Buch lesen: "Слово, равное судьбе. Избранные произведения в 3 томах. Том 1. Поэтическое лукошко", Seite 2

Земля отцов и дедов

Родная местность

 
Земли-то, собственно, – кружок,
Обвитый синим лесом.
Река блестит наискосок
Под ивовым навесом.
Деревни тянутся к реке
От ягодной опушки,
И белый камень вдалеке
Разрушенной церквушки…
Всю местность, всех дорог витьё
Пройти и дня хватало,
Но наглядеться на неё
И целой жизни мало.
 

1981

Родина

 
Слов певучих тихая отрада,
Ширь без края, белый всплеск берёз…
Всё, что в жизни человеку надо,
Воедино только здесь слилось.
Родина – одно на свете чудо.
Было так всегда и будет впредь.
Лишь она и светит, и врачует,
Чтоб до смерти сердцем не скудеть.
 

1977

«Земля отцов и дедов, та земля…»

 
Земля отцов и дедов, та земля,
Где кустики ольховые в межполье,
Дала мне всё, ничем не обделя:
Ни радостью, ни гордостью, ни болью.
 
 
А под ногами глина да песок
Да вперемежку скудные подзолы.
Но первый для меня ржаной кусок
Взращён на этих пашнях невесёлых.
 
 
А под окошком серый журавель —
Из всех домашних птицы нет домашней —
Мне доставал, чтоб рос и здоровел,
Воды, бегущей из-под этих пашен.
 
 
А надо мной в морщинках потолок,
Как будто материнские ладони,
Чтоб просыпаться я без страха мог
И чтоб навек запомнил всё родное…
 
 
Без этих ольх, что скромно так цвели,
Без этих глин, что в детстве мы месили,
И без любви к углу такой земли
Откуда взяться и любви к России?
 
 
Вот почему берёзы для меня,
Да и для всех отзывчивых и чутких,
Белеют всюду, словно письмена
Далёких предков, свёрнутые в трубки.
 

1969

Народная речь

 
Дивлюсь народной речи!..
В родимой стороне
Друзей, бывает, встречу —
И будет праздник мне.
Усядусь с ними просто —
Как свой среди своих,
Где сроду не был гостем,
Ел тот же хлеб и жмых.
И разговор вседневный,
Нередко и смешной.
Опять плетёт деревня
Легко передо мной.
И вдруг такое слово
Обронит невзначай,
Что в лучший стих готово —
Лишь зорко примечай.
Привскочишь: да откуда,
Да из каких глубин
Достали это чудо
За вздох, за миг один?
Ведь в этом слове редком
И жарком – только тронь
Мерцает дальних предков
Языческий огонь.
Удивишься немало:
Что слово, как запал,
В тебе самом дремало,
А ты его не знал…
А речи всё плетутся,
Как наши кружева:
И так и сяк берутся
И ставятся слова.
Обычные бы вроде,
Да в необычный ряд.
И вдруг, что самородки,
Стыкуясь, загорят…
Родной язык – держава.
И даже мудрый Даль
Не всю в словах обшарил
И глубину, и даль.
И мне бывает больно,
Когда берут в тиски
Слова программой школьной
Богатству вопреки.
И горько мне бывает,
Когда в домах у нас
Старушек поправляют
Внучата всякий раз.
Мол, их слова плохие.
И с детства говорят
Хоть грамотно, да хило.
А рядом этот клад!
А он, не видный глазу,
Лежит в толкучке дней.
Дороже всех алмазов
И золота ценней.
Что золото и камни!
В нём то, чем жизнь жива, —
Гранённые веками,
Алмазные слова!
 

1973

«Меня дивили мощью города…»

 
Меня дивили мощью города
И синевой окатывали дали,
И древности, забывшие года,
Высоким светом сердце зажигали.
А вот щемит печалью звон шмеля,
А за шмелём – пастушечья избушка,
А за избушкой – тихие поля,
А за полями – громкая кукушка.
 

1978

«Как услышу я знакомый говорок…»

 
Как услышу я знакомый говорок:
«Наша Вологда – хороший городок!»
Словно ветерком обдует сердце,
Тёплым, чистым, хвойным ветерком,
И от грусти никуда не деться:
Жалко расставаться с земляком.
 
