Buch lesen: "Дело Варакина"

Schriftart:

* * *

Предисловие

Идея рассказать о судьбах вологжан, так или иначе причастных к событиям весны-лета 1918 года, когда в Вологде находились посольства и миссии стран Антанты, появилась после выхода в свет документального романа «Дипломатический корпус». Автор написал продолжение, назвав его по фамилии главного героя: «Дело Варакина». Материалы для книги он обнаружил давно, когда в 1997 году работал с документами в Оперативном архиве ФСБ по Вологодской области по теме пребывания в городе дипломатического корпуса стран Антанты. Именно тогда в поле зрения историка и попали двое молодых людей.

Петька Варакин, студент-медик, приехал в Вологду после эвакуации из Юрьевского (совр. Тарту) университета. Варакины – известная в Вологде семья судовладельцев. Чтобы убить время, он занялся корреспондированием в местную прессу новостей, в том числе и от находившихся здесь весной-летом 1918 года иностранных дипломатов. Варакин был вхож в посольства и оказывал иностранцам разного рода мелкие услуги политического характера. Это стало известно органам Советской ревизии, и Пётр Иванович, спасаясь от ареста, уехал из Вологды. Он как медик успел послужить сначала у белых, потом был мобилизован в Красную армию. После окончания Гражданской войны и демобилизации он вернулся в родную Вологду.

Дочь почётного гражданина города Дмитрия Ивановича Степанова, Августа, познакомилась с Варакиным на выпускном вечере, где он исполнял обязанности дирижёра танцев и знакомил барышень с иностранными дипломатами. Густе достался весьма титулованный кавалер – француз граф Луи де Робиен. Симпатичная барышня понравилась дипломату. Это и сыграло впоследствии роковую роль в судьбе девушки.

В июле 1918 года события в Вологде завертелись со скоростью велосипедного колеса. Дипломаты уехали в Архангельск, чуть раньше отец отправил туда же учиться и Густю Степанову. 2 августа произошёл переворот, и Северная область до весны 1920 года стала независимой от большевиков территорией.

Августа Степанова успела поработать в госпитале, попасть в качестве сестры милосердия на линию фронта под Шенкурск, получить контузию и вернуться в Вологду. А дальше работа на новую власть, встреча с красным командиром, гражданский брак, измены мужа и в итоге – одиночество.

Однажды они встретятся на прогулке на берегу реки Вологды…

В Оперативном архиве хранятся письма молодых людей друг к другу. В этих письмах – вся история любви, закончившаяся обвинительным приговором. Там же в деле, в кармашке на последней странице, автор видел в 1997 году две фотографии Августы Степановой. На первой – круглолицая девушка в шляпке с модной причёской. На второй – старушка с измождённым лицом. Между фотографиями всего 3 года. Но это года Соловецких лагерей, куда в итоге попала Густя Степанова. Попытки получить для книги эти уникальные снимки в 2023 году к успеху не привели. Конверт в деле оказался пустым…

Роман пролежал в столе ровно 10 лет. Несколько отрывков было опубликовано в 2015 году в литературном альманахе. Однажды автору пришла идея создать историческую сагу, где бы события, связанные с приездом в Вологду дипломатов, начинались в 1917 году и заканчивались в наши дни. Роман «Дипломатический корпус» был переработан в 2 книги: «Крах дипломатического «Согласия» и «Секретная должность агента Рейли». Потом была написана и третья часть – «Демократия, не оправдавшая надежд», посвящённая событиям в Северной области и финалу дипломатической одиссеи. «Дело Варакина» стало 4-й книгой серии, но из-за занятости автора в других проектах оставалось в рукописи. В 2023 году роман был завершён и подготовлен к изданию.

Читатель узнает в новой книге многих героев предыдущих частей саги. Главный герой всех книг серии, Иван Петрович Смыслов, продолжает борьбу за «белое дело», находясь по воле случая в рядах чекистов. Он участвует в двух громких событиях того времени: самоубийстве арестованного террориста Бориса Савинкова и убийстве англичанина Сиднея Рейли – секретного агента Его Величества короля Георга V. В том и другом случаях важную роль в событиях играет чекист Григорий Сыроежкин. Именно его портрет вместе с портретом Бориса Савинкова читатель и увидит на обложке книги. Там же помещён и единственный известный портрет Петра Варакина – он крайний слева на групповом снимке футбольной команды «Искра» 1913 года.

