Zum Hörbuch
– Пошла вон! – каждый слог давался ему с трудом. Он захлебывался звуками и не открывал глаза.
– Не уйду! – упрямо, кусая губы, сжимая руки в кулаки так, что ногти впились в кожу ладоней, распарывая ее до крови. – Не оставлю тебя, слышишь? В горе и в радости, в болезни и в смерти! Помнишь? Пред Богом жена тебе и перед Дьяволом. И ни одна бумажка этого не изменит!
(с) Черные Вороны 8. На дне. Ульяна Соболева
Я ощущала себя не просто ужасно, мне казалось, что я, как лошадь, попала на торги на рынке. За мной приехал какой-то тип довольно низкого роста с плешью на голове и постоянно бегающими глазками. Представился Ашотом.
Меня привезли в офис. В красивое здание многоэтажку с окнами на центр города. В офисе кабинет врача гинеколога, стоматолога и какие-то разодетые женщины и мужчины, которые осматривают тебя со всех ракурсов по очереди.
– Она слишком худая, у нее есть шрамы на спине.
– Ее рекомендовал человек, которому я не могу отказать.
Ашот заискивающе смотрел на мужчину в голубой рубашке с длинными волосами до плеч.
– Пройдись. Как там тебя? Алена?
– Марина.
– Будешь Евой. Так сексуальней. А походка красивая и спина ровная. Волосы мне нравятся. Повернись.
Я остановилась и повернулась к нему.
– Лицо просто кукольное. Мне бы поразвратней, приземленней. А это прям девочка золотая. Ладно. Подходит. Пусть ее осмотрит врач.
Процедура осмотра прошла быстро. Как и сдача анализов.
– Нужно еще на венерические.
– За нее ручались.
– И что? Ты понимаешь, что будет, если я ИМ подсуну грязь?
– Не подсунешь, гарантию даю.
– Хорошо. Пусть примет душ, переоденется. Вечером поедем.
Потом повернулся ко мне.
– Ты знаешь, зачем и куда тебя повезут, Ева?
Я кивнула и прикусила губу.
– Меня зовут Альберт, и я твой босс. Наши клиенты несмотря на то, что находятся в местах лишения свободы, они тем не менее клиенты вип уровня. Очень важные люди, и у них особые привилегии. Ты должна удовлетворить любую прихоть. Не важно, что захочет клиент. Анал, орал, садо. Ты выполнишь любое извращенное желание. За это он платит огромные деньги. Если понравишься, пригласит еще раз. Ты будешь находиться там трое суток. Деньги получишь сразу, как вернешься. Если клиент будет недоволен и выгонит тебя раньше, получишь всего десять процентов.
– Я поняла.
– Вот и хорошо, что поняла. Прими душ, побрейся везде и во всех местах. Оденешься и поедешь.
Выдохнула и еще раз кивнула. Альберт изящно тряхнул шевелюрой и сел за стол.
– Подпиши договор. Здесь написано, что ты согласна с условиями работы и любые травмы производства – это твои проблемы. Мы не несем ответственности. Ты же знаешь, куда едешь – есть риски. Все будет оплачено.
– Знаю.
– Вот и отлично. Подписывай и давай собирайся. У нас отправка ровно в пять вечера.
Я не просто нервничала – меня подбрасывало от нервов, меня колотило так, что зуб на зуб с трудом попадал. Когда я оделась в обтягивающее черное платье, чулки и туфли на высоких каблуках, меня сфотографировали.
– На проходной – ты приехала навестить мужа. Имя тебе напишут в смс. Без фокусов.
Пока мы ехали, я думала о том, что не просто рискую, а совершенно сошла с ума, если согласилась на все это. Но любовь не знает логики, у нее нет рассудка, нет понимания опасности и чувства самосохранения тоже нет.
Я хотела быть с ним… хотела любой ценой оказаться рядом и еще раз посмотреть в эти безумно синие глаза.
Сотовый у меня забрали, обыскали с ног до головы. Я ехала якобы на свидание с Никитой Портновым. Он мой муж. Мы женаты два года. Это байка для проходной. Дальше меня ведут в маленькую комнатку и запирают там ожидать. Я слышу, как колотится мое сердце, чувствую, как ломит руки и ноги от сильного нервного напряжения. Я наполовину в ужасе, наполовину в предвкушении, и я больше не способна трезво мыслить. Мне страшно… страшно, что он может меня не выбрать. Кто знает, что ко мне чувствует Айсберг, кто знает, захочет ли он меня видеть и не отдаст ли кому-то другому. Ведь все может пойти не так… и тогда это свидание, это безумство обратится для меня в самый настоящий ад!