 
Как да что там? – на ходу вопросы,
А перед глазами – всё одно:
Улочка, снега, рассвет морозный
И твоё кудрявое окно.
 
 
Будто бы деревья, над домами
Стынет дым, белёс и недвижим.
А деревья вдоль посадов сами
И твоё кудрявое окно.
 
 
Ты проходишь в этот час под ними,
Задеваешь ветки невзначай,
И пушится, как бывало, иней
Горностаем на плечах…
 
 
Почему-то вижу только это,
Слушая рассказы земляка
О кварталах, выросших за лето,
О домах, глядящих свысока.
 
 
Видно, так порой бывает с нами:
Спрашиваем мы про города,
Слушаем дивясь, а вспоминаем
В них кого-то близкого всегда.
 
 
Так и я – вот задаю вопросы,
Ну, а сам – в далёком далеке…
Вологда моя светловолосая
С искоркой-снежинкой на щеке!
 

1960

Сердцу милое навек

 
Сердцу милое навек —
Чёрный ельник, белый снег.
Из-за ельника красна,
Будто старая сосна
Срезом вниз обращена,
Крупно катится луна.
И навстречу – ни души,
Только тропка шуршит.
Возникает тихо грусть:
Ну, а если заблужусь?
Полосует сразу страх:
Это что же там в кустах?
Что же, что?..
Ах, невдомёк —
Это ж тянется дымок!
Грусть пропала.
Страх отлёг.
Мир понятен.
Шаг лего́к:
Вырастает издалёка
Синей веточкой дымок.
 

1966

«Ветры с севера подули…»

 
Ветры с севера подули,
Эх, с родимой стороны!
Мои думы, словно угли,
Пламенно раскалены.
Зашумели, закачались,
Залохматились леса.
Моря Белого курчавость
Заплеснула небеса.
Ветры с севера всё дале
Завихряли пыль холмов
И с налёту охлаждали
Праздный жар пустых голов.
Легкодумные затеи,
Своеволие страстей,
Беззаботный и шутейный
Крен к делам и жизни всей.
Ветры с севера всё шире,
Всё мощней неслись, как весть,
Что в тревожном нашем мире
Трезвость есть, суровость есть.
 

1983

«Кругом вода сильна, нетороплива…»

 
Кругом вода сильна, нетороплива,
Заката краски сдержанно-пестры.
То тут, то там раскидистые ивы
Горят в лучах, как жёлтые костры.
 
 
За ними, как туманные полоски,
Стоят в воде ольховые кусты,
И моются застенчиво берёзки,
Хотя безукоризненно чисты.
 
 
И каждый ствол, и каждый голый кустик
В себе уверен, ждёт поры такой,
Когда и он торжественно распустит,
Раскинет зонт зелёный над собой.
 
 
…И мы с тобой, товарищ, верим тоже,
Когда вокруг восторженно глядим,
Что лучший день у нас ещё не прожит,
Что всё-таки он где-то впереди.
 

1954

Старик

 
– Как жизнь? – А лучше и не будет.
– Неужто? – Думаю, что так.
– Но люди… – Что ж, на то и люди,
Чтоб ожидать каких-то благ.
– А ты-то что? – А я счастливо
Пожил… – Достиг чего? – Достиг.
– Чего? – Трудись не суетливо, —
И улыбнулся мне старик.
 

1980

Русский Север

 
Только травы на покосах лягут,
Припасай лопату – столько ягод.
А прокатит гром парной грозы —
Той лопатой и грибы грузи.
Это Север. Это русский Север.
Здесь, содвинув домны и поля,
Зреет сталь и зреет рожь и клевер.
Здесь тугая от корней земля.
Ельниками выпилено небо,
И в прохладе белых городов,
Словно весть веков, узорнолепно
Лёгкое паренье куполов.
Здесь дома, что кружева, воздушны.
Люди – голубой да карий взор —
Простодушны, нет, великодушны,
Как велик за Вологдой простор.
И частушки вяжут поясами,
И по миру катится молва,
Что за вологодскими лесами
Вырастают спелые слова.
В спелом слове – огневая сила.
Взял его – будь к подвигу готов,
Чтобы правда в книге проступила,
Будто соль на спинах земляков,
Будто эти в синих тучах дали,
Где терпеньем, мужеством, трудом
Поколенья землю обживали
И где мы распахнуто живём.
 

