Buch lesen: "На сохранении"

© Анастасия Вепрев, 2025

© Карины Садреевой-Нуриевой, иллюстрация на обложке, 2011-2012

© ООО «Издательство „Лайвбук“», 2025

Предисловие

«Если бы мужчины рожали, то в мире не было бы войн». Эту ставшую притчей во языцех максиму приходится повторять и сегодня, когда человечество переживает самый большой после Второй мировой войны кризис в своей истории.

Книга Анастасии Вепрев посвящена сохранению одной – зарождающейся внутри нее – жизни. В описываемых автором событиях нет ничего эксклюзивного, не происходит никакой идеализации женщины как носительницы уникального опыта и будущей матери. Но в этой типичности скрывается достоинство каждой женщины, попавшей внутрь системы дородового вспоможения. Разумеется, у каждой есть своя уникальная история прохождения беременности и родов, но всех объединяет универсальный женский опыт и неснимаемое половое предназначение. Неснимаемое, пока вынашивание плода все еще требует женского тела, пока не изобрели искусственную матку, пока мужчины не научились рожать…

События в книге Анастасии разнесены по времени на полгода. Первая часть повествует о похождениях героини по дородовым отделениям для беременных. Вторая – непосредственно о днях перед родами и самих родах. Третья – послеродовые эго-документы женщины: письма, диагнозы, дневниковые заметки. Автор буквально, не метафорически регистрирует будни беременной женщины на основе собственного опыта. В них, на первый взгляд, нет ничего героического. Но у многих мужчин, узнавших подробности этих дней, волосы встают дыбом и выступает холодный пот. Вот как у меня после прочтения. А что же женщины? Почти у каждой из них есть собственная история родов, а также истории их матерей, бабушек и сестер. Можно было бы назвать это многовековым коллективным женским эпосом. Но только литература выводит эту речь из анонимности, индивидуализируя женский опыт.

Анастасия Вепрев скрупулезно и натуралистично описывает от первого лица все производимые с ее телом манипуляции (местный наркоз открывает и такую возможность), а также собственные физические и психологические ощущения, испытываемые при этом. Но все-таки берусь сказать, что это не натурализм и не психологическая проза. Телесная боль и погружение в чувства у автора никогда не замкнуты внутри себя. Героиня проносит свой опыт не в вакууме. Она эмпатична к другим – таким же, как она, женщинам: соседкам по палате и сотрудницам женских консультаций, больниц и родильных домов. Особенно ценна наблюдательность Анастасии Вепрев в описании диалогов самых обычных рожениц, соратниц по судьбе. Посреди бездушной бюрократической машины демографии на первый план выходит человеческий фактор.

Конечно же, важны специфический юмор и самоирония Анастасии, позволяющие читателю подключиться к повествованию и сопереживать героине. Время движется медленно, вбирая в себя всю выморочность ожидания и скуки. Кажущейся скуки, за которой ужас неизвестности. Анастасия Вепрев не отказывается от нарративного «я», и ее крепкая личная история держит и не отпускает. Она доверяет нам пройти вместе с ее героиней через опыт беременности, будто с помощью вынесенной вовне боли.

«На сохранении» – антимилитаристская и гуманная проза, которой так недостает сегодня. Это личный и негромкий «гимн» жизни, воспевающий сквозь сжатые зубы ее ценность. Гимн, после которого меркнут все риторические рюши о высшем предназначении женщины и долге материнства. Хотите знать, каково это – рожать, спросите у женщин.

Роман Осминкин

Часть 1
Лето. На сохранении

Первый день

В душный летний вечер пошарпанная скорая доставила меня в приемное отделение известной мне больницы с наспех собранной сумкой, в домашней одежде, в панике и в кровавых трусах. Посадили на лавку, сказали ждать. Полчаса назад я сама вызвала ее к себе домой, потому что страшно испугалась, увидев, как из меня выливается кровь. В целом, это достаточно стандартное для женщины явление, однако не тогда, когда она беременна. У меня же до этого момента благополучно шел первый триместр, и прекращать его я совершенно не планировала. Увидев кровь, я начала паниковать, полезла в Интернет, прочитала там, что это все, край, конец, катастрофа, и незамедлительно набрала «112». Скорая приехала быстро. Вошли двое очень уставших людей – мужчина и женщина. Она внимательно меня осмотрела и сказала:

– Тебе невероятно повезло, что сегодня дежурит именно эта больница. Она лучшая из возможных – не упусти шанс там пролечиться. А то я знаю таких – только их забрали, подлечили, а они обратно домой бегут раньше времени. А потом снова скорую вызывают, и я их в больницу упаковываю. Ты, главное, отлежи, сколько нужно, тогда все будет хорошо.

