Buch lesen: "Ахматовские зеркала", Seite 11

Посвящение

27 декабря 1940 года

Вс. К.

Все даты для Ахматовой имеют большое значение – в них своя криптограмма, которую можно расшифровать.

Считалось, что в дате, выведенной в этом посвящении, зашифрован день смерти Мандельштама. Осип Эмильевич умер в пересыльном лагере под Владивостоком 27 декабря 1938 года. Ахматова узнала о его гибели только через два года – отсюда и 1940 год в подписи.

Вначале под Посвящением стояло имя Осипа Мандельштама, но потом Ахматова сняла его – к неудовольствию Надежды Яковлевны. Затем возникло имя Всеволода Князева. Впоследствии сняты оба и оставлено только число, вынесенное, в отличие от остальных дат, в начало. В некоторых изданиях под Посвящением стоит просто В.К. Эти инициалы встречаются и в ранних, перепечатанных на машинке, текстах «Поэмы». За двумя буквами можно разглядеть много имен. Это мог быть и Владимир Голенищев-Кутузов, догумилевская любовь юной Ахматовой. Если верить дневникам П. Н. Лукницкого, то в 1925 году Ахматова призналась ему, что в течение своей жизни любила только один раз. «Но как это было!» – говорила она. В Херсонесе и в Киеве, где жила Ахматова в то время, она три года ждала от него писем, ходила каждый день по жаре за несколько верст на почту, но Владимир Голенищев-Кутузов ей так и не написал. И хоть это имя, наверное, не впрямую относится к «Поэме», мне хочется напомнить читателям об этой любви Ахматовой. Он учился на факультете восточных языков в Петербургском университете, а Аня Горенко к этому времени (1905 год) – в последних классах гимназии. Он был красивый взрослый человек и влюбленности ее не замечал. После развода родителей Горенко переехали на Украину, жили в разных городах. Аня, учась в киевской гимназии, жила у родственников. И уже тогда сетовала, что жить приходится по чужим городам и чужим семьям.

Тосковала по Царскому Селу. Там, у своей старшей сестры Инны (впоследствии умершей от туберкулеза), которая была замужем за Сергеем Владимировичем фон Штейном, Ахматова сблизилась с поэтом Валентином Кривичем – сыном Иннокентия Анненского. Кривич был женат на сестре фон Штейна, и обе эти поэтические семьи дали юной Ахматовой толчок к написанию собственных стихов.

С Сергеем фон Штейном Анна Андреевна была в те годы откровенна как ни с кем. Сергей Владимирович был поэтом и переводчиком. Именно в доме у фон Штейнов Аня Горенко познакомилась с Голенищевым-Кутузовым. В 1906 году Ахматова пишет фон Штейну: «Я до сих пор люблю В.Г.-К. И в жизни нет ничего, ничего, кроме этого чувства». Весь год просит его прислать ей фото Голенищева-Кутузова: «Хотите сделать меня счастливой? Если да, то пришлите мне его карточку». В январе 1907 года опять просит фотокарточку: «Я так устала ждать», а 2 февраля этого же года, то есть через несколько дней, в другом письме: «Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Степановича Гумилева. Он любит меня уже три года, и я верю, что моя судьба быть его женой. Люблю ли его, я не знаю, но кажется мне, что люблю… Хотите знать, почему я не сразу ответила Вам: я ждала карточку Г.-К. И только после получения ее я хотела объявить Вам о своем замужестве». И в этом же письме: «Нет ли у Вас теперь чего-нибудь нового Н. С. Гумилева? Я совсем не знаю, что и как он теперь пишет, а спрашивать не хочу». 11 февраля 1907 года, получив, наконец, долгожданную карточку, пишет фон Штейну: «Я не могу оторвать от него душу мою! Я отравлена на всю жизнь, горек яд неразделенной любви! Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет! Но Гумилев – моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей».

В это же время Ахматова пыталась покончить жизнь самоубийством, но из штукатурки выскочил гвоздь. «Так стыдно перед мамой», – пишет она тому же адресату.

Женой Гумилева она стала в апреле 1910 года. В «Записных книжках» Ахматова позже записала: «Бесконечное жениховство Николая Степановича и мои столь же бесконечные отказы, наконец, утомили даже мою кроткую маму, и она сказала мне с упреком: “Невеста неневестная”, что показалось мне кощунством». Живя в Париже и ожидая от Анны Андреевны окончательного решения, влюбленный в нее – «Синюю звезду» – Гумилев тоже хотел покончить жизнь самоубийством. Его еле-еле спасли. Может быть, это известие и подтолкнуло ее дать согласие на брак. Несколько раз она брала свое согласие обратно. О чем это говорит: о своеволии характера? о самостоятельности? о нелюбви?.. Во всяком случае, предание гласит, что, когда Гумилев спросил ее, любит ли она его, она ответила: «Не люблю, но считаю Вас выдающимся человеком». Гумилев улыбнулся и спросил: «Как Будда или как Магомет?»

На венчание в Киеве никто из родственников невесты не пришел, потому что все считали этот брак заведомо обреченным на неудачу.