1980

«Майский лес галдит, кукует…»

 
Майский лес галдит, кукует,
Крячет, цвинькает, свистит,
Заливается, воркует,
И трепещет, и звенит.
Птицы возятся попарно,
Зелень видится насквозь.
Клёны бродят, словно парни,
Меж застенчивых берёз.
Ну, а верба пахнет ульем,
И с налёту – ох, смела! —
Обжигает поцелуем
Захмелевшая пчела.
 

1982

Черёмушка

 
Стоит, теплом обласкана,
Лесной, душистой сказкою
У самого солнышка
Роскошная черёмушка.
Берёзкам ли дивиться бы:
Ведь сами белолицые,
Форсистые да чистые —
И то косятся издали.
А ольхи неопрятные
Стыдливо ноги спрятали,
Застыли, словно золушки,
Вокруг черёмушки
И тоже удивляются:
«Какая красавица!
Откуда же, откуда же
На ней такое кружево?
И как на этой сырости
Могла такая вырасти?!»
 

1964

«Ужо!»

 
Берёзы замерли в тревоге,
Метнулась молния ужом,
Но гром заснул на полдороге,
Лишь погрозил: ужо, ужо!
И кто-то в небо поднял палец,
Мол, не идут и там дела.
И над природой посмеялись:
Эк, до чего изнемогла.
А солнце патокой тягучей
Лилось. Комар пищал вися…
Вдруг дунул ветер.
Чёрной тучей
Заполуно́чило леса.
И туча ширилась от гнева,
Всё ближе, ближе страшный миг.
Огонь штыками брызнул с неба,
И гром упал на плач и крик.
Плеснулись искры из розеток,
Взметнулся град, что белый вал,
Срубал колосья, листья с веток,
Со звоном стекла вышибал.
И всё живое ужималось,
Страх ослеплял, корёжил, жёг…
Над всей землей металась ярость —
Так вот что значило «УЖО».
 

1981

«Умываюсь туманами севера…»

 
Умываюсь туманами севера,
Поднимаюсь легко на бугры,
И мне под ноги катятся клевера
Фиолетовые шары.
 
 
А заря, словно красная мельница,
Мне опахивает лицо.
Горизонт уплывает и светится,
Как берёзовое кольцо.
 
 
В спелой ржи, будто вытканы, вышиты, —
То возникнут, то пропадут —
Голубеют старинными крышами
Деревеньки и там и тут.
 
 
Здесь моя деревянная отчина.
Пусть я житель и городской,
А душе, кроме всякого прочего,
Позарез нужен край такой.
 
 
Не из тех я прохожих нечаянных,
Что заглянут на ночь одну
И у вдов, умудрённых печалями,
Ищут старую старину.
 
 
И хозяйки в домах удивляются:
Было время – просили кусок,
А теперь – то икону, то пряслицу,
То ручного тканья́ поясок.
 
 
И в цене не стоят – лишь скажите им,
Но теряются бабы тут:
Нет цены оценить пережитое,
И задаром всё отдают.
 
 
Мне ж чего покупать, если родиной,
Стариной её, новизной
Существо моё переполнено,
Будто небо голубизной.
 
 
Всё волнует: и травы шумные,
Свет реки и тень камыша.
Здесь опять невольно подумаю:
Что ж такое это – душа?
 
 
Не приёмник с чувствительной силою,
Чтоб включить и настроить мог,
Не берёзовый лист, не осиновый,
Не старинный какой кузовок.
 
 
А поёт, и грустит, и дрожит она,
И я думаю неспроста,
Что душа – глубина пережи́того,
Непрожи́того высота.
 

1970

Закат

 
В болото солнышко упало
На мхи, на ягоды… О, вид!
Во всей округе в окнах ало
По крупной клюквине горит!
 

