, впитанный с молоком матери: чем старше становишься и чем дальше убегаешь, тем больше его концентрация в крови.

К тому же у меня есть и собственная история в этом городе. Мне говорили, что я особенная, храбрая девочка, с тех самых пор, как я в три года забралась на стремянку и поймала в пластмассовую миску бешеную летучую мышь, которая намеревалась покусать мою одиннадцатимесячную двоюродную сестру Мэгги. Никогда не забуду, как она с хохотом показывала пальчиком на смерть, кружащую вокруг ее головы.

На самом деле я не храбрая. И к геройству не особо склонна. Просто одно пугает меня сильнее, чем другое.

Я больше боялась за двоюродную сестру, чем упасть со стремянки, казавшейся небоскребом. Не стать копом, как папа, было страшнее, чем стать. Оставить все как есть – невыносимее, чем ввязаться в дело по уши и довести его до конца.

А сегодня я больше боялась, что все пойдет не так, если взять с собой напарника, считающего Уайатта Брэнсона психом, которого давным-давно надо было изолировать от общества. Хотя нет никаких доказательств, что это Уайатт убил сестру и отца. Хотя в ту ночь его нашли далеко от дома, у озера, и он был не в себе. Хотя делом Брэнсона занимался мой собственный отец, и он вплоть до своей смерти утверждал, что Уайатт невиновен.

Объезжаю грузовик Уайатта, твердя себе, что это снова ложная тревога. С тех пор как по телевизору показали нашумевшее документальное расследование, снятое к десятой годовщине событий, количество вызовов утроилось.

А все потому, что бывший агент ФБР с наполовину затемненным лицом, сидя в своем бархатном кресле-качалке, во всеуслышание заявил, мол, он подозревает, что Уайатт – убийца, причем серийный, и замышляет новое преступление.

Затем – вжух! – и в кадре взволнованные, открытые лица трех пергидрольных блондинок и одной рыженькой, позирующих на мотоциклах. Фанатки, которые преследуют Уайатта в рейсах и выкладывают в Сеть его местонахождение. Одна из них утверждала, что видела, как Уайатт покупал «подозрительное голубое платье» в «Уолмарте»¹⁰ в пригороде Бомонта¹¹. Рыжая (самая симпатичная) откинула волосы и показала красные отметины. Якобы Уайатт схватил ее за шею во время интимной встречи в туалете на стоянке. «Никогда больше не пересплю со знаменитостью, – заявила она, пока камера скользила все глубже в декольте. – Секс был классный, но я думала, что умру».

Фильм снимали оскароносный режиссер и знаменитый журналист и все равно все исказили. Абсолютно всё.

Надеюсь, звонивший аноним тоже ошибся. Втопить в пол меня заставила одна простая фраза:

Уайатт Брэнсон притащил к себе девочку.

Свежая краска на доме Брэнсонов режет глаз белизной и на жаре липнет – не досохла за три недели. Поле будто гладко выбрито, как лицо жениха в день свадьбы. Уайатт теперь скашивает всю траву подчистую.

Приоткрываю стекло, замедляю скорость и слушаю шорох шин по гравию. Больше никаких звуков. Июль всегда жаркий и совершенно безветренный. Грусть сжимает сердце – от земли будто исходит тихая скорбь по всем умершим созданиям.

Я решила не включать ни мигалку, ни сирену.

Каждый год седьмого июня Уайатт «по настоянию Труманелл» красит весь дом: стены, ставни, щеколды, колонны… Хотя сам же говорит, что никакой белой краски не хватит, чтобы замазать все, что происходило в этом доме.

Покрасочный ритуал знаменует начало лета. Город вновь принимается оплакивать свою пропавшую любимицу. Не желая общаться с Уайаттом лично, владелец магазина «Хозтовары у Дикки», как по расписанию, оставляет снаружи двадцать один галлон краски «Кружева шантильи» с сорокапроцентной скидкой, а также три валика и две кисти в подарок.

Уайатт говорит, что Труманелл каждый год просматривает все образцы краски, которые он приносит домой, но неизменно выбирает «Кружева».

Не «Свадебную фату» – слишком грустно для той, кто лишь воображала себя невестой, идя вдоль рядов кукурузы в венке из маргариток. Не «Жемчужно-белую», потому что она слышала шум волн только в морской раковине, непонятно откуда взявшейся среди прерий. Не «Лилию» – ведь лилия напоминает Труманелл про аромат цветов на похоронах бабули Пэт. Не «Лунный свет», потому что луна не всегда была на нашей стороне, когда мы прятались в поле. И не «Костяной белый», поскольку при этих словах снова слышит, как хрустнула рука брата.

