Zum Hörbuch
Часть первая
Дети обезьян
1.
– Вот, товарищ майор,… Был СССР – кому мешал? Нет СССР! Теперь всем хорошо?! Да? Был Сухуми, – нет Сухуми! Все было: кафе – санаторий, кушай – гуляй… На здоровье пожалуйста себе. Одни развалины теперь! Раньше: такси бери – поезжай. Хочешь – Гагра. Хочешь – Адлер – Сочи… Хочешь – куда хочешь… Теперь все! Бензин нет! Машин, автобус, такси – нет. Целый майор пограничной службы – офицер – в тележке, как мороженое, едет! Скоро на ешаках ездить будем! – возница, горестно вздыхая, вытащил сумки майора из брички, передал солдату не солдату, непонятно какому. Тот был в солдатской форме, но без погон, а самое главное – седой и на вид лет пятидесяти – шестидесяти.
«Вольнонаемный? – подумал майор. – На заставе? Совсем служить некому, что ли?»
Недавно газетный заголовок поверг его в тоску: «У границы – женское лицо». Шестьдесят процентов личного состава на «тихой границе» – женщины! А здесь еще чище – старик! Причем, здесь – горячая точка, здесь постреливают…. Чудеса, да и только!
– То ли еще будет! То ли еще будет! То ли еще будет ой, ой, ой! – припомнилась ему, когда-то очень популярная песенка.
Непонятный солдат или вольнонаемный, к удивлению майора, легко, одной рукой сгреб тяжеленные вещи майора и поволок их в уцелевшую половину дома, что была уже под новой крышей. Другая, торчала в небо скелетом обгорелых стропил и, как десна с выбитыми зубами, розовела разбитой стеной.
– На лошадках тоже хорошо, – примирительно сказал майор, доставая деньги.– Как в старину.
– Мы здесь уже все, как в старину! Скоро при лучине жить будем! – отвечал возница, вытирая руку о штанину и готовясь принять деньги.
– Какая то у вас конская порода интересная,– попытался перевести разговор на другое майор, – Никогда таких лошадей не видел. Ушастенькие, какие – то…
– Эээээ … Где тут лошади видишь, уважаемый? Это – мулы. Старые уже. Молодых нет. Была ферма для мулов, единственная в СССР. Теперь нет. Я там зоотехником работал.
– А мулы, что, не лошади?
– В некотором смысле – да! По видимости. В другом смысле – совсем наоборот – даже ослы! У мула папа – осел, а мама – лошадь. А если папа – лошадь, а мама – осел, то получается лошак. Мул – хороший, послушный, сильный, но – урод, – наклоняясь к самому лицу офицера, почему-то полушепотом, заговорил бывший зоотехник, ныне погонщик мулов: – Детей не имеет! Способность размножаться не имеет.
– Импотент, что ли? – удивился вольнонаемный, возникая в проеме двери.
– Ай, обижаешь! Зачем так говоришь! Просто разное число хромосомных пар. Природа барьер поставил! Почему нельзя кошку с собакой скрестить? Почему нельзя коня и корову скрестить? Число хромосом не совпадает, – бывший зоотехник возбудился и со всем абхазским азартом пустился в пространные рассуждения о генетике, которая еще совсем недавно была неизвестна, и скрещивали, что попало и с кем попало, опираясь только на опыт предков: – Но природа положил барьер! А может быть Господь Бог! Почем я знаю?! Потому что не выводится никакой новый порода! Мул и все! Природа! Его не обманешь… Хромосомы – шмаросомы, а не обманешь! Не хочет и всё! И всё! Вообще! Вот грузины хочут, чтобы мы забыли, что мы абхазы… А мы не хочим! Природа того не хочет и мы не хочим, и не будем! И всеё
