Buch lesen: "Крёстные матери. Женщины Коза ностры, Каморры, Ндрангеты", Seite 4

V

Дениз была не единственной, кто жил ложью в Пальярелле. Наблюдение за дочерью Леи давало карабинерам одну из лучших зацепок для выяснения судьбы Леи. Но любое напоминание о связи государства с Леей или любой намек на то, что она может продолжиться с ее дочерью, были бы достаточны, чтобы погубить Дениз. Карабинеры решили, что единственным видимым присутствием государства в Пальярелле должен оставаться единственный деревенский полицейский. Однако незаметно и неслышно десятки офицеров день и ночь наблюдали за Пальярелле.

За годы вызов, брошенный мафией, вынудил итальянские спецслужбы к инновациям. Необходимость преследовать жестоких ндрангетистов в горной местности привела калабрийских карабинеров к созданию уникального спецподразделения в стиле Сил специального назначения – cacciatori («охотники»), отряда, состоящего из снайперов, саперов, операторов тяжелого вооружения, пилотов вертолетов и альпинистов. Вид вооруженного вертолета cacciatori, летящего низко над горами Аспромонте, отрезвлял любого, кто сомневался, что государство ведет войну на юге Италии.

Но даже ресурсы cacciatori бледнели по сравнению с теми, которыми располагали итальянские подразделения тайной разведки. Во всем мире лишь немногие специализированные полицейские подразделения имеют право прослушивать телефонные разговоры подозреваемых или вести за ними электронную слежку. В Италии масштаб мафиозной угрозы был таков, что все три полицейские силы – внутренняя полиция (Polizia di Stato), милитаризированные карабинеры (Carabinieri) и Финансовая гвардия (Guardia di Finanza), специализирующаяся на экономических преступлениях, – имели подразделения слежки, насчитывавшие тысячи сотрудников. В 2009 году итальянское государство прослушивало в общей сложности 119 553 телефонные линии и имело 11 119 прослушивающих устройств (жучков). Почти ни один вид разведки не был запрещен. Чтобы установить местонахождение целей, офицеры в штатском следили за ними, снимали их скрытыми мини-камерами и крупными телеобъективами, установленными на расстоянии – в несколько миль через долину в случае с Пальярелле, – и отслеживали сигнал GPS их телефонов. Чтобы выяснить, о чем говорят объекты, они взламывали их текстовые сообщения, телефонные разговоры, электронные письма и чаты в соцсетях.

В Реджо почти весь этаж элегантного здания, служившего штаб-квартирой городских карабинеров, был превращен в гудящее поле электронного шпионажа. В центре находилась диспетчерская, откуда координировались погони и операции. Вокруг нее располагались двадцать меньших кабинетов, каждый из которых был посвящен отдельной операции слежки. Каждая комната была забита десятками экранов, серверов, модемов и извивающимися толстыми черными проводами. Работая без перерыва шестичасовыми сменами, которые шли непрерывно днем и ночью, офицеры в Реджо и идентичная команда в Милане годами следили за боссами вроде Карло. Отобранные за знание диалектов и способность вживаться в шкуру объектов, операторы знали своих подопечных так хорошо, что могли расшифровать смысл их слов по эвфемизму или даже интонации. Калабрийские команды также обладали особым мастерством в установке жучков. Они устанавливали устройства в машины, дома и сады. Они прослушивали подвальную прачечную, чье подземное расположение, блокирующее сигнал, делало ее излюбленным местом встреч Ндрангеты. Они прослушивали апельсиновую рощу, где любил проводить встречи один босс, и по той же причине прослушивали лес. Однажды они даже прослушивали дорогу, по которой прогуливался один босс, разрывая асфальт и укладывая его заново с гудроном, в который были встроены прослушивающие устройства.