Я не особо вняла ее разговорам, ибо последний раз каталась на скорой очень давно и благополучно забыла этот неприятный опыт. Похватав на ходу в сумку все, что попалось мне на глаза, и вцепившись в сильную руку врача скорой помощи, я стала осторожно спускаться вниз по нашей высокой и крутой лестнице.

В машине меня положили на каталку, пристегнули, и мы поехали. По пути врач все приговаривала «Как же тебе повезло», а я задумчиво смотрела в окошко на потолке скорой. Небо сменялось проводами, мелькали столбы и зеленые кроны деревьев. Ветки качало, меня укачивало, в машине было душно.

Наконец-то больница. С виду – заброшенное здание в глухом лесу. А действительно ли мне так повезло, как меня уверяли ранее? Внутри я начала осматриваться. Вокруг было пустынно и сонно. Уставшие врачи изредка и молча проходили мимо. Передо мной в коридорной очереди оказалось две женщины. Первая – лет тридцати, высокая, стройная, с укладкой на голове и в длинном цветастом платье, совсем без вещей, – она нервно вышагивала туда-сюда по коридору. Дежурная медсестра предложила ей присесть, но она, резко вздрогнув, отрицательно замотала головой. Другая женщина – грустная, коренастая, около пятидесяти, сидела рядом со мной на лавочке. У нее было много вещей – аж две большие спортивные сумки: либо ей хватило уверенности спокойно и быстро собраться в больницу, либо она заранее знала, что она там окажется. Не знаю, возможно, она просто имела под рукой две сумки и накидала туда все, что могла – чайник, книгу, мяч, купальник, кроссворд и массажер для лица. От скуки я начала воображать лишнее.

Долгое и скучное ожидание прервала медсестра, которая быстро выскочила из ниоткуда и с недовольным лицом прошмыгнула мимо нас, захлопнув дверь кабинета. Там она пошуршала немного и скомандовала:

– На кровь в порядке очереди!

На двери огромными буквами было написано, что вход возможен только в сменной обуви. Я растерялась и не сразу вспомнила, взяла ли ее вообще. В панике я стала потрошить свою сумку, нашла одну шлепку, потом другую, уронила остальное на пол, сумку тоже уронила, громко выругалась, затолкала все обратно, потом обнаружила, что теперь и кроссовки лишние, попыталась запихать их туда же, ничего не вышло, потому что только один кроссовок влезал, а другой вываливался. Затем я подумала, что надо бы было вначале надеть на них пакет, а потом уже пихать в футболки, но было уже поздно, пакет порвался. Наконец я затолкала все в сумку и выдохнула. Сидящая рядом со мной грустная женщина тоже выдохнула, перестала внимательно на меня смотреть, молча достала из кармана бахилы и нацепила их на свою обувь. Так тоже можно было сделать. Женщина в платье куда-то пропала, а грустная зашла в кабинет. Я осталась одна в коридоре рассматривать облупившуюся штукатурку. Время тянулось очень медленно. Наконец грустная женщина вышла обратно, держась за замотанный палец. Вызвали меня. Бросив вещи в коридоре, я зашла в кабинет.

Медсестра стала еще недовольнее, чем была до этого. Она вытирала с пола лужу крови, а потом опрыскала пол, стол и стул антисептиком. Я сразу же вспомнила, как однажды сдавала кровь в поликлинике и зашла в кабинет ровно в момент истерики медсестры в адрес испуганной старушки:

– Я ей говорю «зажми», а она не слушает! Говорю «зажми», а она не слушает! Ну что за люди пошли? Я им говорю, а они не слушают! Все залила тут, коза резаная, своей кровищей, все забрызгала, как коза резаная!