В полном экстазе погонщик мулов вскочил на бричку, схватил вожжи и, размахивая кнутом, заорал: «Никогда! Никогда!». Мулы затопотали, прядая ослиными ушами и собираясь принять с места. Но бывший зоотехник соскочил с облучка, и вновь посунувшись своим, хрящеватым носом к самому носу майора, зашептал:
– В уочень крайнем случае, в уочень совсем крайнем… Кроем кобылу ослом получается мулица… Женщин. Самка. А для нее мул самец – нету! Мужчина мул – нет! Тогда, что мы делаем, что? – закричал он, ввинчивая кнутовищем в ладонь: – Думай! Просто совсем! Сам думай! Кроем мулицу жеребцом, кроем мулицу, что? – Ослом! И что ты думаешь? Мул получается? Как бы не так! Из под жеребца – жеребенок, из под осла – осел! Понимаешь? Круг замыкается! – он прочертил кнутом в воздухе огромный круг, – Опять – осел и опять – лошадь… Беспородный! Весь хороший селекционный качества утрачены. Совсем грубый дикий лошадь и совсем дохлый осел. Но не мул! Не выводится абхазогрузин! Либо абхаз, либо грузин! Хоть ты весь мир переверни. Нет, и всё! Природа не позволяет…– с гордостью за неподатливость и упорство природы, он важно поднялся на скрипучую бричку. Тожественно уселся на облучок – и уже оттуда, провозгласил раздельно: – Не селекционируется! Вообще! Революция – шмаралюция, капитализм – социализм и обратно капитализм говенный! А природу не обманешь! Он не хочет. Барьер! Стена! Вообще! – Аша! – мулы дернули, бричка загрохотала по каменистой дороге. – Не селекционируется!– донесся издали торжествующий крик погонщика мулов.
– Абхазцы всегда так орут? – спросил майор контрактника, входя в дом.
– Дык че он орал, что ли?
– Я думал – мне в горло вцепится.
– Да не…– сказал непонятный пожилой солдат, – они абхазы то – ись в обыденности тихие. Их раздражать нельзя.… Дык ведь этого то дела, кто хошь не любит. Каб и не абхазы. Ээххх, – вздохнул он, – и при социализме, конечное дело, хреновасто жили, а при нонешней – то демократии еще и хужее. Сталин сказал: «Капитализм это война». Сталина не обожаю, как я казак кубанский, но вот ведь, пожалуйста… «Берите суверенитета, сколько хотите»… Взяли, етитная жизнь! На старости лет обратно в кирзе! Оно мне надо? Дочке приданое собрать, а как? Пошел служить, вольнонаемным. Вроде как в хозчасть. Колхоз то развалили – работы не стало! Исть то будете? Не то сгондобим, либо что?
– Да нет. Кипяточка принесите – побриться … Задержанные есть?
– Как не быть! Этого добра хватает. Вот провели линию разъединения! Нет – лезут!… А и не виноватые! По живому ведь вели! На бумаге то оно гладко! Дык ведь уж очень скоропостижно границу перекрыли.
– Привыкнут…
– Абизательна. Оно, которые и без ног люди живуть! А, которые начальники, дык и без голов. Привыкши!
Если вас ударят в глаз,
Вы сначала вскрикните.
Раз ударят, два ударят -
Скоро вы привыкните.
– А что сильно местное население возражает?
– Да мы на местных – ноль внимания. Пусть ходят. Тут всякая непонятная шелупонь преть… Чего надо? Сидели бы по домам, пока им башки здесь не поотрывали…
Под ворчание старого солдата, майор побрился, выпил кружку чая, заваренного из пакетика, и пошел в штаб. Об этом очень просил полковник, встречавший его в аэропорту:
– Как Христа Спасителя вас ожидаем. У нас каждый офицер на счету, а проблем уже полный КПП! Так что уж не обессудьте, без раскачки. Умоляю! Как говориться: с корабля – аллюр три креста!