Такая предприимчивость приносила результаты. В начале 2008 года группа, охотящаяся на верховного лидера Ндрангеты Паскуале Конделло, которому на тот момент было пятьдесят семь лет и который скрывался восемнадцать лет, заметила, что каждые две недели, словно по расписанию, племянник Конделло отрывается от слежки в центре Реджо, пересаживаясь с заднего сиденья одного мотоцикла на другой в серии отрепетированных пересадок. Карабинеры были убеждены, что эти маневры были подготовкой к встрече с Конделло. Однажды офицер заметил, что племянник всегда носит один и тот же шлем. Несколько ночей спустя офицер карабинеров проколол глушитель на машине, затем проехался туда-сюда перед домом племянника, чтобы заглушить звук взлома, когда второй офицер проник внутрь и заменил шлем на идентичный, но со встроенным маячком. Когда пришло время следующей встречи, карабинеры проследили за племянником через его обычные акробатические пересадки, а затем, используя маячок, дошли до небольшого розового дома в переулке на южной окраине Реджо-ди-Калабрия. Окруженный более чем сотней cacciatori, Конделло сдался без боя.

Именно на этой передовой Алессандра представляла себя работающей, когда переводилась в Калабрию. Но нехватка кадров означала, что по прибытии ее назначили судьей города Реджо. Несмотря на ее знание Милана и Калабрии и интерес к женщинам Ндрангеты, она была вынуждена наблюдать за развитием дела Леи Гаролафо со стороны.

Тем не менее у такого мягкого старта были преимущества. Во-первых, ненапряженный график оставлял много времени для изучения местности. Алессандра следила за ходом текущих расследований, общаясь с офицерами в штабе карабинеров, в нескольких минутах ходьбы от Дворца правосудия. В остальное время она исследовала историю Ндрангеты. В своем кабинете она собрала стопки материалов дел, расшифровок прослушки карабинеров, показаний пентити, академических статей, исторических книг и даже описаний калабрийского фольклора.

Для сицилийки вроде Алессандры происхождение Ндрангеты казалось знакомым. Организация была сильнее всего не в больших городах, а в сотнях маленьких горных деревушек вроде Пальярелле, притаившихся в долинах, уходящих от побережья. Как и на Сицилии, многие из этих поселений были колыбелью одних из первых цивилизаций Европы. Алессандра читала, как в калабрийских пещерах были найдены изображения быков, датируемые 12 000 годом до н.э. К 530 году до н.э. Пифагор преподавал математику в Кротоне (позже Кротоне) на равнине ниже Пальярелле, в то время как жители соседнего Сибариса пили вино, подведенное к их домам по «винодуктам» (vinoducts). Как и сицилийцы, калабрийцы имели свой собственный архаичный язык, в данном случае греканико (Grecanico), греческий диалект, сохранившийся со Средних веков, когда Калабрия была частью Византийской империи.

Еще одно сходство Калабрии с Сицилией: с самого начала это была обособленная земля. Многие долины были доступны только с моря, естественно изолированные крутыми горными склонами, густыми сосновыми лесами и зимними снегами, которые могли отрезать деревни на месяцы. Тысячи лет не было никого, кто защищал бы семьи, жившие в этих долинах. Они ухаживали за оливковыми деревьями, ловили рыбу в океане и вглядывались в горизонт, мимо которого проплывали вторгшиеся армии из Рима, Германии, Аравии, Испании, Франции, Италии и Америки. Они были бедны, выносливы и решительно независимы, и по мере того, как север Италии неуклонно затмевал юг, их отчуждение от остальной части Апеннинского полуострова только усиливалось. Когда в 1861 году группа северян начала посылать чиновников, учителей и карабинеров в долины, чтобы провозгласить власть вновь объединенной Италии, именно семьи отвергли колонизацию, срывали её, и иногда убили колонизаторов.