Прошло примерно полчаса или чуть больше, и дверь в комнате открылась.
– Идемте со мной.
Человек в форме кивнул на дверь, и я поднялась со стула. Смотрел он на меня плотоядно и с презрением одновременно. Явно осуждая, явно считая последней подстилкой.
– Каких начали привозить. Даже не похожа на шалаву. Я, конечно, столько заплатить не могу… но, б*яяяя, может, со скидочкой. А? А я тебя пристрою к хорошему клиенту… а не к этому… людоеду.
О каком людоеде речь? Стало страшно, и я ощутила холод в районе затылка.
– Это извращуга… от него бабы плачут. Грубое животное. Я могу тебя отмазать и сунуть ему другую девку, он любит брюнеток, а впредь я тебя буду пристраивать к тем, кто поспокойнее и поласковей. Ну че? Договорились?
И тянется ко мне лапами. Оттолкнула и судорожно глотнула воздух.
– Прекратите. Ведите меня туда, куда нужно.
– Сучка жадная! Дура!
Мы прошли узкими коридорами, пока не приблизились к железной двери с глазком. Лязгнули замки. Дверь распахнулась.
– А вот и птичка прилетела. Не сильно обдирай ей перья. Не лютуй!
В камере было достаточно светло…да там могла быть кромешная тьма, там могло быть, как в аду или как в чертовой бездне, хоть выколи глаза, но я бы все равно его узнала. Когда любишь человека до болезненных судорог, до безумного желания умереть ради него, узнать можно даже ослепнув, даже просто по запаху.
Потому что меня пронизало радостной болью от кончиков ногтей, до самых кончиков волос через каждую мурашку на теле, через каждую дрожащую восторгом молекулу. Это ОН. Это мой Айсберг. Мой любимый палач, мой родной зверь и самый лютый монстр. И я даже еще не представляю, насколько близка к правде, и каким ужасным палачом он станет для меня сейчас…
Пошатнулась и сжала руки в кулаки. Перед глазами только этот мощный затылок, сильная шея и разворот плеч. На Айсберге черная узкая майка, спортивная, полностью обтягивающая мускулистую спину, сужающаяся между лопатками. Спина бугрится вздутыми мышцами. Он стал крупнее и в то же время более жилистым. Ведь я помнила каждую пору на его теле. И сейчас несмотря на то, что он похудел, стал намного мощнее и сильнее.
На нем черные спортивные штаны с лампасами по бокам, они чуть приспущены на узких бедрах, и мне видна полоска кожи между майкой и резинкой штанов. Петр не оборачивается, стоит ко мне спиной. Перед ним стол, на нем бутылка с чем-то прозрачным внутри, два стакана, тарелка с соленьями, коробка с соком. Мультивитаминным. И я вспоминаю, как он любил экзотические фрукты. На нашем столе всегда и неизменно были подносы с ананасами и всякой экзотикой.
Пожалуйста, обернись…посмотри на меня. Это же я…Хотя бы один взгляд. Мне в глаза. Просто чтоб я могла отдать тебе всю свою боль и всю свою любовь.
Меня предупреждал Гройсман – никаких проявлений чувств, ничего, что могло бы скомпрометировать и дать заподозрить, что это я, что между нами нечто большее, чем отношения проститутки и клиента. И я не могу его даже позвать, потому что не знаю, как его теперь зовут и кто он…кем стал в этом жутком месте. Ни у него, ни у меня больше имен не осталось. Ничего не осталось кроме нашего общего прошлого. И я так алчно жаждала, чтобы это прошлое сейчас проснулось, и мы смотрели сквозь него друг на друга, сквозь кровавую пелену нашей общей одержимости.
– Разденься наголо, стань на колени и ползи сюда. Сними все кроме туфель.
От звука голоса по телу как ударом плети ползет ток, он жжет, он бьет точечными ударами по каждому нервному окончанию, и мне больно слышать его голос. Больно до такой степени, что мне кажется, я сейчас закричу. Но вместо этого снимаю через голову платье, чулки, нижнее белье, оставаясь только в туфлях на высокой шпильке. Телу прохладно несмотря на то, что в комнате очень тепло. Соски становятся очень твердыми от холода и от напряжения. Я медленно опускаюсь на четвереньки. К нему…с замиранием сердца, с ощущением, что вот-вот разрыдаюсь. Он знает, что это я? Ему сказали? Им показывают, кого они снимают себе на ночь, на две, на неделю. Мне сказали, что, если клиенту нравится девочка, он увеличивает оплату и может оставить ее себе на несколько дней, даже на неделю. Петр знает, кого к нему привели?