1977

Горностай

 
Из порыжелого куста,
Передо мной весь на виду,
Метнулся белый горностай
И ослепил на тёмном льду.
А лёд был тонок. На прыжок
Он отозвался, что хрусталь,
И, словно брошенный снежок,
Застыл в испуге горностай.
И замер я. Тревога нас
Связала вмиг наедине.
И две дробинки чёрных глаз
С реки запали в сердце мне.
Вот он отчаянно привстал
И прямо к берегу, ко мне.
Сверкнул в полёте горностай
И вдруг растаял в желтизне…
А в небе звенья птичьих стай,
А вечер холоден и тих.
А в сердце снежный горностай
Летучих радостей моих.
 

1976

Жеребёнок

 
Где ивняк и свеж, и звонок
Вдоль озёрной синевы,
Там родился жеребёнок
В рыжем росплеске травы.
Необсохший, встал и замер.
Встал, дрожа, всего на миг
И огромными глазами
Удивился: как возник?
Головой повёл, но тяжесть
Озарённой головы
Покачнула, и, пугаясь,
Он упал в озноб травы.
Мать – натруженная лошадь —
К жеребёнку подошла.
Гривку ласково ероша,
Стала облаком тепла.
Он затих. Лежал послушно
И вдыхал дурман земли.
В дрёме остренькие ушки
Трепетали и росли.
А потом, как и вначале,
Вздрогнул с гривки до хвоста,
И с передних ног, качаясь,
Он на все четыре встал.
Тонконогий, светло-рыжий,
С белым пятнышком во лбу,
Он стоял в траве недвижно:
Не пытал ещё судьбу.
Лишь смотрел, смотрел на землю
С изумлённой немотой,
И вскипали синь и зелень
В теле радостью тугой.
Слушал птиц и трактор в поле,
Потрясённо замирал,
И поскольку он не помнил —
Ничего совсем не знал.
Ни узды, кнута, ненастья,
Никаких иных времён…
Время всех других прекрасней
То, в котором ты рождён!
 

1973

Ольха

 
Куда такой до белотелых,
Уже зазнавшихся берёз.
Она и спорить не хотела,
А место ей и так нашлось.
Пошла к реке, всё низом, низом.
Да посмелей, да потесней.
И средь зимы туманцем сизым
Стоит на стылой белизне.
Пурга навалится нередко.
И хоть удары и легки,
Трясутся с шишечками ветки,
Как сухонькие кулачки.
А солнце вытает и вспыхнет,
Она, как зайца, пряча снег,
Вдруг развернёт листочки тихо
И улыбнётся раньше всех.
Её теснят всё дальше в сырость…
Ну что ольха? Бедна, мала.
Но на земле, где жил и вырос,
Мне и ольха навек мила.
 

1980–1990

Ромашка

 
В октябре, на глине тяжкой,
В час, когда я изнемог,
Круглолицая ромашка
Осветила бугорок.
Словно мне кивнула: «Здрасьте!»,
Белозубо рассмеясь.
Не заляпало ненастье,
Не пристала к девке грязь.
Вея молодостью нашей,
Перед вьюгой не дрожа,
Знай красуется бесстрашно
Ослепительно свежа.
 

1994

Синицы

 
Открыл глаза. Иль снится?
Нет, слышу перестук.
Гуляют две синицы
Почти у самых рук.
У них желтеют грудки,
Чернеют колпачки.
Ах, до чего же чутки,
Стремительны, легки!
Взлетают – светом брызжут
В распахнутом окне,
С окна на стол. Всё ближе
И всё звончей – ко мне.
Мол, пишешь всё про землю,
К ней припадаешь ниц,
Но в мире новоселью
Не быть без нас, синиц.
Мол, журавли далёко,
Их мало, журавлей.
А мы – у самых окон,
Взгляни и пожалей.
И, поклевав листочек,
Где не закончен стих,
Плеснули пару точек,
А может, запятых.
Боюсь пошевелиться,
Восторженно смотрю,
Но, скок-поскок синицы
И фуркнули в зарю.
 