Поначалу семьи не имели никакого отношения к мафии. Феномен организованной преступности впервые возник в Италии в 1820-х годах с Каморрой в Неаполе, а затем в 1840-х и 1850-х годах с тем, что стало Коза нострой на Сицилии. В обоих случаях обычные преступники оказывались в тюрьме вместе с образованными буржуазными революционерами, которые боролись против иностранного господства и феодализма и часто организовывались в масонские секты. Как патриоты, повстанцы учили будущих мафиози важности праведного дела. Как масоны, они учили их иерархии, а также силе легенд и церемоний.

Когда Сицилия одновременно объединилась с севером Италии и покончила с феодализмом, последовавший хаос дал сицилийским преступникам шанс применить эти новые уроки на практике. Хотя северные герцоги и генералы, возглавлявшие объединение, описывали его как акт модернизации, многие южане рассматривали его как очередное иностранное завоевание. Усугубляя недовольство, немедленным следствием появления частной собственности на Сицилии стала волна имущественных споров. Чтобы защитить себя, землевладельцы, города и деревни создавали группы бдительности, которые за плату охраняли их активы, выслеживали воров и улаживали споры. Чтобы быть эффективными, этим группам требовались люди, способные запугивать других. Закаленные в тюрьмах преступники были естественным выбором.

Вскоре эти банды силовиков стали называть себя мафиози (mafiosi), термин, происходящий от сицилийского слова mafiusu, означающего браваду или спесь. Их новое имя было, по сути, ребрендингом. Жестокие преступники всегда могли внушать страх. Мафиози хотели и уважения. Хотя они не отрицали криминальной корысти, мафиози настаивали, что их дело благородно: защита бедных южан от алчных землевладельцев и угнетающего севера. Конечно, сицилийцы вскоре поняли, что наибольшая защита нужна им от самих мафиози. Так родился рэкет «крыши».

Когда организованная преступность достигла Калабрии поколением или двумя позже, писала Алессандра, она повторила многие из тех же моделей. Как и Коза ностра, калабрийская мафия зародилась в тюрьме. Одним из главных административных центров Калабрии был Пальми, городок на холме с видом на восточное побережье, который, будучи столицей провинции равнины Джойя Тауро (Gioia Tauro piano), имел полицейский участок, зал суда и тюрьму. Весной 1888 года банды хулиганов, многие из них выпускники городской тюрьмы, начали устраивать ножевые поединки в тавернах, борделях и на площадях Пальми. С наступлением летней жары она, казалось, разжигала жестокое хулиганство среди бывших зэков, которые начали буйствовать на улицах, резать граждан ножами и бритвами, вымогать деньги у игроков, проституток и землевладельцев, угонять скот и коз и даже угрожать магистратам, полиции и редакторам газет.

В те ранние дни прототипы гангстеров называли себя каморристи (camorristi), прямой копией неаполитанской мафии, или пиччотти (picciotti), слово, которое британский историк Джон Дики переводит как «пацаны с понтом» (“lads with attitude”). Если их что-то и объединяло, то в основном их щегольской стиль: татуировки, экстравагантные чубчики, шелковые шарфы, завязанные на шее, и брюки, узкие в бедрах и расклешенные у щиколотки. В своей истории трех крупнейших итальянских мафий, Mafia Brotherhoods, Дики описывает, как культура пиччотти распространилась по Калабрии за считанные месяцы. Как и любая молодежная мода, она могла бы исчезнуть так же быстро, не проникни она в горные долины. Там у семей не было особого вкуса к одежде пиччотти. Но удаленная и обособленная внутренняя часть Калабрии была плодородной территорией для движения, чьи методы были в основном физическими, а недоверие к государству – ярко выраженным. И точно так же, как они управляли всем в долинах, семьи вскоре стали управлять и пиччоттерией (picciotterria).

