Zum Hörbuch
Забытые орхидеи Монмартра
К полудню жара стала просто невыносимой. Даже истоптанный, изъезженный годами асфальт от солнечных лучей размяк в некоторых местах настолько, что в нём отчётливо виднелись следы от женских каблучков. У художника Макса Несты вспотела голова под кепкой, он вынул из кармана вышитый платок с загадочными инициалами «А. Б.» вытер пот со лба и подумал: «Интересно, а можно ли определить возраст обладательницы каблучков по следам? Наверное всё таки нет, а вот вес можно узнать, определив по глубине вмятин». Глубоко вздохнув, он подумал: «Какая всё-таки чушь лезет в голову, а всё от жары, наверное», – ища глазами термометр, случайно оказавшийся почти рядом, над витриной аптеки, через улицу. Большие цифры на электронном табло уверенно показывали тридцать восемь градусов в тени. «Зачем я вообще ввязался в это дело?» Но, тут же вспомнив, что уже второй месяц сидит без денег, он ещё раз глубоко вздохнул и лениво поплёлся в сторону бара, надеясь хоть там найти немного прохлады.
В зале парижского бистро действительно было прохладно, не спрашивая разрешения, он сел в самом углу зала, кивнув головой бармену, на что тот кисло улыбнулся, продолжая с остервенением полировать вафельным полотенцем тарелку из-под салата.
Макс снова вздохнул, вспоминая про деньги, посмотрел на часы с кукушкой, висевшие на стене бара. Кондиционер неприятно дул прямо на голову. Макс сделал знак рукой молодой официантке – очевидно, стажёрке, чтобы она подошла.
– Чашечку кофе, и больше ничего, ах да – и немного холодной воды, – с улыбкой попросил он. В животе предательски заурчало. «Да, сложно верить в удачу, когда вторую неделю впроголодь», – подумал он, хотя лузером себя никогда не считал.
Не соображая, он отключено помешивал ложечкой кофе, так как сахар давно не употреблял, и не заметил, как в зал вошла небольшого роста обаятельная женщина, одна из тех представительниц прекрасного пола, которая не сможет пройти незамеченной, даже на самой многолюдной улице, выделяясь своей красотой среди толпы прохожих. Сидевшие в зале обернулись и стали бесцеремонно разглядывать её, бармен наконец бросил шлифовать отполированную до блеска тарелку, подошёл к ней сам, поздоровался и пригласил её сесть у окна: очевидно, они были знакомы. Отходя от неё, он спросил:
– Как всегда? – на что она молча кивнула хорошенькой головой.
Заметив, что в зале что-то происходит, художник наконец оторвал свой взгляд от чашки с кофе с унылым видом африканского марабу и, как и все, уставился на неё.
То что его поразило в ней сразу, это её миндалевидные глаза голубовато-зелёного оттенка. Они были настолько выразительные, что остальные черты лица, не лишённые изящества, лишь дополняли гармонию овального лица.
Очевидно, давно привыкшая к восторженным взглядам мужчин, не обращая внимания на завистливые взоры женщин, она с нескрываемой меланхолией смотрела куда-то на улицу, думая о чём-то своём.
Макс Неста как-то взбодрился, перевоплотившись из сонного марабу снова в художника, и начал теперь уже с любопытством, как все, её рассматривать. «Жаль, я не портретист, а то бы написал бы её в профиль, нет – анфас, чтобы глаза лучше изобразить, глаза – самая важная деталь на лице у женщин. Она даже совсем недурна собой, – думал он, скользя глазами от подбородка вниз по шее к грудям многообещающей формы, безжалостно затянутым узким платьем в декольте.
Она была бы неплохой натурщицей у меня в мастерской – может, подойти спросить? Судя по сумочке и по тому, как она одета, перспектива работать моделью у малоизвестного художника, как я, ей вряд ли подойдёт, – со вздохом подумал Макс. – Интересно, что она так пристально разглядывает в окне, наверное, ждёт кого-то, ну конечно – такой золотой самородок не будет в пыли валяться. Кстати, не всё, что блестит, то золото, у этого сокровища, как и у всех хорошеньких женщин, наверное, скверный характер капризной кокетки, ревнивый муж и дача рядом с Монако. Однако пора, не опоздать бы, а деньги мне нужны сейчас как никогда, будь они трижды прокляты! Агата тоже не пришла, что за скверный характер, назначить свидание – и не прийти. Наверное, какие-то срочные дела, даже не предупредила, могла бы и позвонить».