1983

Рябины

 
За окошком рябины,
А в просветах рябин
Рожь крылом голубиным
Машет с ближних равнин.
На листах, что в ладонях,
Тяжелеет роса,
Словно ягод зелёных
Молодая краса.
Только ягодам – рано,
Подожди, подожди:
Скоро прошвой багряной
Небо вышьют дожди.
С облаков серебристых
Лёгкой палкой опять
Будет женщина кисти
Огневые срывать.
Будто сгрудит в охапку
Догоревший закат,
Кисти пламенем зябким
Возле щёк заблестят.
Самых крупных и самых
Спелых ягод возьмёт
И за зимние рамы
Их насыплет вразлёт…
Засвирепствуют вьюги,
Но рябина опять,
Словно жаркие угли,
Будет в окнах мерцать.
Снега белые горы
Наметёт там и тут,
Окна в красных узорах
Над снегами всплывут.
И среди этих окон
Будет вновь без конца
Возникать одиноко
Очертанье лица.
 

1970

«Тревожно, и сладко, и грустно…»

 
Тревожно, и сладко, и грустно
Звенят надо мною опять
Берёзы – зелёные гусли,
И сердце ничем не унять.
 
 
Дивлюсь сам собою: откуда
Во мне эта древняя грусть?
И солнцу, как рыжему чуду,
Задумчиво поклонюсь.
 
 
Мне хочется землю ворочать,
Парную и тяжкую, всласть
И в борозду позднею ночью
От устали навзничь упасть.
 
 
И тянет у заводей диких
Костры распалить веселей,
На палках, как будто на пиках,
Поджаривать сизых язей.
 
 
Сидеть по-язычески строго
И, к сердцу приставив ладонь,
Глядеть на косматого бога —
На этот всесильный огонь.
 
 
И сам понимаю, что странно,
И я не такой уж чудак,
Но хлынут весною туманы,
И хочется именно так.
 

1964

В грозу

 
Полыхнуло яростным и белым,
Прочь откинув темень. И тогда
Обожгла глаза оцепенело
На низинах за пять вёрст вода.
Снова мрак. Но в эту же минуту
Обвалилась будто бы гора.
Кто-то поле с крышей перепутал,
Прокатил по крыше трактора.
Припадай к земле, душа живая!
Затрещало небо, не щадя,
Потолок и стены прошибая
Огненными клиньями дождя.
Что тут делать? Верь в Илью-пророка
Или в электрический разряд,
Но душа от огненного ока
Мечется, как тыщу лет назад.
И со страхом женщина прижалась
К мужу, уж не видя ничего,
В беззащитной слабости призналась
Перед вечным мужеством его.
 

1975

Тетерев

 
Он только это запомнил:
Споткнулся о что-то с разбега,
Не зная, что это ладони,
Ладони доброго человека.
И только тогда поверил,
Что с ним случилось неладно,
Когда озябшие перья
Кто-то тепло разгладил.
Он так и замер от страха
И сунулся в ки́пень снега,
Не зная, что это рубаха,
Рубаха доброго человека.
Звенели по насту лыжи,
Визжали на поворотах,
И он над собою слышал:
Ругал человек кого-то.
И вот, озарённый светом,
Он ринулся в тень неловко,
Не зная, что печка это,
А не старая ёлка.
Ему человек в охапке
Наваливал веток к ночи,
Где много влажных и сладких,
Пахнущих лесом почек.
А вскоре ранью белесой,
Когда на озёра окон
Заря потекла из леса
Подснежным клюквенным соком,
Он крылья раскинул натужно,
Почуяв снова здоровье,
И красными полукружьями
Затрепетали надбровья.
И шея зобом набухла,
И рябь прокатилась шеей,
И что-то забулькало глухо,
Потом всё гуще, слышнее —
И вот поплыла из окошка,
Пугая старух суеверных,
Тоскливая песня терёшки
Над всею сонной деревней.
Он вспомнил рассвет, и ельник,
И отклик ему понятный,
И то, как черкал соперник
Крыльями снег примятый.
И всё, что было когда-то,
Вновь волновало душу…
А человек на кровати
Сидел одиноко и слушал.
 