Центральной целью всех мафий было создать консенсус вокруг власти. Всякий раз, когда возникал вопрос о власти – политической, экономической, социальной, божественной – ответом должна была быть мафия. Уникальной удачей итальянских мафий было то, что обстоятельства способствовали привитию их предприятия к самой прочной структуре власти южной Италии: семье. На Сицилии мафия стала известна как Коза ностра, что означает «наше дело», а Наше Дело было, по сути, Нашим Семейным Секретом, перехитрившим северное государство, построенным на близости и послушании родни. Точно так же в Калабрии семьи долин дали пиччотти готовую иерархию, порядок, легитимность и секретность. Именно это – верность крови и родине – стало основой всех грядущих ужасов.

К рубежу XX века калабрийские уличные хулиганы были организованы в местные ячейки, называемые ндрине (ndrine), каждая со своей территорией, рангами и боссом. Поначалу пиччотти были полезны в мелочах: присвоение соседского поля для коров босса, сопротивление требованиям арендной платы от придирчивых арендодателей или выбивание денег за «крышу» у местной траттории. Разбой на дорогах, контрабанда, похищения людей и ростовщичество были прибыльным занятием для более предприимчивых пиччотти. Боссы также брали на себя дополнительные обязанности, такие как разрешение имущественных споров или защита женской чести.

Но по мере того как пиччотти переживали последовательные репрессии властей, некоторые задумались, как можно поменять мнение в отношении государства. Если источник власти внешнего мира заключался в деньгах, рассуждали они, то, возможно, способом атаковать этот внешний мир было выйти в него, украсть его деньги и забрать его власть?

Калабрийская мафия вскоре стала использовать свои деньги для покупки благосклонности карабинеров и судебных властей. После этого последовали взятки политическим партиям, мэриям, государственной бюрократии и итальянскому парламенту. Со временем семьи также смогли внедрить в эти институты своих людей. Инсайдеры затем мошенничали и присваивали средства, направляя государственные деньги в мафиозные подрядные предприятия, такие как строительные фирмы, компании по вывозу мусора и стивидорские компании. Выборы фальсифицировались, покупалось больше лояльности. Тех, кого нельзя было подкупить или запугать, избивали, забрасывали «коктейлями Молотова» или убивали.

Все это было знакомо сицилийке вроде Алессандры. Но калабрийцы превзошли своих собратьев в двух отношениях. Там, где сицилийцы вербовали из определенного района, калабрийцы полагались на семью: почти без исключения пиччотти либо рождались в ндрине, либо вступали в нее через брак. И хотя сицилийцы, безусловно, сочиняли о себе истории, калабрийцы выдумывали легенды, сплетающие честь, религию, семью и южноитальянский сепаратизм в сложную и почти непроницаемую завесу дезинформации.

К началу XX века ндрангетисты возводили свое происхождение к трем средневековым странствующим рыцарям. Эти фигуры встречаются в мифах о создании мафии от Азии до Африки и Европы. В версии Ндрангеты рыцари были испанскими братьями – Оссо, Мастроссо и Карканьоссо, – бежавшими с родины после мести за изнасилование сестры. Высадившись на крошечном острове Фавиньяна у западного побережья Сицилии и укрывшись в сырых и холодных морских пещерах, троица лелеяла чувство праведной обиды и непоколебимой семейной верности долгих двадцать девять лет в неудобной сырости. В конце концов, их обсуждения легли в основу братства, основанного на взаимной защите. С Кодлой Чести (Honoured Society), поклявшейся защищать всех членов, а они – ее, ни один посторонний больше не посмеет опозорить братьев и их семьи. И когда братья почувствовали себя готовыми нести свое творение в мир, Мастроссо отправился в Неаполь, чтобы основать Каморру во имя Мадонны, Оссо отплыл на Сицилию и основал Коза ностру во имя Святого Георгия, а Карканьоссо отправился в землю между своими братьями – Калабрию, – где он основал Ндрангету во имя Святого Михаила Архангела.