Подползла по чуть вздувшемуся линолеуму, к сильным ногам в белых кроссовках. Очень медленно подняла голову и…И ничего. ОН не смотрит вниз. Он смотрит куда-то перед собой, его челюсти сильно сжаты. Так сжаты, что кажется, желваки могут продрать смуглую кожу, поросшую все такой же аккуратной бородой с пробившейся сединой.
– Отсоси!
Командным тоном так, что по всему моему телу расходится волна адского жара, и несмотря на все, что происходит, начинает тянуть низ живота и так унизительно привычно наливаться грудь, набухать складочки между ног и самый кончик клитора. Я наполняюсь возбуждением…потому что передо мной единственный мужчина, которого я познала, единственный мужчина, которого я хотела до бешеного биения сердца, до невыносимой боли во всем моем существе. И я помню, что делали со мной его руки, его губы…что он заставлял меня делать, и как я билась в самых острых оргазмах в его адских объятиях. Мои дрожащие руки тянут вниз резинку штанов, тонкую ткань боксеров, и рука обхватывает вздыбленный член у самого основания. Но я не успеваю ничего сделать, его жестокие пальцы хватают меня за волосы, и член поршнем вбивается в рот. С такой силой, что у меня из глаз брызгают слезы. Руки настолько больно впиваются в волосы, что мне кажется, он сдерет мне скальп, и член вбивается в горло на адской скорости, опускаясь головкой в самую гортань, до рвотных позывов. Так сильно, что у меня струятся слезы по щекам. И я хаотично цепляюсь руками за его штаны, но слышу хриплое и уверенное.
– Руки за спину!
Не могу…не получается, я лишь цепляюсь за воздух, за его штаны. Мне больно… я не знаю, зачем и почему…за чтооо? Это дикое вторжение. Самое настоящее грубое, бешеное. Настолько болезненное, что я задыхаюсь и давлюсь его членом. Оторвал от себя за волосы, прижал лицом к налитой мошонке.
– Лизать!
Мой язык сводит, и я делаю какие-то дурацкие движения, чувствуя, как дрожит все его тело, как он буквально дергается то ли от возбуждения, то ли еще от чего, я не знаю. С мольбой смотрю наверх… и уже встречаюсь с его глазами. Они непроницаемо темно-синие, они, как налившееся грозой черное небо. Нет ни одного проблеска, нет даже…даже просвета узнавания. На меня смотрят, как на драную шавку…похоть сливается с…ненавистью? И снова за волосы вперед, вдираясь членом в самое горло. И бьется, быстро двигая бедрами, насаживая мою голову на член. Я дергаюсь, как тряпичная кукла, моя грудь трясется из стороны в сторону, а руки скользят по полу, по кроссовкам, я царапаю ногтями линолеум.
Пока мне в гортань не брызгает струя спермы с такой силой, что я захлебываюсь, он держит за волосы. Не стонет, не кричит, только трясется сильно, конвульсивно. Заливает меня семенем, удерживая так, что мой нос упирается ему в лобок.
Резко в сторону. Так, что я падаю на пол, захлёбываясь, задыхаясь рвотными позывами, распластанная, вся в слюне, вся в слезах, с мокрыми глазами. Я вижу, как белые кроссовки переступают через меня, и он идет к столу, садится на стул. Слышно, как открывается бутылка, как наливается жидкость. Звук глотка. Хруст огурца.
– Умойся и сядь за стол.
Я поднялась с пола, все еще чувствуя, как по щекам все еще текут слезы, они горячие или очень холодные…они жгут кожу, ноги не держат, и меня шатает. Я наклоняюсь к одежде, но меня окрикивают.
– Голая. Одежда тебе не нужна. Умылась и села за стол.
– Я…я уже не люблю. Не лю-б-лю те-бя. У-би-рай-ся! Не нуж-на ты мне. Не ну-ж-нааааа! – последний слог выхаркал и затрясся всем телом от усилий.
Сползла по решетке вниз, дотягиваясь руками до его связанных ног, испачканных грязью и кровью. Впилась в них ледяными руками, рыдая, прижимаясь всем телом к клетке.
– Не люби. Пусть так. Пусть не нужна. Как ты говорил… моей любви хватит на нас двоих. Хватит ее… хватит, чтобы вытащить тебя отсюда. Ты – моя жизнь, Максим. Тебя не станет, и от меня ничего не останется.
(с) Черные Вороны 8. На дне. Ульяна Соболева
– Как зовут?