Эта медсестра не кричала, но в мыслях явно грязно ругалась на всех пациентов. Она велела мне сесть и вытянуть руку. Никакой плоскости при этом не предложила, поэтому моя рука осталась висеть в воздухе. Медсестра взяла лезвие и со всей силы уколола мой безымянный палец, словно ударила гарпуном в проплывавшую мимо рыбину. Но рыба оказалась скользкой, а третий закон Ньютона еще никто не отменял, поэтому неожиданно для нас обеих мой палец отпружинил назад и на обратном пути прилетел в лицо медсестре. Она окончательно разозлилась.

– Сейчас буду второй раз колоть!

– Извините. Можно, я хотя бы руку на стол положу? – сконфуженно пробормотала я.

Она согласилась, но второй раз, видимо из вредности, вонзила гарпун посильнее. Пришлось терпеть.

Израненная морально, я была отправлена обратно в коридор. Там дежурная сестра отдала мои документы и велела идти в тот кабинет, куда ожидала очереди грустная женщина с сумками. А в коридоре снова наматывала круги первая дама в цветастом платье, в очередной раз в резкой форме отказываясь от предложения присесть. Наконец к ней вышел молодой симпатичный врач. Он был хорошо и дорого одет, однако смотрел холодным волчьим взглядом и на ходу жестко натягивал на руки хирургические перчатки. Вместе они зашли в проктологический кабинет. В тот момент я внезапно обнаружила эту вывеску прямо перед глазами и засомневалась, а в роддоме ли я вообще. Все стало крайне подозрительно. Может быть, мне «повезло» влипнуть в историю, а не вылечиться. Кто знает. Спустя несколько минут молодой врач и дама вернулись – он был так же холоден, а она, наоборот, раскраснелась, верхние пуговицы были криво застегнуты, наружу вылез спортивный лифчик, а сама она взволнованно теребила подол цветастого платья.

В этот момент я отвлеклась на грустную женщину, она посмотрела на меня настороженно и, забрав все свои сумки, зашла в гинекологический кабинет, расположенный рядом.

Я вновь осталась одна в коридоре, было уже около десяти вечера. Я рассмотрела все пузыри лака на стенах и обратила внимание на то, как странно я одета. Внезапно это показалось мне важным. На мне была ярко красная футболка с какой-то фразой по-немецки (целую пачку таких футболок мне выдали однажды в летней школе на одном театральном фестивале в Рейне, и сносу им не было). Под футболкой – льняная бежевая юбка средней длины с разодранным аж до пояса боком, в котором проглядывали трусы. Мой костюм завершал деловой темно-серый пиджак – так я пыталась выглядеть поприличнее. Все три вещи чудовищно не сочетались между собой, хотя разрез с трусами и смещал ракурс этой вопиющей стилистической пошлости на пошлость обыкновенную.

Внезапно из гинекологического кабинета раздался вой и прервал мои мысли. Он пронесся через весь коридор и вернулся подавленным эхом. Я испугалась за грустную женщину. Что же там такое произошло, что она так воет? Может, узнала что-то страшное? Мне стало не по себе – вдруг я тоже что-то такое узнаю? Ведь из меня течет кровь, наверняка это уже почти ребенок из меня вытек! Тут меня отвлекла подошедшая докторка, на удивление спокойная женщина средних лет, и начала опрос прямо в коридоре. Я засмущалась, конечно, но что было мне делать?

– ВИЧем, гепатитом, сифилисом болеете?

– Н-н-нет.

– А раньше болели?

– Вроде н-нет.

– Что сейчас?

– К-к-кровь.

– Покажите.

– В-вот.

– Хм-м-м.

Докторка увлеченно что-то записывала в блокнот, а я уставилась на ее халат с грязными пятнами – не такими, конечно, словно она только что вышла из мертвецкой, но достаточно большими. Время от времени она еще и вытирала об него руки. Я перебирала в голове образы знакомых врачей: один наглаженный чистый халат, другой наглаженный чистый халат и т. д. Она прервала мой ход мыслей удивленным восклицанием:

– Почему вам не удалили кисту?!