Эта история, конечно же, чушь. Калабрийская мафия существует не сотни лет, а едва ли сто пятьдесят. История трех рыцарей также, кажется, скопирована с истории Гардуньи (Garduña), мифического испанского преступного общества XV века, чья легенда основания была бы знакома ндрангетистам со времен, когда Испания правила Калабрией. Ирония в том, что большинство историков пришли к выводу, что сама Гардунья была выдумкой. Так что это был случай, когда мафиози пытались обмануть других выдумкой гангстерского фольклора, которая, по сути, обманула их самих.

Это был далеко не единственный пример мафиозной выдумки. Архаично звучащее название Ндрангеты происходило не от почтенного наследия, а, как выяснил Дики, было современной выдумкой, впервые появившейся в полицейских отчетах 1920-х годов и в газетных статьях 1950-х годов. Алессандра нашла более современные мафиозные вымыслы в виде интернет-видео, сдирающих сцены из американских гангстерских фильмов вроде «Крестного отца» и «Славных парней» и поставленных на калабрийские народные песни. Тексты этих мелодий едва ли были поэзией, но от этого не менее леденящими:

Храни честь семьи.

Отомсти за моего отца.

Мне нужно научиться обращаться с пистолетом и ножом

Потому что я не могу перестать думать об этом.

Боль в моем сердце —

Ее можно остановить, только отомстив за отца.

Затем были «древние» ритуалы. Для сына босса, читала Алессандра, они могли начинаться вскоре после рождения. Новорожденного мальчика клали, брыкающегося и кричащего, на кровать, ключ рядом с левой рукой и нож справа, символизируя государство и мафию. Первой обязанностью матери из Ндрангеты было обеспечить, с помощью нескольких осторожных подталкиваний, чтобы ее мальчик схватил нож и тем самым запечатал свою судьбу. В книге «Устал убивать: Автобиография раскаявшегося ндрангетиста» Алессандра прочла о ранней жизни Антонио Дзагари, сына босса Ндрангеты, ставшего суперосведомителем в 1990 году. В своей книге Дзагари описал испытательный срок в два года, в течение которого юный пиччотто должен был доказать свою состоятельность, совершая преступления и даже убивая, а также заучивая наизусть басню об Оссо, Мастроссо и Карканьоссо и свод правил и социальных предписаний. После этого следовала формальная церемония посвящения. Ритуал начинался, когда Дзагари вводили в затемненную комнату, где группа ндрангетистов стояла по кругу. Сначала Дзагари был исключен из круга. Босс обратился к ндрангетистам, спросив, «удобно» ли им.

«Очень удобно, – ответили они. – С чем?»

«С правилами», – сказал босс.

«Очень удобно», – последовал ответ вновь.

Затем босс «крестил» собрание во имя Кодлы Чести (Honoured Society), «как наши предки Оссо, Мастроссо и Карканьоссо крестили ее… железом и цепями». Он торжественно конфисковал любое оружие. Собрание подтвердило свою верность обществу под страхом «пяти или шести ударов кинжалом в грудь». Затем босс уподобил их общее дело «шару, который странствует по миру, холодному как лед, горячему как огонь и тонкому как шелк». После того как члены круга трижды подтвердили, что готовы принять нового члена, они разомкнули ряды, чтобы впустить новичка. Затем босс надрезал крест на пальце Дзагари так, что кровь капала на горящее изображение Святого Михаила, в то время как он нараспев произносил: «Как огонь сжигает этот образ, так и ты сгоришь, если запятнаешь себя позором».

Это был сигнал для Дзагари произнести клятву: «Клянусь перед организованным и верным обществом, представленным нашим почтенным и мудрым боссом и всеми членами, выполнять все обязанности, за которые я отвечаю, и все те, что на меня возложены – если потребуется, даже ценою моей крови».

Наконец, босс поцеловал Дзагари в обе щеки, зачитал правила общества и произнес проповедь о смирении, острове Фавиньяна и крови – которая, на случай если кто-то потерял нить, была сутью того ледяного, огненного, шелкового и странствующего по миру шара, о котором он говорил ранее.