Придя домой после рандеву, Макс Неста воодушевлённо прямо с порога снял один ботинок, поддев его за каблук, с силой швырнул его в дальний угол, чуть не попав в ведро с водой и тряпкой. Подбежал, как ненормальный, к мольберту, принялся устанавливать холст на подрамнике, буквально через какие-то пару минут, когда всё было готово, так и оставаясь в одном ботинке и с дырявым носком, из которого предательски торчал большой палец, в одних трусах он стал напряжённо размазывать краску с палитры на полотно поржавевшим мастихином. По прошествии некоторого времени, пролетевшего в сосредоточенной работе, он остановился, посмотрел на результат своих трудов и с яростью швырнул холст в угол, на этот раз всё-таки задев ведро, из которого вылилась мутная вода, распространяя запах прелой тряпки по мастерской, и в изнеможении плюхнулся на диван, проклиная всё на свете.
Немного успокоившись, он устало подошёл к валявшемуся в воде полотну, отёр рукавом расплывшуюся от влаги краску и стал пристально вглядываться в цветную размазню, в которой расплывчато появилось что-то напоминающее глаза.
– О, проклятие! – вскрикнул он в ужасе, спотыкаясь о ботинок, табуретку, чуть не перевернув стол по дороге, бросился на кухню – схватил нож со стола рядом с обрезками вчерашней колбасы и искромсал полотно вдоль и поперёк.
Весь день пошёл насмарку, ничего, кроме её глаз, он теперь не мог писать, они везде эти глаза – в уме, на полотне, в глазах…
Нащупав в кармане пиджака последние оставшиеся монеты, мотнув головой, как бы отгоняя дурные мысли, Макс вышел на улицу и пошёл в сторону бара, где видел её.
Нет, нет он не был настолько наивен, чтобы надеяться встретить её снова, но какая-то невидимая сила тянула его туда, где он видел эти глаза. Бар был полупустой, хозяин заведения по-прежнему тёр какую-то тарелку под часами. На том месте, где он был прошлый раз, сидел тучный мужчина, пил кофе с булочкой, время от времени оглядывая зал выпученными глазами.
Макс хотел уже устроиться за первым попавшимся столиком, как неожиданно передумал. Он прошёл через весь зал и сел на то же самое место, где вчера сидела незнакомка, ему даже стало как-то приятно от этого, словно тепло её тела ещё оставалось на стуле, попросил чашечку кофе, окинул взглядом посетителей, посмотрел на улицу через витрину бара и застыл от неожиданности. В зеркальном отображении стекла на него смотрел тучный господин с выпученными глазами, что сидит на его вчерашнем месте.
«Значит, она смотрела на меня, как и я на неё! Кто она такая? Может я встречал её где-то раньше? Она знает меня? И Агата не пришла вчера » – вопросы роем назойливых мух вмиг закружились в потяжелевшей голове. Не находя ответа, они роем вылетали из ушей, прерываемые шумом посетителей в зале.
– Вам принести что-нибудь выпить? Вам плохо? Может, холодной воды подать? – верещал голос официанта.
– Нет, нет, спасибо, уже прошло, – вспоминая, что второй день он не ел ничего, отказался Макс.
– Чем могу быть полезен? – спросил официант, протирая тряпкой соседний столик.
– Немного горячего шоколада и круассан, будьте добры, – и добавил, подумав: – А скажите, любезный, вчера здесь сидела девушка, где-то между десятью и одиннадцатью часами утра, она здесь часто бывает?
– Неужели вы думаете, что возможно запомнить каждого кто заходит сюда, даже если вы официант? – пожимая плечами, ответил он. – Вот вас я первый раз вижу у нас.
– Да, да, конечно, извините. Кстати, я вчера был у вас, – с ноткой сарказма сказал Макс.
– Значит, не заметил, – с сожалением пожимая плечами, ответил официант.
– Вы не расстраивайтесь, вчера здесь работала девушка.
«И всё-таки всё это странно», – подумал Макс, смотря на официанта, который теперь уже что-то говорил шефу вполголоса, а тот смотрел на него, покачивая головой в знак согласия.