– Сказали, что уже поздно и нельзя ничего удалять.

– Они там в вашей женской консультации совсем дураки, что ли?

Я незамедлительно перенеслась в памяти на мое первое УЗИ-обследование. Тогда мне сказали следующее:

– Ну, в целом у вас все хорошо. Однако киста, конечно, большая. Как вам вообще удалось с ней забеременеть? Это поистине чудо!

– А удалить ее нельзя?

– Ну, потом, может быть, после родов. Если она, конечно, не вырастет или не лопнет.

– Что, простите?

– Ну, может, лопнет, а может, и не лопнет, как повезет. Вы, главное, не бегайте, ничем не занимайтесь, ходить быстро не стоит, ванну я бы тоже не принимала, вы, главное, побольше лежите и не нервничайте.

После таких слов я всегда начинаю нервничать еще больше. В голове продолжала громыхать фраза «дураки?», и я вернулась обратно в больничный коридор. Докторка закончила опрос, и в этот момент грустная женщина с сумками вышла из кабинета уже совершенно разбитая. Меня запустили туда следующей. Кабинет не сильно отличался от коридора в плане технической оснащенности, единственное, что там можно было сделать, – это лечь на кушетку без трусов, чтоб тебя осмотрели чудо-чувствительными руками. Город-миллионник, дежурная больница, маточное кровотечение, осмотр руками и глазами. Действительно, мне невероятно повезло! Врачи в смотровом похмыкали, поизучали мои трусы, что-то записали и сухо велели подняться на лифте на шестой этаж.

А где лифт, мне не объяснили. Я вышла в коридор и краем глаза уловила силуэт грустной женщины, исчезающей где-то вдали. Было очень поздно, в коридоре мигала и шумела люминесцентная лампа, и я незамедлительно отправилась за призраком женщины с сумками. Лифт оказался прямо за углом.

На этаже меня встретили сонные медсестры, выдали пачку постельного белья, крошечную бумажку с расписанием моих анализов и уколов и отправили в соседний процедурный кабинет. Там другая медсестра объявила, что собирается сделать мне укол прогестерона. Я стояла в недоумении, глядя, как она собирает шприцы, пока она не гаркнула:

– Чего ждем?!

– А чего надо?

– Попу!

– А. А-а-а-а!

Медсестра со всей дури, пока я стояла с задернутой юбкой, всадила в меня первый укол, как кобыле в стойле, – было очень больно! Затем сразу же засандалила второй – мне стало невероятно больно, как будто мне попали в нерв. Я заорала как резано-колотая. Она возмутилась:

– А че зажались? Надо было расслабиться. Сами и виноваты!

Схватившись за горящую ягодицу, я, прихрамывая, выползла обратно в коридор. Куда дальше и на какие еще пытки мне идти?

– Эту в шестьсот шестую палату, где все беременные, а ту надо в пустую, чтоб она всех с ума не сводила, – еще не видя меня, обсуждали медсестры.

– Мне куда? Извините, – нарисовалась я перед их глазами.

– Во-о-он туда, в конец коридора идите, – отмахнулись они от меня и продолжили диалог:

– Ну кто ж ей сейчас ночью будет выскабливание делать? Ты, что ль?

– Ага, щас, разбежалась! Нафиг надо? Потерпит.

Я доползла до своей палаты, где заняла единственную свободную (пятую) койку в самом центре, бросила туда вещи и пошла искать туалет. Он оказался в другом конце коридора – маленький, тесный, грязный и без замков. Отлично. Еще, конечно же, без бумаги и даже без мыла. Когда у нас в общественных туалетах повсеместно появятся бумага и мыло – я вас уверяю, это будет совершенно другая страна. Держа грязные руки подальше от тела, я вернулась в палату и увидела лежащий на раковине обмылок.

– П-простите, мыло общее? – спросила я в темноту.

– Угу, – пробурчали мне в ответ.

Обмылок был совсем крохотным, вероятно, кто-то просто оставил его и не стал забирать домой, потому мыло и стало общим. По остаточному принципу.