Было чудом, что кто-то сохранял серьезное лицо, подумала Алессандра. Безусловно, псевдосредневековье представлений Ндрангеты заставляло серьезных историков давиться. Дики сравнивал «торжественный бред» ее ритуала посвящения с церемонией скаутов, скрещенным с «Повелителем мух» и «Монти Пайтоном». Один из самых выдающихся историков мафии Италии, Энцо Чиконте, был столь же пренебрежителен к «фантазиям о Красной Шапочке» Ндрангеты. Но Чиконте предостерегал, что смехотворность не означает бессмысленность. «Ни одна группа людей не может долго существовать, просто используя насилие, просто убивая, воруя и угоняя скот, – им нужна какая-то вера или идеология, – сказал он. – У Ндрангеты не было традиции. Им пришлось ее изобрести».

Это был хороший аргумент, подумала Алессандра. В вере важна не правдоподобность, а вера. Большинство основных религий держатся за неправдоподобные мифы и священные истории, которые они называют чудесами, или действиями Бога. Мало кто из них когда-либо страдал от того, что другие смеялись над ними, – совсем наоборот. Более того, ложь – это именно ложь: выдумка, фикция, обман. Никто не утверждал, что боссы Ндрангеты верили в это. В конце концов, это они ее рассказывали.

Лучшим вопросом было то, почему главарям Ндрангеты такие благопристойные фантазии показались целесообразными. Ответ крылся в их впечатляющем взлете. Каким бы надуманным и вторичным ни казался культ Ндрангеты при академическом рассмотрении, он обеспечил организации лояльность и секретность ее членов, страх и уважение обычных калабрийцев и, как следствие, толстую завесу непрозрачности, под которой она скрывалась от мира. Истории Ндрангеты могли привлекать калабрийцев из-за их собственного недоверия к государству, их чувства театральности или просто потому, что они передавались от отца к сыну с торжественной убежденностью в священной истине. Суть в том, что они работали. Миф был тем, как Ндрангета приписывала себе моральную цель, когда она была очевидно аморальна, как она окрашивала себя в романтические и божественные тона, когда была низменной и кощунственной, и как убеждала других, что она их праведный защитник, даже грабя и убивая их. Миф был тем, как тех, кто внутри организации, убеждали, что они следуют высшему кодексу, а тех, кто снаружи, ставили в тупик даже самые простые вопросы, например кто есть кто. Все это была колоссальная ложь. Но это была ложь, которая объясняла, как почти незаметно для всех небольшая группа семей из диких холмов юга Италии стала самой могущественной мафией XXI века.

Алессандра заворожилась сложностями этого обмана. Ндрангета была необыкновенной головоломкой, многоуровневой мозаикой. Из расшифровок прослушанных телефонных разговоров и записей с жучков она обнаружила, что у ндрангетистов был свой собственный язык, baccagghju (бакаггью), сленг на основе греканико (Grecanico), значение которого было непонятно почти всем, кроме посвященных. Даже говоря по-итальянски, ндрангетисты использовали код метафор для сокрытия смысла. Семья Ндрангеты, находящаяся в преступном партнерстве с другой семьей, описывала себя как «идущая вместе» (walking with) с той семьей. Вместо того чтобы прямо требовать денег за защиту, ндрангетисты просили «пожертвование для кузенов» (donation for the cousins), намекая на тех мужчин в тюрьме, чьи семьи нуждались в поддержке. Если босс описывал человека как «беспокоящего» (disturbing) или «доставляющего неприятности» (troubling), это означало, что он выносил косвенный, но недвусмысленный смертный приговор. Эвфемизмы могли быть очень замысловатыми. Pizzo (пиццо), слово, означающее плату за вымогательство, было термином, происходившим от «куска» (piece) земли, на котором спал в тюрьме заключенный в XIX веке, причем места ранжировались по близости к боссу. За пределами тюрьмы в XX веке оно стало означать дань, которую босс ожидал от недвижимости на своей территории.