1961

«Ещё на небе было чисто…»

 
Ещё на небе было чисто
И зеленел ещё лужок,
Но уж чутьём корней и листьев
Берёзы поняли свой срок.
Оцепенели поначалу,
Дивя прохожих красотой,
Потом со сдержанной печалью
Опали вьюгой золотой.
И тут погасли, как лучины,
Потом их снегом замело.
Вблизи, а вот неразличимы:
Кругом бело, кругом бело…
 

1973

Волнушки

 
Зарастают к деревне дороги
На иных перегонах лесных.
Отзвенели напевные дроги,
Ондрецы отстучали на них.
И где раньше хрипела гнедая
И державно насвистывал кнут,
Словно белые блюдца, рядами
В колее лишь волнушки растут.
Были дни – я от них не отрёкся, —
Когда здесь средь лесов и болот
Под бедой и нуждою колёса
Зарывались до синих пород.
А просёлки тянулись всё дале,
Всё упрямей, всё боле числом
И в ту горькую пору вязали
Фронт и тыл неразрывным узлом…
Я не этим сегодня растроган,
Что иным молодым невдомёк,
Как пришли мы к весёлым дорогам
От таких невесёлых дорог.
Упрекать за неведенье странно.
Я от малой грущу ерунды:
Не одни колеи зарастают —
Зарастают и наши следы.
…Я стою, а с корзинками рядом
Ребятня пробегает вперёд
И дивится: стоит что-то дядя
И волнушек, чудак, не берёт.
 

1972

«День или вечер – не понять…»

 
День или вечер – не понять.
О, дождь нас доконает.
Рванулся «газик», но опять
Рванулся до канавы.
В крыльце стою, тоска берёт.
Что ж, закаляй характер.
Из птиц лишь слышен самолёт,
А из зверей – лишь трактор…
Наутро встал, гляжу в окно —
Лес облетевший красен,
Красна стерня, село красно,
Красны жердины пря́сел.
И возле красной колеи
Жар-птицею ворона
И снегирями воробьи
Разыскивают зёрна.
Ах, боже мой, какой денёк
Сменил-таки потёмки!
И вздох глубок, и шаг лего́к,
И все дороги звонки.
 

1976

«Лес впитывал сумерки, прятал…»

 
Лес впитывал сумерки, прятал
И так чернотою набряк,
Что вместо берёзок опрятных,
Как нечисть, таращился мрак.
Повеяло близостью зверя,
И люди почуяли страх.
Родимому лесу не веря,
Шагали домой впопыхах.
И всё потонуло во мраке…
Но, светлый готовя излом,
Ручьями звенели овраги,
Речушки дышали теплом.
И первая смелая птица
Запела, и сразу за ней,
Чтоб утром себя не стыдиться,
Защёлкал во тьме соловей.
И в небе сверкнули полоски,
И росы сверкнули в ответ,
И, мрак отряхая, берёзки
Поплыли на розовый свет.
 

1981

«Стоит березняк с замираньем…»

 
Стоит березняк с замираньем,
А в нём налита дополна
Креплённая инеем ранним
Янтарная свежесть вина.
 
 
Поодаль рябинник пылает
В косых и прохладных лучах,
И брызги багряные ягод
Рябиновкой так и горчат.
 
 
А рядом с дорогою торной
В отаве, что пена, густой
Шиповника рыжие зёрна
Томятся, как бражный настой.
 
 
Но голову хмелем не кружит,
Хоть кружится всюду листва.
Душа от предчувствия стужи,
Как сжатое поле, трезва.
 

1975

«Как свернул за поля, так и замер…»

 
Как свернул за поля, так и замер:
Предо мной, будто ждал с давних пор,
Поднимался из детства тот самый,
Да, тот самый, забытый угор.
 
 
Ах, каким он бывал крутосклонным!
Заползём и не верим глазам —
В солнце весь! И над полем зелёным
Он желтел, будто солнышко, сам.
 
 
А теперь затенили осины
И осыпался прежний откос.
И его я за выдох осилил,
Встал – и сердце внезапно зашлось.
 
 
А вдали за осинами синий
Вдруг открылся всей жизни простор,
Будто высился горной вершиной
Подо мною заросший угор.
 