Я снова вернулась на сестринский пост, чтобы сфотографировать расписание отделения. Медсестер на посту не было – вероятно, ушли делать выскабливание, которое хотели саботировать. Под расписанием дремала докторка, которая меня осматривала. Я навела камеру на стену, чтобы сфотографировать мой план на грядущие дни, а докторка тут же проснулась и испуганно посмотрела на меня:

– Не надо меня фотографировать!

– Да я не вас, я это… то… – тыкаю пальцем на стену. Она недоверчиво посмотрела на меня пару секунд, а потом вновь закрыла глаза.

Время было уже одиннадцать вечера. Я вернулась в палату стелить себе постель. Внутри по-прежнему было темно и ни черта не понятно.

– Ира, эй, пс-с-с! Прикрыть окно? – шепотом спросило что-то маленькое и худенькое.

– Да, пожалуйста, очень дует.

На улице было плюс двадцать пять. Маленькая девушка с длинными черными волосами вскочила с кровати, закрыла окно и легла обратно в постель. У ее тумбы стоял огромный букет цветов, а сама она была в кружевной коротенькой пижамке в горошек: топ и шорты.

– Я не понимаю, зачем идти помогать людям, если ты их ненавидишь? – продолжила шептать она соседке. Та поддакнула. Я мысленно выразила свою солидарность с девушками – у меня ужасно болела ягодица.

Еще где-то час я пыталась заснуть, но получалось плохо. На моей кровати – железном остове с проволокой – помимо основного матраса лежит влагоустойчивый матрас от протеканий, и он так специфически свалялся, что в его середине образовалась огромная яма с резкими краями. И еще он громко скрипел от каждого движения. Дверь в коридор была открыта, оттуда мне в глаза светил яркий мигающий свет, а из-за закрытого окна было совершенно нечем дышать. Я всухомятку съела домашние оладьи из пакета, которые мне в сумку успел заботливо запихнуть мой муж, вспомнила про читаный-перечитаный много раз опыт задержанных на митингах знакомых, которым приходилось спать в недружественных условиях СИЗО, и надела на глаза медицинскую маску в качестве маски для сна. Так и заснула.

Второй день

Утренний регламент буднего дня в больнице выглядит следующим образом.

До половины восьмого всем означенным пациенткам необходимо собрать мочу в заблаговременно выданную баночку и затем положить ее в синюю продуктовую корзину около поста медсестер. Не до конца ясно, как соблюсти интимную гигиену при сдаче анализа в общественном туалете без мыла и раковины, но тут без вариантов. Затем медсестра ходит по палатам и выкрикивает фамилии тех, кому необходимо сегодня сдать кровь – из пальца и из вены. Обычно она торопится всех назвать, и сонные женщины вываливаются в коридор толпой, чтобы быстрее пройти эту не самую приятную процедуру, но в коридоре на них шикают и просят больше трех не собираться. Стульев и лавок на такую ораву почти нет, поэтому пациентки с недовольными лицами выстраиваются в длинную очередь, подпирающую стены. Опция сдачи крови из вены открывается ровно в восемь утра. У меня звенит не отмененный вчера телефонный будильник, и я просыпаюсь, стоя в коридорной очереди. Никто ни на кого не смотрит, все устало отводят глаза.

В процедурном кабинете светло и чисто, но воспоминания о вчерашнем уколе «гарпуном» еще слишком свежи. Медсестра перетягивает мне руку жгутом, набирает одну пробирку, меняет на вторую, потом на третью, потом на четвертую. «Что-то многовато», – думаю я. На пятой она скептически заглядывает мне в глаза и спрашивает:

– Але, ку-ку, ты тут? В обморок не собираешься?

Вначале утвердительно, а потом отрицательно что-то бурчу в ответ. Она набирает шестую пробирку и на этом останавливается.

Далее в половине девятого по сценарию идет УЗИ, которое по времени совпадает с завтраком. В нашу сонную палату заходит молодая докторка и зовет за собой всех новеньких. Сразу трое девушек выходят из нашей палаты, из чего я делаю вывод, что мы все поступили вчера.