– Вообще-то, – сказал майор, – мои должностные обязанности чисто юридические…
– Милый мой! – стонал полковник, – Что вы, как маленький?! Я тут мотаюсь, как кальсоны на веревке, всего некомплект, а вы на пункте перехода или, как там его, на заставе, в общем, как бы, старший по званию получаетесь, вам и карты в руки! У меня же там три лейтенанта и всё! Хорошие ребята, но пацаны. Вы же погранслужбу знаете! – Вперед! Фактически, мы сейчас здесь, наконец-то, закрываем границу. Как всегда – с бухты-барахты. Но мы – то с вами офицеры или где?! И граница – слава Богу! А то мы совершенно безграничная страна получаемся! Черте что! Обещали еще личный состав подкинуть. Вот тогда будете по всей форме воинские преступления разбирать, если они, не дай Бог, произойдут.… А сейчас то! Всего некомплект. Людей раз два и обчелся. Ну, что вы в потолок поплевывать будете, когда трое моих господ – поручиков с утра до ночи рогом упираются?! Ну, ведь смешно! Давайте, как бы, замполитом! Или как это теперь, черт его знает, называется! Как говорится, действуйте по уставу и обстановке. И главное – по уму! Приеду – будет письменный приказ. Сейчас ваша основная задача – крепить границу! Границу крепить! Наконец-то граница! Хоть какая-то! Разбирайтесь с нарушителями, прямо на месте: кто такие, куда прут, ну что мне вас учить!… Связь у нас, слава Богу, есть. Даже Интернет имеется! Служи – не хочу! А уж с хозяйством мои архаровцы разберутся. В общем, поздравляю вас на новом месте службы! Выручайте, ей Богу! Вы же образованный, опытный человек! Смешно, честное слово!
Погонщик мулов – звучит почти по-испански – доставил майора в расположение. Так называлось некое спешно, организованное, подобие пограничной заставы.
Когда-то, при царе Горохе, здесь, наверное, и располагалась пограничная застава – длинное темное полупустое здание, пережившее обратную метаморфозу из школы в казарму, ожидающую пополнения. Два десятка палаток. Побеленные «в полроста человека» стволы деревьев. Дренажные канавки вдоль дорожек, флагшток. Часовой под грибком, часовой на вышке, полосатый шлагбаум и, новинка последних лет – блокпост из бетонных глыб фундамента какой-то несостоявшейся новостройки. Дальше – траншея полного профиля, пулеметные гнезда, перед ними проволочная изгородь, контрольно-следовая полоса, уходящая вдаль за гору, по берегу полу пересохшей, по летнему времени, реки, где белой гальки больше, чем воды.
За годы перестройки майор насмотрелся всякого чуть не до самоубийства, и вид нормальной воинской части все – таки внушал надежду, что не все еще потеряно, не все сдано. Вот только к двум вещам майор так и не смог привыкнуть. К трехцветному флагу на флагштоке и лицам пожилых солдат – контрактников.
«Нет ничего страшнее пустого храма, где сквозь снесенный купол идет снег» – не то прочитал, не то услышал он однажды, и не согласился. Страшнее – брошенный военный городок, ограбленная, разбитая казарма, с выломанными дверями и рамами, и красная тряпка, бывшая когда – то государственным символом, забытая на бесполезном и оскверненном флагштоке. Зримые приметы гибели эпохи и страны, которой он служил…
Майор давно понял, что в новую жизнь ему не вписаться. Многие его однополчане бросили армию, подались кто куда «в судороге выживании» – как называл их суетливость майор. Однако, у большинства мало что получилось. Пропасть не пропали, но и жить не жили, перебиваясь с хлеба на квас, кто в охране, то есть – в сторожах, кто в копеечном бизнесе…
Он отринул излишние рассуждения: как выжить, что делать и т п. и был благодарен судьбе, за то, что служит, за то, что он все еще – офицер. И за то, что на границе, а граница еще существует! И вроде там впереди, как положено – чужие, а за спиной, вроде бы, свои. Хотя, какие чужие?! Граница внутри собственной страны, звучно именуемой «бывшей СССР». Какие же там чужие?! Там тоже – свои, отрезанные, по живому, от единой державы! Но он – пограничник, а стало быть, – через ту линию, которую ему выпало «стеречь», никто не пройдет. Ни чужой, ни свой, пока он, майор, жив. Ниоткуда не пройдет – ни с фронта, ни с тыла. Уставная определенность успокаивала.
Такое же успокоение он стал узнавать в лицах многих офицеров старших возрастов, да и среди молодых, кто вопреки тому, что именуется здравым смыслом, выбирали военную службу.
Вот и здесь трое лейтенантов сразу распознали в нем своего – погранца, привычного и к дальним заставам, и к малым гарнизонам, и к одиночеству, и к разлуке с семьей…
Он разместился в, выделенной ему под кабинет, комнатенке, будто служил здесь всегда. Просмотрел все донесения и приказал привести первого нарушителя.