Можно ли верить авторской трактовке событий? Безусловно, публика устала от выдуманных историй и очень хочет знать, как было на самом деле.

Ваш Автор, Александр Быков

Глава 1

Август 1923 года в Вологде, как и положено летнему месяцу, радовал граждан тёплыми днями и созревшими в палисадах фруктами. Гремели последние летние грозы, дождевые потоки сносили с улиц в придорожные канавы грязь, и эта работавшая ещё с царских времён ливневая канализация обеспечивала какой-никакой коммунальный порядок на городских улицах.

Шёл шестой год революции. Советская власть, расправившись с белогвардейцами и их пособниками, начинала строительство новой жизни. На просторах некогда простиравшейся от реки Шексны до Уральских гор Вологодской губернии было организовано несколько новых территориальных образований. Вологодская губерния теперь находилась в пределах своих дореволюционных западных уездов: от Грязовца на юге до Каргопольских и Вельских волостей на Севере и Тотьмы – на восточной окраине. Едва ли треть от былой территории.

Промышленности в губернии почти не было, если не считать железнодорожных мастерских и фабрики по производству бумаги: одни кустарные промыслы, земледелие да лесозаготовки. Горожане жили больше своими огородами, чем служебным заработком. Основная масса жителей губернии – по-прежнему крестьяне.

Через северные уезды Вологодской губернии в Гражданскую проходил фронт. Некоторые граждане в те смутные годы успели повоевать на обе стороны, служили и красным, и белым. Линия фронта хоть и была очерчена на оперативных картах, в действительности перейти с одной стороны на другую особого труда не составляло. В прифронтовых деревнях всегда были охотники сходить «на ту сторону», провести нужного человека или совершить какую-либо коммерцию. А чего стоила история с совзнаками, обрушившими экономику Северной области! Их мешками завозили с советской территории. Курс рубля к твёрдой «северной» валюте постоянно падал. Не помогла и маркировка купюр специальным знаком с буквами ГБСО, что означало «Государственный банк Северной области». Всё летело в тартарары, свободная от большевиков территория неуклонно сокращалась.

Весной 1920 года гражданская война на севере закончилась. Советская власть вернулась в Архангельск, и Вологда из места пребывания ставки Шестой армии снова стала обычным городишком, малозначительным на просторах теперь уже Советской России.

В послевоенном городе много новых жителей: одни понаехали из деревень, укрепив ряды пролетариата, кому повезло – стали советскими служащими. Образование – в лучшем случае начальное училище; культура быта всё та же. Город стал похож на деревню, только размером побольше. Появилось много инородцев. Раньше, бывало, людей с иноземной фамилией в Вологде жители знали наперечёт, все как один были уважаемые люди, хоть евреи Раскины, хоть татары Ишмамятовы. Но их давно нет: кто сбежал, кого новая власть ликвидировала. На их место пришли другие, в основном партийные. В каждом учреждении теперь есть товарищи с еврейскими, малороссийскими и прибалтийскими фамилиями, и обязательно на руководящих должностях. Интернационал! Все вместе они строят новую Советскую республику.

Без пришлых в городе никуда: кругом «свои» да «наши», разве можно по-свойски отказать человеку? А раз так, то налицо злоупотребления доверием Советской власти. Их много: разгильдяйство, самоуправство, растраты, кумовство – бытовуха, одним словом. Советская власть к таким преступникам нестрога, особенно если выясняется, что совершивший проступок – классово близкий человек или, того чище, герой войны или революции. Такому могли и простить, дать выговор по партийной или общественной линии.

Но если провинившийся из «бывших», то его наказывали по всей строгости закона. Тюремные сроки, правда, давали небольшие, зато могли сослать на Север, куда Советская власть вскоре после окончания Гражданской с охотой стала отправлять преступников из социально неблагонадёжных слоев.

С приезжими товарищами местным договориться было труднее: встречались принципиальные, которые имели наградное оружие и заслуги перед Советской властью. Их боялись, и благодаря этому в городе поддерживалась видимость революционного порядка.

Здесь не было той жестокости, которая после войны захлестнула Беломорский Север, но память о грозном комиссаре Кедрове, квартировавшем в Вологде в 1918 году, жила в каждой семье. Поговаривали, что он тоже из инородцев, а жена у него, Ревекка Пластинина, – ни дать ни взять библейская Юдифь.

Вместе с Кедровым в городе в 1918 году появилось много латышей. Большинство уехали в Архангельск – очищать от белогвардейцев бывшую территорию Северной области, но кое-кто остался при должностях и здесь.