1975

Предок

 
Кто он был? В каком таком обличье?
Он стоял на фоне синевы,
И сквозило что-то необычное
В повороте смелой головы.
Что-то в нём былинное сквозило:
Вот поднял он руку, за́стя свет —
А в руке буграми ходит сила,
Всё он может, стоит лишь посметь.
Вот рукою, чтобы не торчали,
Он поправил волосы слегка,
И уже задетые нечаянно
В небе закачались облака.
Он – один. И никого здесь кроме.
Сам себе пока – слуга и князь.
А вокруг леса. Синеют кроны,
Как курганы, в небе громоздясь.
Он развалит синие курганы
И достанет клады, а потом
Эти клады чисто остругает
И отешет ярым топором.
И тогда он явит миру золото,
Хохоча от щедрости хмельной,
Рубленое, пиленое, колотое,
Пахнущее соком и смолой…
И пошёл он, жилистый и крепкий,
Ельниками тёмными не зря —
Брызгали испуганные щепки,
Шлёпались в озёра и моря.
И где стыли сумерки сырые,
Как подвалы вековые, там
Синь и солнце хлынули впервые
По его размашистым следам.
 

1962

«Чудно, разгульно, праведно…»

 
Чудно, разгульно, праведно
Живали наши прадеды.
Работой душу тешили
Узорной, озорной,
А тело небезгрешное —
Медвяной ендовой.
Любили речь красивую,
Густую, будто квас,
Чтоб соками и силою
Потом бродила в нас;
Умели и не то ещё
Насмешники, врали́,
Не только имя-прозвище
Каждому дарить.
А прозвища такие —
Хоть падай, хоть стой:
Одно словцо подкинут —
И человек нагой.
Вот жил (как звать, не знаем)
Занятный мужичок.
Молчит, бывало, днями
Да жарит табачок.
Но лишь хлебнёт из кружки —
Откуда что бралось:
Частушки-нескладушки
Воротит вкривь и вкось.
Ну, а жена – вот баба!
Такой всё нипочём:
Его за ворот сграбав,
Завалит на плечо
И тащит в клеть, в чуланчик,
А мужичок поёт.
– Смотри-ко! Рябчик, рябчик! —
Хохочут у ворот…
Пообмывали зубы,
Повострили слов:
Катаник. Бубен.
Коч. Перевесло.
Фунтик. Спица.
Зайчик. Долото…
Метёт на них пшеница
Пылью золотой.
А бойкое слово
Легко на помине —
Трепещет в основе
Наших фамилий…
На брусничном взгорье
Я снова стою.
Рождён и вскормлен
В этом краю.
И здесь особо грустно мне
От мысли, что сейчас
Густое слово русское
Поотощало в нас.
Послушали бы прадеды
И кой-кому в лицо
По всем по прежним правилам
Махнули бы словцом
Ядрёным и отточенным,
Чтоб стало всем смешно,
Родительской пощёчиной
Взбодрило бы оно.
 

1964

Петряево

 
В стороне самой дальней, раздольной,
Петухами ещё не воспет,
Воссиял из мужицких ладоней
Над Двиницей оконный рассвет.
 
 
Обживались смолистые избы,
Отжимались от пашен леса,
Ужимались от скупости… лишь бы
Деревенская слава росла.
 
 
Хоть и верили пра́отцы в леших,
Только их испугаешь не вдруг…
В пору зимнюю плотников здешних
Зазывали аж в Санкт-Петербург.
 
 
Вот и дед мой в родную сторонку,
Потрудясь, из столицы привёз
Ветровую, что дождь, медогонку
Да серебряный ковш и поднос.
 
 
Шли к нему мужики, вызнавая,
Про Столыпина… Вот новизна!..
Запчелилась деревня лесная,
Задышала медово она…
 
 
Да недолго дышала медово:
Жизнь качнулась враскос и вразброс.
Покатилось ознобное слово
Из деревни в деревню – «колхоз».
 
 
Комиссары со злой перебранкой
Утверждали колхозную жизнь
И назвали Петряево – «Спайкой»,
А потом и «Путём в Коммунизм»…
 
 
Усмехнуться б теперь, только горько,
И уже не до прежних обид…
Высоко над петряевским взгорком
Величавая пихта шумит.
 
 
Три ствола её, свитые вместе,
За три века как будто срослись
И взметнулись святым троеперстьем
Над Петряевом в синюю высь.
 
 
Вот шумит и красуется пихта,
И отрадней становится мне.
И тяжёлая дума утихла
В поднебесной её глубине.
 

1999