Перед кабинетом стоит весьма комфортабельная кожаная софа, на которую в доковидные времена могли бы спокойно сесть трое, но сейчас только двое рискуют сесть, да и то максимально далеко друг от друга, повиснув на подлокотниках. Завязывается непринужденная беседа.

– Что же вы стоите? Садитесь, – обращается к нам молоденькая девушка с темными глазами и такими же темными кучерявыми волосами, которая оказалась шустрее всех и первая заняла диванчик ожидания.

– Ох, спасибо, благодарю, – я радостно плюхаюсь к ней.

– Вы тоже садитесь – мы все тут влезем! Нельзя беременным стоять, вы что, – кудрявая подзывает оставшуюся в стороне высоченную широкоплечую девушку с короткой модельной стрижкой. Та, улыбаясь, мотает головой. Мы пожимаем плечами и расслабляемся в процессе ожидания, насколько это возможно, и пропускаем широкоплечую идти первой, раз уж она не хочет садиться.

В этот момент к нашей палате подъезжает тележка с едой и женщина в фартуке – повариха радостно кричит внутрь:

– Девочки, доброе утро! Завтракать!

Мы с кучерявой переглядываемся и, кажется, сходимся в мыслях. Совсем неохота остаться без завтрака. Мы срываемся с дивана и бежим, насколько мы вообще можем это делать, в нашу палату и взволнованно кричим наперебой:

– Женщина, подождите, пожалуйста!

– Подождите!

– Мы там на УЗИ сидим!

– Сидим, да!

– Не успеваем!

– Никак не успеваем!

Женщина хихикает:

– Да не волнуйтесь вы так! Я дождусь вас в столовой. Не буду же я еду выбрасывать, ну вы чего?

Мы довольные возвращаемся на диван, но радость улетучивается, когда из кабинета к нам выходит широкоплечая, на ней совершенно нет лица. Потупив глаза, она проходит мимо нас, так что я даже не успеваю рассказать ей о судьбе завтрака. Я не хочу бежать впереди паровоза и пропускаю кучерявую вперед, чтоб насладиться еще несколькими минутами незнания. Однако ожидание прерывается внезапным нечеловеческим воем из кабинета – кажется, кучерявая ревет там белугой. Боже, что это за место такое – мне страшно. Пытаюсь занять оставшиеся минуты, сдирая заусенцы с пальцев.

Наконец открывается дверь, и медсестра приглашает меня внутрь, опрашивает и заносит мои данные в журнал. При этом соседка моя все еще там, она не встает с кушетки и продолжает выть. Молодая докторка и узист успокаивают ее как могут. Сюр какой-то. Этот вой заражает меня до трясучки, я сама уже готова зареветь. Наступает момент, когда вой сменяется всхлипами, узист помогает бедняге слезть и выводит ее из кабинета. А я, сжав в руке свои кровавые трусы, которые я так и не успела поменять, ложусь на чертову кушетку следующей.

Сердце сейчас выпрыгнет. Пауза. Тишина. Они смотрят в монитор. Молчат.

Сердце бьется очень громко, раньше такого не было. Что-то не то. Так. Это же не я. Это не мое. Я понимаю внезапно, что звук идет из монитора. Очень громкое и быстрое сердцебиение.

Узист оценивает произведенный эффект от включенного звука быстрым пробросом взгляда на мое лицо и, обращаясь уже к медсестре с документами, строго говорит:

– В матке один живой.

Я рыдаю и почти теряю сознание. Врачи продолжают коммуницировать надо мной на неизвестном мне языке, но я даже не концентрируюсь и не слушаю, просто уплываю куда-то на эндорфиновом облачке в туман.

– Ну что ж, – узист наконец обращается прямо ко мне, – у вас гематома. Небольшая. Это не очень хорошо, но, впрочем, и не очень плохо. Будете лежать у нас минимум неделю.