2.
– Задержанный Бабченко. Пытался перейти на абхазскую сторону. Скандалил, – доложил ушастенький мальчишечка – пограничник, передавая майору протокол задержания и опуская к ножке стула распотрошенный и прощупанный погранцами рюкзак задержанного.
– Введите.
Вошел «состарившийся молодой человек», как назвал его для себя майор. Худой, очкастый, в штормовке, тренировочных брюках, в растоптанных кедах. Издали он мог показаться молодым – поджарый, подвижный, но вблизи становились видны морщины и седина в неряшливых вихрах. Эдакий поистершийся «физик – лирик» образца шестидесятых.
«Мы, пожалуй, ровесники, – решил про себя майор, – а может он и постарше».
– Присаживайтесь. Так…. доложите, пожалуйста, Иван Алексеевич, что заставляет вас рваться в зону боестолкновений? Вполне ли вы осознаете опасность вашего там присутствия?
Физиколирик Бабченко тоже, по-своему, оценивал майора. Его орденскую планку и университетский значок.
– Вы производите впечатление интеллигентного человека, – сказал он прокуренным голосом.
– Благодарю, если вы хотели меня похвалить. Так, все же?
– В конце концов, – сказал физиколирик, – с точки зрения формальной, я – корреспондент газеты «Зори Кавказа», и вы не имеете права мешать мне работать. Я – профессиональный журналист.
– У вас есть аккредитация военного корреспондента при нашем штабе и, конкретно, нашей воинской части?
– Причем тут это?! Меня, вы знаете, ваша война совершенно не интересует. Есть вещи поважнее.
– Например?
Бабченко схватился за свой рюкзак, как утопающий за спасательный круг и теребил лямки желтыми проникотиненными пальцами. Майор не мешал. Ждал, наблюдая, как суетиться и нервничает задержанный.
– Вы производите впечатление интеллигентного человека, поэтому я скажу. Есть темы, которые ни одна порядочная газета, в недавнем прошлом, не печатала, считая это ерундой. Вечный двигатель, НЛО, Атлантида, призраки, и, в частности, снежный человек…
– Увы,– сказал майор, – времена изменились. Теперь этой чепухи полным – полно.
– Это не чепуха! – закричал Бабченко, сверкнув на майора нехорошим взглядом полупомешанного, – Не чепуха! Во всяком случае, не всё! У меня свежайшие данные! Свежайшие! Снежный человек, йети, бигфут, это все одно и то же! существование которого, фактически, доказано, находится от вас… от нас, – в двух шагах!… У меня вот, вот… – Бабченко стал лихорадочно копаться в рюкзаке, – На прошлой неделе в районе Сухумского заповедника появлялся. Его видели многие. Может, его бои спугнули, может еще, какая то причина. В конце концов, в Сухуми – знаменитый обезьяний питомник… Может, он туда рвется. Его появление, абсолютно, достоверно зафиксировано. Я бросил все и приехал. А вы дорогу перекрыли! Вы поймите, мне совершенно необходимо проехать в Сухуми!
– Вы что же думаете, что снежный человек, бигфут этот ваш, там ждет, чтобы дать вам интервью?
– Вы совершенно напрасно иронизируете! Присутствие здесь снежного человека – абсолютно доказанная вещь! Это факт. Не верите? Вот.
Он вытащил из рюкзака пачку фотоснимков, разложил их как картежник на столе перед майором. Какие-то бородатые низколобые мужики смотрели с фотографий на майора.
– Не находите в их облике ничего странного?
Майор попытался разглядеть в измученных глазах Бабченко огонек безумия, который он встречал, и не однажды, в глазах подследственных, по тем судебным делам, какие ему приходилось вести. Но журналист, безусловно, издерганный, безусловно, неврастеник, не выглядел уж совсем то, по-медицински, безумным. Так, странноватый, не более…
– Мужики, как мужики…
– А вот это их мать! – физиколирик торжествующе, словно главный козырь, завершающий игру в дурака, шлепнул перед ним еще одну, последнюю фотографию.