Макс был пятым ребёнком в многодетной семье железнодорожника. Отец Бернар Нест неделями не бывал дома, мать еле справлялась по дому – стирала, кормила, поила, еле успевая следить за детьми, поэтому его детство прошло в полной свободе. Горы, реки, лес, ручьи и овраги порой были его домом и единственной забавой. Он проводил почти всё своё свободное время на природе. Рос смуглым деревенским крепышом с карими глазами, этакий бурдюк с красным, как кровь, вином, готовый в любой момент взорваться на самые отчаянные мальчишеские проказы.
Однажды во время одной из таких прогулок на опушке леса около ручья он случайно наткнулся на художника, который рисовал ручей, заросший камышом, и лежащую на траве обнажённую девушку, за которой подглядывал молодой мушкетёр из-за кустов сирени.
– Нравится? – не оборачиваясь, спросил художник.
– Да, очень.
– А что тебе нравится?
– Речка как настоящая.
– Да, – протянул художник, – а девушка тебе не нравится?
– Нет, – уверенно сказал Макс. – Мушкетёр красивее, особенно шляпа на славу удалась, – с видом знатока добавил он.
– Сара, где ты там? Выходи, ты не нравишься молодому человеку! – неожиданно закричал художник в направлении кустов цветущей бузины.
– Кому это я не нравлюсь здесь! – из раздвинувшихся веток вышла абсолютно обнажённая молодая женщина, очевидно натурщица, только вышедшая из воды. Её длинные волосы, разбросанные по плечам, слегка трепыхались от лёгкого ветерка, на белом роскошном теле с застывшими капельками воды красиво выделялись округлые груди со стекающим ручейками влаги между ними вплоть до лобка, на котором еле виднелся светлый пушок курчавых волос. Его робкий взгляд непроизвольно скользнул к соцветию её ног, заметив, она продолжила.
– Так кому я тут не нравлюсь? – сердито повторила она. – Тебе, что ли? – с ухмылкой.
Макс, как вкопанный застыл в оцепенении, его даже немного затошнило от волнения. Натурщица сделала шаг вперёд, взяла его за руку и положила кисть его руки себе на грудь, высунув при этом кончик розового язычка.
– А так нравится? – страстно спросила она, переходя на полушёпот.
Он отдёрнул руку, словно прикоснулся к чему-то горячему. Первый раз перед ним стояла обнажённая женщина, и он не мог отвести от неё глаз – настолько это было красиво, и в то же время им овладел непонятный страх, смущение, беспокойство, паника от незнания, что делать, что сказать, он повернулся, отдёрнул руку и бросился бежать наутёк, ничего не соображая, настолько это всё было для него неожиданным. Ему вдогонку нёсся свист, смех, а он бежал сломя голову наперегонки со своим стыдом.
Дома он забился на чердак среди пыльных книг и журналов, ему стало вдруг стыдно, потом смешно, от руки шёл еле заметный аромат духов, напоминающих фиалку. Он не мыл три дня свою правую руку, даже засыпал, держа её как можно ближе к носу. Именно с тех пор в своих ночных грёзах он стал мечтать о профессии художника, чтобы быть окружённым красотой, женской красотой.
Потом запах прошёл, и он стал постепенно забывать про это забавное приключение, но что-то изменилось в нём с тех пор, он стал по-другому смотреть на женщин.
Каждое лето в деревню прилежала семья богатых парижан, у которых была большая дача недалеко от них, через дорогу напротив, за которой его мать находила время присматривать в течение года, за небольшую мзду. Она стригла газон, обрезала ветки деревьев, поливала цветы. Люди они были приветливые, никогда социально не дистанцировались с деревенскими, но и особой близости не проявляли. У них была молодая дочь со смазливым лицом и довольно-таки раскрепощёнными манерами. С первого же раза, как она увидела Максима, ещё в детстве, подошла к нему первой, протянула руку с половинкой шоколадки и сказала
– На, бери, ешь, теперь мы будем друзьями, и ты должен делиться со мной всем, что у тебя есть, ты мой друг.