С глуповатой улыбочкой я возвращаюсь в палату. Соседка, которую зовут Ника, селфится на фоне своего подаренного букета, пытаясь получше поймать свет из окна. Ира, вытянув ноги на кровати, сосредоточенно играет в какую-то игру на своем телефоне. Кучерявая уткнулась лицом в подушку и изредка шмыгает носом. Широкоплечая молча смотрит в стену, лишь изредка убирая катящиеся слезы так, чтоб никто не заметил. Я тихо укладываюсь на свою койку, аккурат между ними, и стараюсь на всякий случай припрятать свою улыбку.

Обстановка невыносимая.

Отлежавшись, я вспоминаю про завтрак. Мои соседки-новенькие, кажется, совсем аппетит потеряли от горя, поэтому я незамедлительно пользуюсь случаем покинуть царство скорби и отправляюсь в столовую. Повариха бодро наливает мне две поварешки пшеничной каши, дает мягкую булку и стакан слабенького черного чая.

– Только в следующий раз приходи со своей посудой! Ложек и чашек на всех у нас не хватает, – кричит она мне вдогонку.

Смотрю на склад грязной посуды рядом – невероятный разношерстный набор, достойный экспозиции в музее советских сервизов. Как будто собирали по домам у самих работников больницы – кому чего не жалко или у кого что осталось непобитым. Ну не пропадать же добру, честное слово.

Сажусь и ем прямо там, чтобы не переться обратно в грустную палату. Кажется, раньше пациентки питались в столовой, сейчас же все столы и лавки свалены в одну кучу в углу и замотаны красными предупреждающими лентами. Я пристраиваюсь к углу стола на кусочке торчащей лавки, задумчиво ем водянистую кашу, смотрю, как болтаются от сквозняка бумажные жалюзи, пропуская внутрь свежий, еще не раскалившийся от жары воздух. Если бы кто-то еще два года назад мог сказать про грядущую эпидемию, его посчитали бы сумасшедшим. Беременные спокойно сидели друг рядом с другом на этих лавках, пересказывали кросспалатные сплетни и делились передачками.

Вернувшись в свою палату, попадаю прямо на общий осмотр. Докторка в свежем, чистом и наглаженном белом халате, крепко прижав к груди папочку с историями болезни, вначале опрашивает «стареньких», благо они все лежат по правую сторону от входа.

– Как дела у нашей красотки? – широко улыбаясь, спрашивает она у девушки в кружевной шелковой пижаме – Ники.

– Нормально, – довольно отвечает Ника и крепко обнимает своего большого плюшевого медведя, партнера по лежанию в больничных условиях.

– Ну тогда скоро выпишем, – докторка перекладывает историю Ники в самый низ своей стопочки и достает следующую папку. – Ирина, а у вас как?

– Да нормально, – рыжая соседка не слишком щедра на разговоры и улыбки. – Долго еще лежать?

– Ну полежите еще немного, – докторка кладет на верх стопки следующую историю и подходит к широкоплечей девушке. – Вы как?

Та в ответ начинает плакать.

– Мой муж заразился ковидом и меня заразил, и вот… Теперь…

– Вы что? Зачем вы жили с мужем?! Ребенок от этого и умер! – докторка перестает быть сильно дружелюбной и меняет тон на повышенный, что было довольно неприятно и странно с ее стороны.

– Я не знала о беременности, – виновато шепчет девушка, пристально рассматривая свой аккуратно наманикюренный палец.

Докторка вздыхает и долго рассматривает ее документы. Потом говорит:

– Что будете выбирать: выскабливание бесплатно или же медикаментозный аборт? Но он дорогой.

– Конечно же, второе! – с недоумением в глазах отвечает девушка.

– Хорошо. Но, просто чтобы вы понимали, ковид – это достаточно серьезная вещь. У нас тут недавно девушка дополнительные две недели лежала только лишь потому, что ее муж заболел и мы ее не отпускали. Ведь это опасно! Ковидом нельзя болеть, когда беременная! Детки погибают!

Моя очередь. Мне даже как-то неловко оставаться единственной беременной среди двух других новеньких девушек, которым повезло немного меньше. Докторка просит меня лечь и долго щупает мой живот. Вероятно, в этой больнице это самый точный метод исследования.

– Плохо, плохо, у вас сильный тонус. Пожалуй, нужно еще уколов вам добавить и еще, пожалуй, но-шпу.