Спросил, налил водку и подвинул стакан ко мне. Смотрит исподлобья, так смотрит, что у меня все внутри дрожит. И вопросы, как пощечины. У меня ощущение, что я ему совершенно чужая. Девка с улицы. А у меня жжет кончики пальцев от адского желания дотронуться до его лица, чтобы посмотрел на меня иначе, чтобы там на дне его зрачков оттаял арктический лед. Коснуться колючего подбородка, нежно провести ноготками по скуле, зарыться лицом в его густые волосы с серебристыми ниточками, сводящими с ума так же, как и взмах длинных светлых ресниц.
– Ма.., – глаза Айсберга сверкнули, и я осеклась. – Ева.
– Откуда взялась здесь? Ева…Такая Ева, как я Адам.
Вопросы задает вкрадчиво, как и раньше. Но гораздо пренебрежительней, чем даже тогда, когда я предложила ему себя купить. Как же хочется заплакать и попросить: «Обними меня, Петя…пожалуйста»…Я бы многое отдала за одно прикосновение.
– Через фирму…
– И много платит фирма, что ты сосать у зэков пришла, м?
Еще одно слово-пощечина. Мне больно почти физически. Мне от обиды хочется взвыть. Но я помню все, что говорил Гройсман – Петр не знает, каким образом я здесь оказалась, и подумать может все что угодно. Особенно на ту, что один раз уже продалась. Кто я сейчас в его глазах? Неужели он даже не предполагает, что я могла оказаться здесь только ради него? Неужели он настолько не знает меня… и не доверяет мне?
– Много!
Его тон не просто сводил с ума, а заставлял все сжаться, превратиться в камень.
– Пей.
Подвинул ближе стакан, наполненный до половины водкой.
– Я не…
– Пей, сказал!
Послушно выпила залпом, подвинул стакан с водой – запила. Слегка затошнило и обожгло саднящее после грубого секса горло. В голову сразу впились несколько иголок, потемнело перед глазами.
– В фирму как попала?
– Через знакомого.
– Что за знакомый?
В глаза ему посмотрела, алкоголь обжег вены, потек по ним кипящей лавой, расслабляя и заставляя перестать дрожать. Гройсман сказал, что, если выдам его, он…никогда меня не простит. Что если выдам, его найдут, и за то, что привез меня к Айсбергу, открутят голову. Так и сказал. «Сдашь меня ему – я уже завтра сдохну, и никто не посчитается, кем я был для него столько лет».
– Какая вам разница?
– Никакой, просто скучно. Развлеки меня. Ты здесь не только, чтобы дырки подставлять. Или тебе не говорили?
Откусил огурец и снова выпил. Ни проблеска тепла, ни мгновения узнавания. Совершенно холодный, так и веет льдом. И мне ужасно холодно вот так сидеть перед ним голой, пить водку и не сметь сказать то, что до боли хочется. О сыне, обо мне. Как ждала его, как душа болела, как боялась никогда не увидеть. Протянула руку через стол, чтобы коснуться его пальцев, но он их резко убрал. Стало очень больно, как будто ударил наотмашь. Больнее, чем когда грубо наклонял к мошонке и приказывал, как собаке.
– Откуда приехала?
Назвала город. Тот…где в подвале у меня прятался, где я раны ему промывала от гнили и…меняла пеленки, где мыла его всего и молилась богу, чтобы он открыл глаза. Там, где он сказал, что любит меня, там, где мне снилось, что я сказала ему «да» и стала больше, чем просто жалкая содержанка. Такие сны никогда не сбываются…они навсегда останутся снами.
– Что такое? Так мало платят в вашем городе или нормальной работы нет?
– А вы осуждать надумали или уму разуму учить?
Хочется уколоть в ответ, хочется увидеть хоть что-то в этих страшных своей мертвенностью глазах.
– Нет, тебя разве что сосать нормально учить надо и прыгать на члене. Ума у тебя в любом случае нет, иначе сейчас тут бы голая не сидела.
Закурил, чуть прищурившись и продолжая меня рассматривать. В его глазах только презрение и холод, и мне от них не просто плохо, мне от них тошно до такой степени, что кажется, я сейчас разрыдаюсь.
– Дети есть?
Кивнула. Мы работаем на прослушку, как я понимаю. Вряд ли здесь есть камеры, но жучки точно есть. Об этом говорил Гройсман.
– Сын.
– С кем оставила?
– С…с мамой Ларисой. Живем мы у нее.
Встал, отошел к стене, сделал несколько хуков по воздуху, слегка пружиня на месте. Не похож на себя. Совершенно другой человек. Но под слоем напускной простоты видна его многослойность, видно, что он полностью от меня закрыт и открываться не думает.