На майора глядело странное женское или мужское? Нет, все же – женское, лицо. Над темными густыми бровями нависал низкий лоб. Густые волосы, росшие чуть ли не от переносицы, расчесаны и заплетены в две косы, морщинистая кожа и, нижняя челюсть почти без подбородка.
– Не красавица,…. – попробовал свести на шутку странный разговор офицер, – но бывают и хуже.
– Вы что не видите, что это не хомо сапиенс?! – закричал, вскакивая, Бабченко – Это же не человек!
– Как это не человек?!
– А вот так! Во время войны пастухи поймали это существо – самку, в горах недалеко от Сухуми. Она не разговаривала, и за несколько лет, что прожила среди людей, научилась произносить весьма неотчетливо только несколько слов.
– А с чего вы решили, что это, как его, бигфут?
– Вернее, самка снежного человека! Вот у меня письменные свидетельства очевидцев. Она была покрыта шерстью. При этом обладала большой физической силой. Так и не привыкла ходить в платье. У нее были циклы, как у животных. Ну, знаете как выламывается кошка, если ее держать взаперти… Имела половые контакты с мужчинами. И родила несколько детей! Вы понимаете! Несколько!
– И куда она делась?
– Местные жители стали держать ее в яме, потому что ее очень боялась скотина. Она там не то простудилась, не то ее просто убили. Тут до 49 года был лагерь военнопленных. Она даже убегала туда! Она, буквально, в период течки, затаскивала к себе мужчин, а физически была сильнее любого.
– А где дети?
– Рожденных ею детей забирали местные жители. Здесь – горцы, здесь детских домов и беспризорных детей – нет! Дети, что у нее рождались, по всему выходит, – живы! Им сейчас, в районе, пятидесяти лет… Вы понимаете, какой это материал!? Вы понимаете, что такой случай выпадает одному из миллионов журналистов! Я всю жизнь собираю факты о снежном человеке. Здесь многое совпадает! И самое главное! Во время абхаза – грузинского конфликта местные жители видели еще одного или двух подобных обезьяно – людей! И все в одном небольшом районе в горах. Вы понимаете, на пороге чего мы находимся? Это то же недостающее звено в цепи эволюции!
– Не понял?
– Видите ли… – сказал Бабченко, – противники теории дарвинизма, не удивляйтесь, такие есть, хотя, на мой взгляд, это полное мракобесие, выдвигают свой главный аргумент, что, мол, нет переходных форм от обезьяны к человеку. Существуют, мол, древние виды обезьян, существует кроманьонец, собственно, древний человек, такой как мы по всем физическим данным. А переходной формы между человеком и его предшественниками – нет. А вот, пожалуйста, – она есть! Вот же она эта переходная форма рядом с нами здесь по горам ходит!
– Здесь по горам ходит война.
– Да плевать я хотел на войну! Война меня не интересует.
– К сожалению, ваше мнение, не имеет, в данный момент, никакого значения. Там, куда вы рветесь, неспокойно. Постоянно идут перестрелки. Все заминировано. Вы просто не сможете передвигаться по горам.
– Я не смогу?! Я – мастер спорта по альпинизму!
– Вы меня не так поняли. Вас просто убьют. Как чужака, как странного человека, задающего, измученным войной, людям нелепые вопросы. Что же касается фотографии этой, как вы утверждаете, женщины, – не убедительно. Мало ли какие странные лица бывают. Помнится, в учебнике по анатомии был такой волосатый человек Андриан Евтихьев. Вот, даже фамилию помню. Так он весь длинными волосами был покрыт, в том числе, и лицо. Весь волосатый, но – человек. А здесь, ну страшная, ну уродливая, но все же женщина…
– К сожалению, у меня только одна фотография, но у населения, наверняка, есть и другие, нужно искать.