Несмотря на летнее время, основные цвета в городе – в серо-коричневой гамме. Конечно, виноваты пыль и плохое санитарное состояние улиц, но не только они. Дома уже несколько лет никто не поновлял, краски выцвели, штукатурка начала осыпаться. В городе на транспарантах и вывесках много красного кумача, но он почему-то не добавлял яркости в городской пейзаж.

Стороннему человеку кажется, что все организации в городе на одно лицо: «губпродком», «губфинотдел», «губгол» и так далее, до бесконечности. Вывески написаны абы как: то буквы высокие и тощие, чтобы за рамку не вылезти, то наоборот – толстые и неказистые; а бывает, что слово не поместилось и последнюю буковку, а то и не одну, делают выносной. Издали их не видно, и надпись смотрится очень смешно. Заезжий дизайнер, поглядев на изыски вологодских вывесок, как-то философски заметил: «Арт нуво де ля рюс»¹.

Местные жители, занятые ежедневными поисками хлеба насущного, совершенно не обращали внимания на такие пустяки. Какая разница, в каком городе жить. Главное, чтобы был хлеб и зимой запас дров, остальное, включая мануфактуру, конечно, желательно, но это предметы далеко не первой необходимости.

В Вологде многие одевались плохо, на это были причины. За годы Гражданской войны внешний аскетизм вдруг стал своеобразной модной деталью, обозначающей принадлежность к новой власти. Даже сама Ревекка Пластинина сменила модные шляпки, в которых щеголяла еще летом 1918 года, на простецкую блузу и фабричный платок.

Теперь, после окончания войны, кое-что начало меняться. В губернских учреждениях среди тех, кто имел доступ к распределению продукции, на смену аскетизму военных лет пришли аксессуары благополучия в виде хороших хромовых сапог, добротной материи для гимнастёрок, брюк, платьев, хорошего драпа на пальто для холодного сезона.

Газеты порицали «совчванство», но гражданам, изголодавшимся за годы войны по хорошей одежде и спокойной жизни, очень хотелось походить на новых советских ответработников, так непохожих на комиссаров времён Гражданской войны и военного коммунизма. Всё говорило о том, что настало новое время. Вот такие дела в губернской Вологде.

В один из дней августа 1923 года вологжанин Пётр Иванович Варакин после службы решил прогуляться вдоль набережной реки Вологды. Вдоль по берегу мимо Софийского собора и далее до Нового моста ещё до войны и революции были проложены деревянные настилы с поручнями. Кое-где этот предмет довоенного комфорта ещё сохранился.

У реки не было пыли и удушливого запаха из придорожных канав. Берега Вологды уже начали зарастать ивняком, но необходимость доставки дров водным путём заставляла содержать подъездные пути в рабочем состоянии. На реке было полно «ершей» – плотов, в которых сплавляют по реке брёвна. Часть «ершей» разбирали в городе, пилили, кололи и укладывали тут же на берегу реки в поленницы для распределения по учреждениям и продаже гражданам. Некоторые брёвна цеплялись за дно на обмелевшей к концу лета реке, выбивались из сцепки и загромождали фарватер, упираясь одним концом в ил, а другим чуть показываясь над волнами. Это называлось по-местному «топляк». Налететь на лодке на него было большой неприятностью.

По такой причине власти сквозь пальцы смотрели на то, что предприимчивые вологжане с баграми охотятся за «топляками» и используют ворованный казённый лес для своих нужд. Леса было много, и на эту «противоправную деятельность» никто внимания не обращал.

Пётр Иванович вернулся в Вологду ровно год назад. Он не был здесь с 1918 года и теперь мог сравнить, что было до войны и что теперь. Совсем недавно фамилия Варакиных гремела от Вологды до самого Архангельска. Отец Петра Ивановича имел пристани на реке, вёл большую торговлю, в том числе с заграницей.

Теперь всё в прошлом: нет ни варакинских пристаней, ни торговли, и сам бывший судовладелец доживает век немощным стариком. Их дом – несомненно, один из лучших в заречной части города – теперь национализирован под нужды Советской власти, и законные владельцы занимают лишь несколько комнат на первом этаже, где раньше жила прислуга. Впрочем, о чём жалеть? Всё равно старое уже не вернёшь, зато и расходов на отопление огромного дома существенно меньше, а жить скромно за последние годы Пётр Иванович привык.

