Михаил Веллер

Счастье – это не то, что человек имеет, а то, что он при этом испытывает.

Таким образом, в узкой полоске тени под пальмой сидел в позе гиббона небритый мужчина в спущенных штанах. И в то время, как кишечник его облегчался, с противоположного конца организма в орган, духовно противопоставляемый прямой кишке, то есть в мозг и через него в душу (вместилище которой точно не определено, но безусловно это самое возвышенное, что есть в организме, в противоположность отделяемым каловым массам)

«скорая» едет на вызов. В салоне: врач, ставка – сто рублей, медсестра – семьдесят рублей, водитель, который довозит их до места – двести рублей, за классность. Больше их обоих. Он доехал и курит, они, квалифицированные медики, откачивают больного. Это как?! А вот так. Дальше понимаете: если водитель с перепугу выучится на врача – не видать ему спокойной жизни и своей зарплаты.

И дядя сухо прощается. А Симон не знает о разведчике Трепере.

Когда вор публично пропагандирует честность; когда казнокрад требует повысить престиж своей страны; когда жулик славит патриотизм; когда судья откровенно издевается над законом; когда журналист за деньги называет белое черным – их бесстыдство явно всем и не вызывает вопросов. Это глубоко порочные, бессовестные эгоисты, которые готовы на все ради своего благополучия. Истинные отбросы общества. И когда отбросы общества оказываются в силе и при власти – на верхе социальной пирамиды – значит, эта пирамида перевернута вверх ногами, и следует перевернуть ее в противоположное, нормальное положение. Будет ли это называться перестройкой или революцией – зависит от многих обстоятельств, часто от доброй или злой воли верхов.

Вдруг женская часть гостей превратилась в немолодых баб с зовущими глазами и весёлым визгом.

И вообще летчики говорят, что когда Господь Бог наводил порядок на земле, авиация была в воздухе.

Отливка монументов целиком и по частям была поставлена в цехах на поток. Лысого развозили по площадям и закоулкам до самых до окраин. На площади Ашхабада смонтировали циклопическую фигуру, и по торжественном сдергивании савана Ленин оказался обеспечен тремя кепками. Одна была на голове, другая зажата в простертой руке, а третья запасливо торчала из кармана

через шлагбаум. – Почему не пристрелили? – Стемнело уже. Били по скатам. Я выпрыгнул на повороте – не заметили.

— А остальные?

— Что – остальные… Остальные – по законам военного времени. Остальные шли под расстрел. Или в лагерь, если повезет.

И вот мы их везем. Они там сидят рядом, переговариваются о своем. И трое не знают, что четвертый их завтра выдаст. И девочка эта не знает. Что не выполнят они никаких заданий. Что все их задание – умереть у немцев.

— Вышли мы вовремя в заданный район, нашли внизу костры, выбросили группу. Мы ведь тогда не знали еще, что троих привезли, можно сказать, прямо на расстрел. В том числе и девочку эту.

Потом рассказывали, что тот, который их должен был выдать, ее любил. Вот такой роман…