– Иван Алексеевич, когда эта странная дама жила? После войны, во время войны?! То есть, полвека назад. Вот видите! И за прошедшие полвека ничего не произошло. Что ж у вас теперь то спешка такая? Потерпите! Не всегда же здесь воевать будут. Вот измениться обстановка и пожалуйста – работайте, опрашивайте население, ищите вашего снежного человека и его потомков. Но сейчас никак невозможно. Возвращайтесь в Сочи. Я не могу вас пропустить в Сухуми. Поймите, это опасно…
– Да, я …
– Если вас задержат вблизи постов второй раз, я буду вынужден вас этапировать в Сочи под конвоем и привлечь к ответственности, как нарушителя. Вот распишитесь, что вы предупреждены.
3.
– Товарищ майор, разрешите обратиться… – подкатился, уже вечером, к майору солдатик, тот самый, что конвоировал Бабченко: – А вот, к примеру, если гуманоид будет через контрольно-следовую полосу идти, стрелять в него или не стрелять?
– Какой – такой гуманоид? – поначалу, даже не понял, майор, у него голова гудела, от целого дня кошмара, когда сотни местных жителей с тележками, с тачками, с сумками мандаринов пытались пройти через перекрытый мост в Россию, на рынок, а редкий кордон пограничников их не пропускал.
– Ну, снежный человек, к примеру….
«Подслушивал под дверью, засранец», – оглядывая юного погранца с ног до головы, подумал майор.
– Давно служишь?
– Восьмой месяц.
– А до службы?
– В колледже учился, на менеджера….
– Чего ж недоучился? Менеджер?!
– Так вышло….
– А гуманоид чем смущает?
– Ну, если он обезьяна – понятно. А вдруг он разумный человек и на него Права человека распространяются? А если он вообще – инопланетянин? Может нежелательный конфликт произойти.
В глазах погранца сияла незабудковая чистота и наивность.
«Не придуривается, – подумал майор. – На самом деле – дурак».
– О, юноша, служить идущий,
Читай устав на сон грядущий,
И утром, ото сна восстав,
Читай усиленно устав! – слыхал такие стихи?
– Никак нет.
– Полезные стихи. Как тебя зовут?
– Рядовой Охлобыстин.
– Мама как зовет?
– Коля, – почему-то, заливаясь краской, ответил погранец, – То есть – Николай.
– Вот что, Коля, если бы ты, как настоятельно, советуют нам, вот уже двести лет, не гуманоиды – инопланетяне, а наши предки – человеческие, читал устав на сон грядущий, то уразумел бы очень важную вещь. А именно: устав не оговаривает ни чина, ни звания, ни пола, ни внешности, того, кто пытается перейти границу, а именует его как? Правильно – «нарушитель». И ежели это кабан, медведь или ежик, то за свои поступки он ответственности не несет, а ежели иное существо, тем более, обладающее разумом, например – «гуманоид», тогда, в соответствии с уставными положениями: – Стой! Стой, кто идет! Стой стрелять буду! и т.п. Или прицельно, без предупреждения…. Такие случаи тоже подробно описаны в инструкциях. Вам ясно, рядовой Охлобыстин?
– Так точно.
– Кру – гом!… Шагом марш!… Спокойной ночи, малыши! И не морочь себе голову! Коля!
– Надо же такое изобрести, – усмехался майор, шагая по скрипучей, гравийной, дорожке.
На крыльце дома, где его разместили, рядом с кипящим самоваром сидел, встречавший его, давешний рябой вольнонаемный, и еще один солдат, примерно, его ровесник.
– Да, ладно, ладно…– услышал он их разговор, – это, земеля, знаш, как в анекдоте: аттракцион «Бородатая женщина». В цирке. Бородища до пупа! Титек вовсе нет, зато хреновина до колена… Здра жла, товарищ майор…
– И вам не хворать! Балабоны… – отмахнулся майор, – вам, что поговорить не о чем?…
– Да об чем же тута говорить? Скукота, – сказал незнакомый контрактник, – А так, бы как, сенсация.
– Чай пить будете? Вот самоварчик готов. Сейчас со смородинным листом сымитируем парочку стаканчиков… – засуетился рябой.
– Налейте мне в кружку, и на тумбочку поставьте… Я ночью встаю…
– С толстым удовольствием. Только вот сахару неделю как нету. Не досылают. Должно на базе самогонку гонят. Самостоятельно. Шоколадка есть.