Варакин подумал, что сейчас он прогуляется по набережной от Собора к Новому мосту, перейдёт на Заречную часть города, повернёт направо и через несколько минут будет дома. Но тут его взгляд остановился на молодой круглолицей даме в маленькой модной шляпке.

– Я извиняюсь, – галантно, не по-советски обратился к ней Пётр Иванович, – Августа Дмитриевна Степанова, если не ошибаюсь? Моё почтение!

Молодая дама вздрогнула, подняла глаза и, как ему показалось, покраснела.

– Я боюсь ошибиться, но вы Варакин, Пётр Варакин?

– Совершенно верно, – чуть наклонил голову Пётр Иванович.

– Вы же уезжали, и давно! Про вас всякое говорили, – осторожно заметила Августа Степанова.

– Да, меня не было дома более четырёх лет, но вот уже год как я в Вологде.

– Удивительно, но я вас впервые вижу!

– Много работы, знаете ли: я служу губинспектором в губпродкоме, некогда выйти на променад.

Августа понимающе кивнула.

– Занимаемся получением продналога с крестьян, составляем реестры имущества и земель для обложения.

– Это, конечно, важно, – заметила собеседница, – но так утомительно!

– Я последние годы привык к тяжёлой работе и трудностей не боюсь! – бодро ответил Варакин. – А вы – вы всё это время были в Вологде?

– Нет, что вы, я вернулась в город на Рождество в двадцать первом году, а до этого состояла на различной работе по городам.

– Служили, призывались?

– Нет, но моя работа была связана с деятельностью армии.

Пётр Иванович от удивления переступил ногами. Он доподлинно знал, что ещё летом 1918 года бывшую гимназистку Степанову родители отправили в Архангельск, потом там произошёл переворот, интервенция Антанты, и вся Северная область была «белой» до весны 1920 года.

«Значит, девушка была на «той» стороне», – подумал Пётр Варакин. Это придавало разговору совершенно иной, таинственный характер. У самого Варакина тоже была история с политической подоплёкой, и не одна. Но теперь об этом говорить не следовало.

– Вы не поняли, – покраснела Августа Степанова, – я недолго была «там». – Она многозначительно помолчала. – Батюшка настоял, чтобы я вернулась.

– Через линию фронта?

– Я никакого фронта не видела. По зиме меня взяли знакомые отца, посадили в сани и отвезли в Вологду.

– То есть вы никаких дел…? Ну, вы понимаете, – медленно подыскивая слова, спросил Варакин.

– Не понимаю, – беспомощно улыбнулась Августа.

– Ну, может, это и к лучшему, – закончил разговор Пётр Иванович.

Он не знал тогда, что старая знакомая безбожно лгала ему. В её биографии тех месяцев была служба сестрой милосердия у белых, роман с французским дипломатом, линия фронта и счастливое спасение от рук красных во время Шенкурской операции. Белых сестёр милосердия противник не щадил по идейным соображениям.

Варакин раскланялся и хотел уже удалиться, но молодая дама остановила его.

– Приходите к нам в гости, мы живём по прежнему адресу на Малой Обуховской, 14, в собственном доме. Наши будут рады вас видеть. Батюшка – хороший знакомый вашего родителя, он неоднократно рассказывал о нём, всегда с большим почтением и наказывал при встрече кланяться.

– Передам всенепременно, но отец болеет и из дому не выходит.

– У нас всё более-менее благополучно, насколько это возможно, – сказала Августа и выразительно взглянула на Варакина из-под полей своей шляпки.

«Хорошенькая какая!», – подумал Пётр Иванович. Августа очень изменилась за эти годы: остригла косы, сделала модную короткую стрижку. Он помнил её совсем ещё юной гимназисткой, когда в июне 1918 года дирижировал танцами на вечере в гимназии и знакомил девушку с секретарём французского посольства, графом… как же его фамилия? Варакин сдвинул брови, но в ту минуту так и не мог вспомнить, как звали второго секретаря посольства Франции графа Луи де Робиена.

«Вот было времечко!» – подумал Пётр Иванович. В Вологде находился цвет дипломатического корпуса стран Антанты. Он, тогда ещё студент Дерптского университета, был вхож в посольства в качестве репортёра газеты, и его знали на самом высоком уровне.