Родители были совсем не против общения их дочери с деревенскими, лишь бы их не беспокоили разными шалостями лишний раз, оставили в покое. Так между ними и завязалась настоящая дружба, они бегали вместе по холмам, поросшим сочной травой для выпаса скота, спускались в овраги, где текла горная речка, смотреть, как из воды выпрыгивает форель в погоне за мальками, кормили любопытных коров цветами с руки, ловили бабочек, быстрых ящериц, пожиравших жужжащих мух с окна. Как-то они спустились вниз по ущелью, к самой реке, которая пересыхала летом, превращаясь в квакающее болотце, поросшее камышом и осокой, местами растекаясь небольшим, еле заметным ручейком. Рядом с пологой насыпью гальки и песка, где рабочие когда-то пытались строить плотину, очевидно ещё до войны, они нашли небольшую пещеру с заброшенными инструментами и разбитыми бутылками. Пару гильз от патронов, память от макизаров, полусгнившую ветошь, ботинок с оторванной подошвой. Она подняла зелёный осколок бутылочного стекла, стёртый от времени, и посмотрела на небо через него. Макс с любопытством за ней наблюдал.
– Возьми другой осколок и сделай как я.
– Ну и что ты там видишь? – почти прикладывая к глазу.
– Зелёное небо.
– Ну и что дальше, оно и голубое неплохо смотрится.
– А то, что когда я уеду и буду скучать по тебе, стану смотреть на зелёное небо и вспоминать тебя, и ты тоже делай, как я.
– А что это даст? – с недоверием.
– Глупый, ты ничего не понимаешь, если мы заскучаем одновременно и будем вместе смотреть на небо, ты здесь, а я даже на краю света, то превратимся в синих птиц и полетим навстречу к друг другу и больше никогда не расстанемся.
– Хорошо, – сказал Максим, пряча осколок в карман. – Пусть будет по-твоему, синяя птица.
Потом целый год он с нетерпением ждал её, поглядывая время от времени на небо через осколок стекла, так прошло несколько лет.
Наконец она приехала. С коротко подстриженными русыми волосами, почти сформировавшейся грудью, от неё пахло дорогими духами, и он тогда в первый раз заметил, что у неё большой, выразительный рот. Она не была уже той бойкой, весёлой девчонкой, что бегала по холмам и оврагам вместе с ним. Днём они вместе лежали в поле на траве и смотрели в небо, как плывут над головой кучевые облака, он чувствовал, как край её ситцевой юбки лежит на его голой коленке из-под задравшихся шорт. Вечером вместе сидели у опушки леса на поваленном бревне с облезлой местами корой и смотрели закат, ночью искали созвездия Большой Медведицы и Водолея. Потом поцеловались, и она разрешила ему потрогать свою небольшую грудь. На следующий день он пришёл к ней домой, и они уединились на чердаке в маленькой комнатушке. Пока внизу шумели гости у родителей, она успела стянуть на кухне бутылку Cahors, шоколад и яблоко, дальше все произошло случайно, то ли от выпитого вина, то ли пришло время любви, а может, и то, и другое вместе. Потом были клятвы верности, слёзы и расставание. Звали её Агата.
Порой бывает так, что жизнь нам дарит человека, без которого ты себя даже представить не можешь. Нет, это не только любовь, это ещё что-то другое, намного больше, похожее на болезненную привязанность. Каждый жест, слово, движение – это как мазок краски на грубом сукне полотна, на котором ты пытаешься изобразить на свой лад то, что в реальности может иметь абсолютно противоположные очертания.
Что это – самообман, иллюзия, бредовая фантазия слабого человека. Нет, это нечто большее, чем палитра чувств, где каждая мысль, переживания, ощущения есть не что иное, как частичка твоей души, тела. Некоторые называют это любовью, другие – индивидуализированным половым инстинктом.
Макс сидел на диване в мастерской, со стаканом виски на донышке, глубоко затягиваясь только что свёрнутой самокруткой и с тревогой думал о заказе, который надо было закончить в срок, заплатить за просроченную аренду помещения, за воду, газ, холодильник был полупустой уже третий день. Ему давалось всего лишь три дня на портрет одноногого корсара с банданой на голове, опирающегося на позолоченную трость, на фоне пиратского корабля в море. Заказчик абсолютно не торговался, лишь только передал фотографию человека, который должен был быть изображён пират. Картина ему никак не давалась. Сказывалась усталость от напряжения и неудач, преследующих его в эти последние дни. Всё началось со звонка хозяина мастерской, который надменным тоном довольно-таки недвусмысленно намекал, что выставит его на улицу, если он не внесёт квартплату в ближайшие дни. Макс нагрубил ему в ответ, на что тот, не попрощавшись, бросил трубку. Можно было бы, конечно, попросить взаймы у Агаты, но он дал себе слово никогда не опускаться до этого. В тот день, когда он не сможет обеспечить сам себя, просто сядет на поезд и возвратится домой.