– Да, ладно…
Майор ополоснулся до пояса. С наслаждением снял сапоги и опустил ступни в таз с теплой водой Рябой вольнонаемный «дядя Костя», как его звали молодые солдаты, с удовольствием поливал на ноги майора горячей водой из кувшина.
– Чего вы все мутату, какую-то несете: «гуманоид, бородатая женщина»…: Откуда взяли?
– Так ведь телевизора нет, радио нет… А этот корреспондент, пока вас ждал, целую лекцию запузырил про снежного человека. Очень даже замечательно!
– Да чокнутый он, этот ваш корреспондент.
– Абизательна! Дык, и на здоровье! Но все же личному составу – развлечение. Не об одном же сексе языки чесать. Тут, все ж таки, наука…
– Какая там наука!…. Как бабы, ей богу!… Языки как помело…
– Да не… – тут чего – й то по горам все же лазает,… Абхазы то местные опасаются,… Кто его знает, чего оно такое там бродит. Чистые ведь джунгли. Субтропики.
– Оправили этого корреспондента?
– Да поехал – поволокся! Только ведь сбежит. Это порядочному гражданину, да с поклажей на ту сторону не пройти, а так, любому мазурику, очень даже свободно…
– И грохнут его на той то стороне не за грош…
– Абизательна! Это уж как пить дать! – с готовностью согласился дядя Костя, – Ну, так вот и то ж! Бачили, бисовы очи, що куповали – теперь ешьте, хучь повылазьте!
Майор со стоном вытянулся на жестком деревянном топчане, и, не обращая внимания на, время от времени, гремящие, где – то в горах, не то раскаты грозы не то выстрелы, рухнул в сон.
4.
Ему приснилось море. Сон был цветной и такой достоверный, что, когда майор проснулся, скинул одеяло и вышел на крылечко, оно все еще стояло у него перед глазами – ослепительное, синее…
– Оно ведь здесь, совсем рядом, – подумал майор, – Рядом, а не достанешь… Там осталось, в прошлом.
Почти двадцать лет назад, совсем, вроде бы, недавно, он отдыхал с сынишкой в санатории, в Пицунде. Так получилось, что ему дали одну путевку, но можно было взять с собой ребенка. Жена осталась с двухлетней дочкой у своих родителей на даче, а он с шестилетним сынишкой приехал сюда. И это был, пожалуй, самый счастливый отпуск за всю его жизнь.
По воинской привычке, в первый день он проснулся в шесть часов утра. Мальчонка посапывал на диване. Он сказал сынишке, что пробежится по пляжу, а ты – спи, сынок. И мальчишка даже что-то пробормотал в ответ. Но, когда он вернулся, буквально, через четверть часа, то застал его, сидящим на краю постели. Маленького, сжавшегося в комочек, улитого слезами.
– Я проснулся, а тебя нет! Я думал ты никогда не вернешься…. Папочка, пожалуйся, очень тебя прошу, никогда больше никуда от меня не уходи!
Он схватил сынишку на руки, изнемогая от нежности, и всем существом, каждой клеточкой не мозга, а всего тела, как говорится, «на пуповинном уровне» понял – почувствовал, что нет для него в жизни ничего дороже этого смешного, трогательного и совершенно беззащитного существа. И какое это счастье – быть отцом!
Чем он становился старше, тем сильнее ему недоставало семьи, хотя, когда он жил с семьей – шли непрерывные скандалы. Он никогда не находил нужных доводов, чтобы возражать жене. Она всегда была права… Права, что детям в городе жить необходимо, где врачи, где образование,… Что тут возразишь? Но вот у других офицеров жены жили на заставах, а он – один. Так и жизнь прошла.
Майор почувствовал, что остатки сна исчезли и бессонница расползается, как озоновая дыра. Виновата в ней дерганая жизнь пограничника, где нет деления на день и ночь, а есть служба и отдых. Есть время – спишь, а день это или ночь – все равно. Вот и становишься, как сова…
Прежде он даже расстраивался, что в, казалось бы, спокойной обстановке, когда можно спокойно спать с вечера до утра, он обязательно просыпался часа в три и моргал, по крайней мере, до пяти. А потом смирился с тем, что вероятно, внутренние его часы, с какого времени переведены на пограничную жизнь, что свои обязательные восемь часов сна в сутки, хотя и кусками, он, все же, набирает, и успокоился.