Она ему нравилась тогда, эта девушка, но куда Петьке Варакину против графа! Пётр Иванович вспомнил, как предлагал де Робиену продолжить знакомство с гимназисткой, настойчиво предлагал, чтобы проверить, как отреагирует женатый француз на возможность легкого флирта. О-ля-ля, галлы – народ свободных нравов, не то что наши, сиволапые. Но граф тогда грубо отшил Варакина с его пошловатыми намёками, и Пётр Иванович, удовлетворившись позицией француза, больше с ним о девушке не заговаривал.

Вскоре началось противостояние с властью, и посольства покинули Вологду. Варакин, опасаясь ареста за свои связи с дипломатами Антанты, тоже уехал из города. С тех пор он Августу не видел, слышал только, что отец отправил её в Архангельск.

«Значит, через полгода она вернулась домой и к «белому делу» отношения не имела», – подумал Варакин. Это было хорошо, хотя сам факт нахождения человека на территории, враждебной Советской власти, мог вызвать «у кого надо» вопросы и подозрения.

Варакин не просто так думал об этом. Он сам был в 1919 году на территории белых и, более того, находился в армии генерала Деникина. Нет, он не убивал красноармейцев, как недоучившийся медик он служил по специальности, военным фельдшером. Но об этом факте его биографии в настоящий момент следовало забыть.

– Так вы зайдете в гости? – улыбнулась Августа Степанова.

– Как-нибудь, обязательно, – рассеянно ответил Варакин. Он понимал: эта встреча может что-то изменить в его жизни. Но был ли он готов к этим изменениям, Пётр Иванович не знал.

Они пошли каждый в свою сторону. Августа Дмитриевна, вернувшись домой, за чаем рассказала родителям о встрече с Варакиным.

– Петя – парень из хорошей семьи. Был непутёвым в молодости, прости господи, – сказал Дмитрий Иванович, – но годы идут, и человеку пора остепениться. Ты, Августа, приглашай его, будем принимать, тебе давно пора решать с замужеством.

– Папа, вы же знаете, что это не-воз-мож-но, – с расстановкой произнесла Августа. – У меня же есть муж.

– Тьфу ты, заладила! – в сердцах бросил чайную ложку Степанов. – Какой муж, где?

– Товарищ Сорокин, мы с ним расписались ещё в двадцать первом. По-советски. Нас и зарегистрировали в исполкоме, и бумага была.

– Была да сплыла, – недовольно заметил отец. – Не венчана – значит, замужем не была. Я эти новые штучки не признаю: грех один, а не женитьба. Впрочем, чего говорить, об этом Сорокине тебе давно пора забыть, как и не было его.

Августа молча допила чай и ушла в свою комнату: для одного дня ей было слишком много впечатлений. Она легла на постель, уткнулась головой в подушку. Конечно, о том, что она была сестрой милосердия в госпитале интервентов, никто не должен знать. Никто ведь и не знает в Вологде, что у неё был роман с графом и тот страдал от любви к русской девушке.

После внезапного отъезда де Робиена из Архангельска – приказ есть приказ: дипломаты, как военные, обязаны подчинять свои чувства долгу – она очень страдала. Потом были фронт, сражение в Усть-Паденьге, ранение и, благодаря местным жителям, пожалевшим «сестричку», эвакуация на санях через леса до станции Коноша и далее в Вологду к родителям.

На советской территории образованная девушка без работы не осталась. Грамотные сотрудники были очень нужны власти, и Августу Степанову устроили в продовольственную комиссию Шестой советской армии в качестве счётного работника. Факт биографии о службе у белых остался тогда неизвестным.

На этой работе она постигла азы «пролетарского» воспитания, научилась разговаривать на новом языке, обращаться к окружающим «товарищ» и даже курила папиросы.

В 1920 году, после возвращения красных в Архангельск, товарищ Степанова в качестве служащей продкомиссии снова оказалась в этом городе. Она видела ужасы красного террора, которые обрушил на побеждённых врагов Кедров со своей новой женой Ревеккой Пластининой, и содрогалась, ведь от рук этой страшной женщины в Вологде ещё в 1918 году погибли несколько её знакомых.

Когда человек ежедневно видит смерть, он черствеет душой. Наблюдать страдания людей, чья вина состояла лишь в том, что они были жителями Архангельска, становилось невыносимо. При белых говорили о каких-то концентрационных лагерях на острове Мудьюг. Теперь весь Север стал сплошным концентрационным лагерем. Сюда свозили «контриков» со всех концов России и здесь же большинство из них заканчивали свой век.