Распахиваю дверцу машины, не стараясь действовать тихо – Уайатт уже наверняка знает, что я здесь. Когда мне было шестнадцать, он говорил, что услышит даже взмах моих ресниц. Рассказывал, что у мотыльков, похожих на разлетевшиеся обрывки бумаги, лучший слух на земле. И у него – тоже. Уайатт умел сочинять.

Но сегодня я ему верю. Он слышит, как я моргаю, судорожно сглатываю, ступаю на рассохшееся крыльцо.

Поля пустые. У амбара тихо. Уайатт не обрабатывал землю и не занимался разведением скота и лошадей по меньшей мере лет пять.

С виду совершенно обычные детали пейзажа для меня – тревожные звоночки.

Платье, развевающееся одиноко на веревке для белья (хотя бы не голубое).

Шланг, обмотанный вокруг огромного баллона с гербицидом от сорняков с рисунком одуванчика.

Банки из-под краски, составленные в неестественно ровную пирамиду на крыльце.

Розовые бальзамины – любимые цветы Труманелл – в ящике перед домом.

Тяжелые шторы, которые висят на окнах со времен моего детства, плотно задернуты.

Осторожно дергаю москитную дверь. Заперта.

Бесконечно белая тишина.

Какой была бы моя жизнь, если бы не та летучая мышь?

Ведь тогда я поверила, что, если постараться, можно все наладить.

И все еще верю. Даже после 7 июня 2005 года.

Стучу в дверь.

5

Барабаню в дверь целую минуту, и наконец появляется Уайатт. Мускулистая фигура заслоняет собой все пространство. На нем повседневная «форма»: белая футболка, выцветшие «левайсы» и старые ботинки, потрепавшиеся от дождя, пыли и навоза. Сквозь сетку видно револьвер. Нацеленный мне в голову.

Внутрь дома не заглянуть. Уайатт не торопится открыть щеколду на сетчатой двери, изъеденной осами. Там как раз сидит одна, с головкой в черных пятнышках, похожих на татуировки со слезой у отбывающих срок за убийство. С детства знаю, что осы и заключенные с такими метками – гораздо злее остальных.

– Одетта, какой сюрприз! – Лицо Уайатта кривится в усмешке. – За добавкой пожаловала?

– Опусти пушку. Я делаю свою работу. Поступил сигнал, надо его проверить. Не я, так кто-то другой. Тебе же лучше, чтобы это была я.

Уайатт молчит, по-прежнему ухмыляясь. В нем всегда чувствовалось первобытное начало – одновременно и агрессора, и защитника, и, когда не знаешь, кто он на этот раз и опасен ли, становится тревожно. Я прекрасно понимаю, что полицейская форма сглаживает различия, придает бесполость. Однако его взгляд все равно медленно скользит по мне: русые волосы, потемневшие от пота, собраны в хвост, черный лак на ногтях правой руки, замершей на пистолете у бедра, серый силиконовый муляж обручального кольца на левой руке – Финн настаивает, чтобы я носила его на службе, раз постоянно забываю блестящий золотой оригинал на туалетном столике.

– Да уж, лучше ты, – соглашается Уайатт, затыкая пистолет за пояс.

– Сперва проясним. То, что произошло в прошлом месяце, было ошибкой. – Слова сами вылетают изо рта. – Это не повторится. Никогда.

– А ты думала, я про какую добавку? У меня пара кусков персикового пирога еще осталась.

– Это было ошибкой.

– Я понял с первого раза. Так долго ехала, чтобы сказать мне об этом? Как там Гекльберри, кстати?

Открываю рот и тут же закрываю. Не собираюсь говорить, что Финн собрал сумку и уехал от меня на прошлой неделе, за два дня до окончания обещанного пятилетнего срока.

– У тебя в машине видели девушку, когда ты ехал по городу, – твердо продолжаю я. – Есть в доме девушка, Уайатт? – Я кошусь на подсохшее платье, похожее на мятое пугало.

– Ревнуешь?

Уайатт отпирает щеколду и выходит ко мне, захлопнув за собой дверь. Он крепок до непрошибаемости, а в позе читается та же готовность рвануть вперед по свистку, как в старших классах, когда он был раннинбеком в команде по американскому футболу.

Львиный Глаз. Так бабушка окрестила Уайатта, впервые увидев его, восьмилетнего, в церкви, где он просидел всю службу, буравя взглядом мой затылок. И сказала держаться подальше от этого мальчишки. Бабушка всю жизнь давала каждому прозвища из двух слов, как индейский вождь.