Расшифровка истинного смысла языка Ндрангеты была постоянной борьбой. «Ты должен становиться более проницательным, более способным к дешифровке, – говорила Алессандра мужу за ужином в их квартире. – Мафиози очень редко делают прямую угрозу. Вместо этого они посылают сообщения с двойным смыслом». Даже самый маленький жест мог иметь наиважнейшее значение. «Они могут приказать об убийстве, просто посмотрев на кого-то из клетки для подсудимых в суде», – говорила она.

Одним из самых дерзких обманов Ндрангеты были ее отношения с церковью. Ндрангета была явно нехристианской организацией. Но поскольку она происходила из самых римско-католических земель, она просто настаивала на обратном. Она призывала святых, особенно Мадонну и Святого Михаила Архангела. Она имитировала молитвы и церковные службы в своих ритуалах. И она кооптировала и выращивала священников. На мессе некоторые священники в районах Ндрангеты призывали свою паству сопротивляться чужакам. В дни святых они указывали верующим кланяться статуям Мадонны перед домом капо (capo), а на Пасху честь нести статуи Иисуса, Святого Иоанна и Девы Марии была зарезервирована для пиччотти. Самый потрясающий пример подрыва Ндрангетой христианства происходил каждое 2 сентября, когда тысячи людей собирались в городке Сан-Лука в горах Аспромонте на праздник Мадонны ди Польси (Madonna di Polsi). Среди паломников были сотни ндрангетистов, включая глав всех кланов, которые по крайней мере с 1901 года использовали это событие как прикрытие для ежегодного общего собрания Ндрангеты, gran crimine (гран кримине, «великое преступление»). На виду у всех боссы сидели за столом, уставленным пастой и соусом из козлятины, представляли свои годовые отчеты – что они заработали, кого убили – и избирали нового capo crimine (капо кримине, «босса преступлений») на предстоящий год. «Церковь очень ответственна во всем этом, – говорила Алессандра. – Она виновна в некоторых ужасных, ужасных, ужасных вещах».

Хотя организация находила христианство полезным, Алессандра пришла к выводу, что в своей основе Ндрангета была скорее культом крови. Кровь была связью между семьями, составлявшей силу Ндрангеты. Сам акт пролития крови также почитался как источник устрашающей силы. Это привело к некоторым беспощадным вендеттам Ндрангеты. Резня в Дуйсбурге в 2007 году – которую полиция идентифицировала как нападение на празднование посвящения в Ндрангету, когда в кармане убитого восемнадцатилетнего парня нашли сожженное изображение Святого Михаила, – стала последним злодеянием в ссоре между двумя кланами из Сан-Луки. Вендетта началась в 1991 году, когда группа мальчиков из одной семьи бросила тухлые яйца в окно бара, принадлежавшего другой семье. Включая Дуйсбург, с тех пор погибло девять человек. Многие другие были ранены. Чтобы не быть застреленными, ндрангетисты в Сан-Луке прятались в багажнике машины, дабы проехать 100 ярдов. Убийства рассчитывались для максимального ужаса. За год до Дуйсбурга босса одного клана парализовало пулей, прошедшей через позвоночник, когда он стоял на балконе, держа на руках своего новорожденного сына. В отместку жена босса-соперника была застрелена в ее семейном доме в Рождество.