Августа с ужасом думала, что среди этих несчастных могла быть и она. После того как по городу прошёл слух, что Ревекка Акибовна приказала потопить на Двине баржу с белыми офицерами, расстреляв судно из орудий, Августа решила уехать из Архангельска при первой же возможности. Она опасалась быть узнанной, хотя теперь в её облике мало что напоминало о прошлой жизни.

Ей было жалко этот город. Она любила его за просторы огромной реки, холодный ветер с Белого моря, пристани с десятками разных судов, любила говор его жителей и их простодушные нравы. Архангельск казался ей центром, окном в большой мир – против маленькой скучной Вологды. Она сказала себе, что когда-нибудь обязательно вернётся сюда.

Комиссию, где она служила, тем временем реорганизовали и «товарища Степанову» отправили в Петроград на курсы повышения. Три месяца жизни в Петрограде пришлись на события, связанные с Кронштадтским мятежом 1921 года. Слушатели курсов в числе сводных отрядов штурмом брали крепость, некоторых знакомых Августы в те дни убили.

В Питере она познакомилась с товарищем Сорокиным, моряком с Балтики, который также находился на курсах. Он был настойчив в своих ухаживаниях, и тогда же в Питере они расписались. После окончания учёбы Сорокин настоял на том, чтобы её распределили по месту его службы, в Сибирь. Товарищ Сорокин теперь служил при штате уполномоченного Наркомвышторга – НКВТ. Августу Степанову направили туда в качестве секретаря.

Но семейной жизни не получилось. Уполномоченный всё время переезжал из одного города в другой: из Омска в Ново-Николаевск, оттуда в Барнаул, и так по всей юго-западной Сибири. Однажды Августа узнала, что её Сорокин в каждом городе на пути следования имеет как минимум ещё по одной женщине. От горя она заболела и попросила об увольнении. В декабре двадцать первого года Августа Степанова получила расчёт и вернулась к родителям в Вологду. Мужа Сорокина она более не видела. Бумага о заключении брака также потерялась при переезде, но тогда ей казалось, что это значения не имеет.

Отец долго сердился на дочь, но делать нечего, простил.

– Хорошо, хоть не прижила с этим комиссаром ребёночка, – ворчал папаша Степанов, – а то бы можно крест ставить на замужестве. А так, глядишь, кто и возьмёт девку, всё-таки из хорошей семьи и с приданым.

Августа долго болела.

– Это нервишки, – говорил старший врач городской больницы, знаменитый доктор Горталов, который в восемнадцатом году спас в Вологде американского посла от верной смерти, об этом тогда много говорили. Несмотря на этот компрометирующий в глазах Советской власти факт, спустя пять лет доктор всё так же работал в больнице, и большая часть города почитала его как отца родного. После отъезда посольств Горталова арестовали, но быстро отпустили: он же врач, выполнял свой долг.

После выздоровления отец сказал Августе, что пока у него есть силы, на советскую работу он её не отпустит. У почётного гражданина дореволюционной Вологды Дмитрия Ивановича Степанова средства для жизни были. Два дома в городе. В одном, что поменьше, одноэтажном, живут сами Степановы, другой, двухэтажный, доходный, сдают в наём жильцам. Были и наличные средства. Часть денег, оставшихся ещё со времён Северной области в Архангельске, он отдал в доверительное управление, и в связи с новыми веяниями в экономике деньги начали «работать». Степанов регулярно получал из Архангельска переводами дивиденды. В Вологде тоже остались кое-какие средства, в основном в золоте. Старые запасы обеспечивали семье Степановых вполне сытую жизнь.

Появление Варакина смутило Августу: вот она, возможная партия! Кавалер из приличной семьи, не чета немытым «товарищам», обществом которых Августа была сыта по горло. «Как заинтересовать его? – думала она. – Если не придёт в гости, буду искать встречи на улицах». Но брать инициативу в свои руки ей не потребовалось.

Через пару дней после их случайной встречи колокольчик в передней дома Степановых зазвонил и на пороге появился Пётр Иванович Варакин.

– С вашего позволения, зашёл в гости к старым знакомым, – полушутя приветствовал он хозяев.

– Екатерина Филипповна, ставь самовар! – весело крикнул жене Дмитрий Иванович, – будем потчевать дорогого гостя!

Августа, застывшая в дверях своей комнаты, тихо произнесла:

– Проходите, Пётр Иванович, мы рады вас видеть.

Варакин поймал её взгляд и ласково посмотрел на девушку. В гостиную Степановых он вошёл, чувствуя себя долгожданным кавалером. Всё как в приличных домах, чинно и обиходно.