– О нет, – говорит за меня моя задница.

– Вам обязательно нужно лежать, – невзирая ни на что продолжает докторка, – двигаться нельзя ни в коем случае, и вообще никак не задействуйте мышцы своего живота… А что это у вас такое?! Пирсинг?! Какой кошмар! Немедленно снимите!

Крошечная сережка на пупке обычно сводит всех врачей с ума.

– Да, конечно. Спасибо, что сказали, я и не знала. Прямо сейчас сниму, – ответила я спокойно, только лишь ради того, чтоб от меня отстали. Конечно же, снимать я ничего не собиралась – зачем? Живот еще совсем маленький, а дырка поди зарастет. Когда же я после родов найду время ходить перепрокалывать?

Следующая на опросе была кучерявая. Она не переставала тихо плакать с начала обхода. Хотя в какой-то момент она притихла, свернувшись калачиком и промокнув платочком слезы. Но когда докторка обратилась к ней, вновь разрыдалась на всю палату.

– С пятой недели он мертвый! С пятой недели он мертв! Я месяц хожу с мертвым ребенком, и никто мне не помог!

– Машенька, не плачьте, – докторка пыталась ее успокоить, но получалось не очень успешно.

– Это будет мой второй аборт! Но я не хотела сейчас аборт, я ребенка хотела, а он умер! Да я и первый не хотела аборт, но врачи настояли, что я молодая очень, что мне не нужен ребенок, и я согласилась, что, наверное, не нужен, а сейчас был нужен, но он умер! Почему так? И никто не помог – в консультации не хотели принимать врачи, и УЗИ не хотели мне делать. Я даже в страховую звонила ругалась, но ничего не помогло! А я знала, что что-то не так, я чувствовала! И он умер! Он умер у меня внутри! И я ничего не могла сделать.

Я пытаюсь сдержать собственные слезы, в ушах звенит, все это слушать очень больно. Сдержать в итоге не получается, и я тоже рыдаю, хоть и пытаюсь это скрыть. Все остальные также затихли в напряжении. Маша, выговорившись, затихает.

– Будем делать выскабливание? – докторка садиться к ней на кровать.

– Нет, конечно, только таблетки. Я хорошо помню, как это было больно в первый раз. Я очень сильно боюсь боли.

– Хорошо, – докторка покидает нашу палату.

Мы остаемся одни, каждая замыкается в себе, пытаясь переварить увиденное и услышанное. Ника смотрит в окно, Ира – в свой телефон, Маша – в пустоту, а моя широкоплечая соседка – в стену. Внезапно я улавливаю носом резкий неприятный запах, похожий на кошачью мочу, который отрезвляет мою тоску. Я недоверчиво осматриваю своих соседок, пытаясь понять, от кого из них так стремно пахнет. Но все выглядят прилично. Оставляю эту загадку на потом.

Жизнь в палате снимается с тяжелой паузы и продолжается дальше. Широкоплечая достает из своей сумки огромную иллюстрированную книгу по архитектуре модернизма, надевает прямоугольные очки с тонкой оправой и погружается в чтение. Остальные поочередно, чтоб не мешать друг другу, созваниваются по телефону с близкими и сообщают им свои новости: все хорошо, скоро домой; все хорошо, но еще держат; все плохо очень плохо, плохо. Я гуглю в Интернете тонус матки и узнаю, что мой диагноз совершенно бессмысленный, поскольку матка – это мышца и для нее совершенно естественно быть в тонусе время от времени. Но кто я, чтобы спорить? Сказали, надо лежать. Лежу.

Вскоре приходят медсестры делать утренние уколы. Я радуюсь, что это испытание буду проходить лежа, а не стоя, но мгновенно перестаю это делать, когда мне ставят три укола подряд в мою и так уже синюшную задницу: прогестерон, какое-то кровоостанавливающее и что-то еще, вероятно но-шпу. Держа положенные две минуты ватку со спиртом на месте укола, я случайно нащупываю животом удобную яму в матрасе – он идеально туда заходит, и в кои-то веки я могу расслабиться и неожиданно сладко засыпаю.