Почему такая жестокость? Для Ндрангеты ответ был прост: чтобы вселять страх и пожинать власть. Для отдельных ндрангетистов вопрос был сложнее. Зачем быть ндрангетистом, если твоя судьба – проводить долгие сроки в тюрьме, причинять невыразимое насилие своим соседям и, с большой вероятностью, умереть молодым? Алессандра решила, что все возвращается ко лжи. Ндрангета использовала свои фантазии о чести, жертвенности, верности и мужестве, чтобы построить тюрьму вокруг своих молодых мужчин, заманив их в клаустрофобную секту, основанную на крови и бойне. Гордость сельским наследием Ндрангеты даже побуждала некоторых ндрангетистов придавать своему насилию рустикальную эстетику. Часто фигурировали свиньи. Семья, выбранная для запугивания, могла обнаружить, что всем ее хрякам перерезали горло. Однажды карабинеры записали, как ндрангетист хвастался, что избил другого мужчину до бессознательного состояния, а затем скормил его еще живое тело своим же свиньям. Кровожадность могла быть и буквальной. Не раз мужчин, верных убитому боссу, видели спешащими на место убийства, окунающими носовые платки в кровь усопшего капо и прижимающими сочащуюся ткань к губам.

Алессандра поняла, что поддельный культ крови, семьи и традиции Ндрангеты также объясняет угнетение ее женщин. Эта женоненавистническая тирания была вполне реальна. Проезжая по маленьким городкам Калабрии, Алессандра редко видела женщин на улице и почти никогда без сопровождения. Тем не менее с гнетущим чувством неизбежности она читала, что консервативные ценности Ндрангеты были еще одной позерской уловкой.

Еще в 1892 году Ндрангета приняла в свои ряды двух женщин-разбойниц. Джон Дики нашел судебные записи 1930-х годов, показывающие, что пиччотти когда-то имели ярко выраженную личную и профессиональную привязанность к проституции как в роли сутенеров, так и клиентов. Но похоже, Ндрангета позже отказалась от проституции, потому что хотя этот бизнес и был прибыльным, он строился на таких качествах, как неверность, слабая дисциплина и двойные стандарты, которые были враждебны порядку и контролю. Замкнутая, застегнутая на все пуговицы, изолированная семейная культура традиционной Калабрии, с другой стороны, была идеальна для организованной преступности. Семейные узы также были тем, как Ндрангета создала глобального преступного спрута из модели калабрийской эмиграции в США, Канаду, Австралию, Южную Африку и Латинскую Америку в 1920-х годах.

Чем больше она читала, тем больше Алессандра понимала, что истинный гений Ндрангеты заключался в кооптации итальянской семьи. Чем больше Ндрангета делала себя неотличимой от традиционной, основанной на семье калабрийской культуры, тем больше любой, думающий о выходе из организации, должен был учитывать, что он отказывается от всего, что знал, и всего, чем был. Для большинства было невозможно увидеть что-либо за ее пределами.

Но, базируясь на семье, Ндрангета не просто укрепляла секретность и лояльность. Она понимала, что сама семья является источником коррупции. Неоспоримая любовь матери к сыну или дочери к отцу – это те узы, которые гарантируют, что даже самый законопослушный нарушит закон. Отцы будут продвигать свои семьи как могут. Дети никогда не предадут своих родителей. Матери прежде всего сделают все, чтобы защитить своих детей и учинить ужасную месть тем, кто причинил им вред. Ндрангета была семьей, усиленной и доведенной до совершенного преступного образования. Это, конечно, было дьявольским превращением. Использование детей было явным насилием над детьми, а извращение семьи в такой стране, как Италия, было отравлением души нации. Но это был и гениальный ход. Если семья была основой ее власти, а семья была сущностью Италии, то семья была тем, как Ндрангета могла развратить страну.

Алессандра была убеждена, что для работы такого кланового предприятия женщины должны играть свою роль. И из ее чтения материалов дел и расследований она вскоре обнаружила, что у них их несколько. Женщины выступали посыльными между мужчинами в бегах или в тюрьме, передавая крошечные сложенные записки – pizzini, – написанные кодом символов и адресованные с помощью числового кода. Если мужчину убивали или он становился недоступен в тюрьме, его вдова могла стать его де-факто заменой и продолжить семейный бизнес. Некоторые женщины выступали казначеями и бухгалтерами.