Майор встал, взял кружку с холодным чаем, накинув куртку, вышел на крыльцо и примостился на ступеньках. Огромная луна светила неистово, но свет ее не мешал видеть звезды, которые здесь оказались близко – совсем рядом – крупные, густо заполняющие все небо. Они помаргивали, и весь небосвод словно шевелился, двигался, как особый механизм. С мерцанием звезд спорило поблескивание каменистой дорожки, тянувшейся от крыльца и, казалось, уходящей прямо в небо.
– Вот он – кремнистый путь, – подумалось майору, и стихи, памятные с детства, завораживавшие его своей таинственной простотой, обрели здесь зримое воплощение. Посверкивающая голубоватыми искорками дорожка, словно тянулась в бесконечность, к звездам, прямо от ступеней крыльца, где он сидел.
Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит….
Он даже вздрогнул, от ощущения того, как все совпадает, и может быть, без малого два века назад, некрасивый мальчик – офицер, с шишковатым лбом, с лицом, где хороши были только глаза, вот так же, здесь на Кавказе, смотрел на звезды, на кремнистую дорожку. И она звала его, как зовет человека, тянет – любая ночная тропа. Мало кто решается шагнуть, предполагая, что ничего таинственного, неизвестного там, в зовущей мгле, нет. А, может, просто – боится…
– Как все совпадает…
«В небесах торжественно и чудно.
Спит земля в сиянье голубом…»
– Откуда он это знал? Откуда он знал, что Земля из космоса – голубая? Ведь первое, что поразило Гагарина – Земля – голубая. Откуда этот мальчик видел ее такой прежде? Это что? Поэтическая оговорка или он там был? Шел меж звезд и оттуда смотрел на Землю? Что это за способность человеческой мысли свободно странствовать там, куда еще человек не в состоянии, физически, проникнуть?
– Ну, а дальше без изменений:
«Что же мне так больно и так трудно,
Жду – ль чего жалею ли о чем?»
Темное облако, словно занавес, закрыло фонарь луны. Ночь стала еще синее, но ощущение торжественности, волшебства исчезло. Майор поднялся, потянулся, расправляя мышцы. С годами он стал чувствовать, как исчезает легкость движений, как тяжелеет тело, и становится грузной походка. Иногда перед наступлением промозглой дождливой погоды у него начинало ломить прострелянное в Афганистане плечо. Тогда, под ноющую боль, словно в плече зуб болел, он мог легко представить себя стариком. Он даже как поймал себя на том, что у него появилась привычка потирать плечо, согревать его ладонью и, невольно, оберегать, например, не брать на это плечо тяжести – даже автомат он, вопреки уставу, носил на другом, на здоровом плече.
– «Нет, не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть … – сказал вслух майор, возвращаясь в дом.
Я б желал забвенья и покоя,
Я б желал забыться и заснуть…»
А уж я-то как бы желал заснуть-то, кто бы посочувствовал!
Он лег на топчан. Отсюда ему было, видно в окно только небо, все то же небо, но теперь сквозь стекло оно казалось далеким и совсем не маняще таинственным. Так, утыканная светящимися точками, синеватая темнота.
В голову полезли привычные ночные мысли, о будущем, о том, что еще годок – два – и вышвырнут его на пенсию, а как там жить – совершенно непонятно. Майор давно чувствовал себя постаревшим, да что там – старым! Хотя, «по паспорту» ему не было пятидесяти – возраста, который, когда то, ему казался страшно далеким … А вот – пришло.
Вроде бы, ничего не изменилось, но иногда, особенно в бессонницу, становилось страшно от мысли: что ж это – и все? Ведь, собственно, и не жил. Так – мотался с границы на границу, а никаких особенных событий не происходило. Ничего такого, чтобы вывело за круг привычного. Может быть, оттого, что у него просто нет такой способности – шагнуть по той тропочке кремнистой? Просто – нет. Не дано от природы. А может не в тропочке дело? А если бы, даже, рискнул по ней двинуться, через несколько шагов уперся бы в двери штаба или в ворота.