За два месяца до свадьбы Ахматова пишет в Царское Село своей подруге Вале Тюльпановой (будущей Срезневской): «Птица моя – сейчас еду в Киев. Молитесь обо мне. Хуже не бывает. Смерти хочу… если бы я умела плакать».

Незадолго до замужества, прощаясь со старой жизнью, Ахматова сожгла свои детские стихи и письма. Это было первое сожжение собственного творчества. Потом в разное время и по разным причинам сожженных стихов, дневников и переписки будет много.

У Гумилева есть такие строки:

 
Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.
 

(А что касается признания Лукницкому о «единственной любви», я думаю, что здесь можно вспомнить и Бориса Анрепа. О нем поговорим позже, когда он встретится нам в «Поэме».)

Я привожу здесь эти факты ранней ахматовской биографии, чтобы напомнить читателю и о «яде неразделенной любви», и о попытке самоубийства – все это будет в «Поэме».

В экземпляре «Поэмы», которым я сейчас пользуюсь, под Посвящением стоит: «Вс. К.». То есть – Всеволоду Князеву.

Всеволод Князев родился 25 января 1891 года – в том же январе, в том же «девяносто одном ненадежном году» родился и Осип Мандельштам. Совпадения объединяют этих двух людей в первом Посвящении. Но не думаю, что этим все исчерпывается. Ведь сама Ахматова в 1961 году в «Прозе о Поэме» записала о Князеве: «…линия его настоящей биографии для меня слишком мало известна и вся восходила бы к сборнику его стихов».

Излюбленные приемы Ахматовой: эхо, отражение, двойники. Зеркальное отражение, в котором возникает не персонаж, а его двойник. Зеркала в ее поэзии повсюду, они создают дополнительную перспективу.

 
…………………………………………
…а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
И, как тогда снежинка на руке,
Доверчиво и без упрека тает.
И темные ресницы Антиноя
Вдруг поднялись – и там зеленый дым,
И ветерком повеяло родным…
Не море ли?
Нет, это только хвоя
Могильная, и в накипанье пен
Всё ближе, ближе…
Marche funèbre…
Шопен…
 

«Я на твоем пишу черновике», «чужое слово» – дело в том, что в «Поэме» много строчек, образов, цитат, событий, взятых у очень разных людей, и не только поэтов. Иногда эти «чужие слова» или образы возникают явно, иногда зашифрованно, а иногда при вроде бы определенном адресате неожиданно, как в перспективе зеркал, появляются бесконечные вереницы образов и персонажей.

Есть, например, прекрасные исследовательские работы о влиянии «Петербурга» Андрея Белого на «Поэму» или – о влиянии отдельных стихов Велимира Хлебникова, работы об отношениях Маяковского и Ахматовой, Цветаевой и Ахматовой и т. д., – но, повторяю, мои записи субъективны, я отбираю только то, что годится для моей «актерской» работы и удовлетворяет мое любопытство.

В ранних стихах Ахматовой «чужой голос» встречается довольно-таки часто, и это не очень скрывается. В поздних стихах, особенно в «Поэме», можно скорее встретить самоцитирование, или цитату из мировой культуры, или голос лирического героя, но все это спрятано и зашифровано.

Часто Ахматова начинает стих без подготовки, как, например, в этом Посвящении: «…а так как мне бумаги не хватило». Или: «А тот, кого учителем считаю…», или «Но я предупреждаю вас…» и т. д. Эта манера, видимо, взята у Иннокентия Анненского, которого Ахматова считала своим учителем. Она говорила о нем Л. К. Чуковской: «Вот сейчас Вы увидите, какой это поэт… Какой огромный. Удивительно, ведь все поэты из него вышли: и Осип, и Пастернак, и я, и даже Маяковский».

«И, как тогда снежинка на руке, / Доверчиво и без упрека тает» – Мне всегда казалось, что эта «снежинка на руке» встречалась где-то в ранних стихотворениях Ахматовой, но сколько потом я их ни перечитывала – не могла найти.

В воспоминаниях Н. Я. Мандельштам упоминается о «Поэме» и о первом Посвящении. О том, что иногда на этом посвящении стоит другая дата – 26 декабря. О длинных ресницах Мандельштама Надежда Яковлевна пишет: «сам О.М. иногда ощущал их как какой-то добавочный орган: “Колют ресницы…”, “Как будто я повис на собственных ресницах…”. Наконец, снежинка. Я думала, что снежинка есть где-нибудь в стихах, и спрашивала об этом А.А.: “Что там было с этой снежинкой?..” Она успокоила меня, что Ося сам знает».

В «Листках из дневника» у Ахматовой есть, в частности, такая запись: «Я познакомилась с Осипом Мандельштамом на башне Вячеслава Иванова весной 1911 года. Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки…»

«И темные ресницы Антиноя / Вдруг поднялись – и там зеленый дым…» – Антиной, как написано в «Примечаниях редактора» к «Поэме» (писала их сама Ахматова), – это античный красавец. Он был любимцем и постоянным спутником римского императора Адриана (начало II века). После гибели Антиноя Адриан создал его культ.