Я начинаю замерзать, у меня уже холодные кончики пальцев рук и ног.
– Можно я оденусь?
– НЕТ! – рявкнул, и я вздрогнула.
– Мне холодно.
– Танцуй.
Обернулся ко мне, и я увидела, что он совершенно не шутит.
– Давай танцуй. Хочешь, я музыку включу?
Подошел к небольшому магнитофону, щелкнул кнопкой, и заиграла какая-то зарубежная песня.
– Давай. Я жду.
– Я не умею…
– А ты постарайся. Давай.
Развалился на стуле, вытянул ноги.
– Танцуй или на х*й уматывай отсюда. У вас там, кажется, это мега везение – остаться на сутки, двое, неделю. Так вот, или танцуй, или вали на хер!
Стиснула челюсти и встала со стула, начала потихоньку двигаться…под обжигающие волны спиртного, расходящиеся по телу. Мои глаза ищут его взгляд, мои руки, как и мое тело, извиваются. Я солгала, ведь я умела танцевать, и он об этом знал. Потому что у меня были лучшие учителя танцев, когда я стала содержанкой президента. Меня учили всему. Я могла танцевать даже без музыки что угодно. Любой танец.
Смотрит на меня, а пальцы крутят стакан, слегка подрагивает верхняя губа, он тяжело дышит, или мне кажется, что его грудь вздымается сильнее и быстрее, а глаза темнеют и уже отливают иссиня-черным, как сумеречное небо. Мне нравится эта мрачная синева, она уже знакома и пугающа одновременно. Голодная, засасывающая бездна мужской нескрываемой похоти. Я помню этот взгляд, и я знаю, что за ним последует…и мое предательское тело наливается в ответ, извивается в ответ, дрожит и манит. Оно управляет мной, а не я им. Оно истосковалось, оно жаждет его рук, его губ, его плоти внутри. Оно жаждет всего, что он может мне дать, включая боль.
Сигарета тлеет между сильными пальцами…дымок поднимается к потолку. Когда я плавно изгибаюсь, заманивая его руками, встряхивая распущенными волосами, резко вскакивает со стула, тот с грохотом падает, и он, заломив мои руки за спину, роняет меня грудью на стол.
– Сука! – на выдохе, впиваясь обеими руками мне в волосы, – Сукааа, мать твою! Я тебя разорву!
Придавил изо всех сил к столу, раздвинул ноги, одну ногу подхватил под колено и, опираясь на столешницу, резким рывком в меня, заставляя завыть и выгнуться, тяжелая ладонь ложится шлепком на рот, затыкая мой крик удовольствия. И я сама не верю, что этот крик сорвался с моих губ от одного проникновения, от первого яростного толчка, от разрывающей наполненности.
– Заткнись…Тваарь…Продаж…на..я…, – каждый слог сильным толчком, до самой матки, так, что головка члена причиняет боль проникновением, трение по стенкам с адской силой. Но вопреки всему меня подбрасывает от едкого возбуждения и понимания, что он голоден, что его буквально колотит от бешеной похоти, и я ощущаю, как из меня сочится влага, и грубые бешеные толчки начинают сводить с ума, хочется сильнее, больнее, хочется так, чтоб перед глазами темнело, так, чтоб с каждым толчком выбивалась разлука и каменная стена между нами. И я знаю эту лихорадку, я знаю это нетерпение, знаю, какой он, когда его ведет, когда нам обоим сносит крышу.
Я помню, каким сумасшедшим он может быть, в какого дьявола превращается от страсти. Кусаю его пальцы так, чтоб до крови, и чтоб стиснул мне щеки ладонью, продолжая долбиться, как бешеный. Теперь он стонет, надсадно с рычанием, его вторая рука путается в моих волосах, он тянет мою голову назад, и его алчные, сухие и искусанные губы набрасываются на мой рот. И это не поцелуй, это еще одно проникновение, это овладевание всем моим существом, так, что язык буквально впечатывается в мой, толкается мне в горло, а зубы треплют мои губы, так же, как и я в ответ кусаю его, и мне хочется орать от привкуса нашей крови во рту. Но я могу только мычать ему в рот и глотать его стоны, пожирать горячее дыхание и едкие маты, срывающиеся между поцелуями.
Сжимает мою шею, не дает оторваться от своего рта и долбится быстрее, сильнее, яростней. Стол дергается, стучит о пол, как и мое тело о столешницу. Моя грудь трясется из стороны в сторону, и одна его рука ловит ее, сдавливает по очереди, выкручивая соски. Каждое касание – удар хлыста по содранному мясу, по самым костям, по иссохшимся от разлуки нервным окончаниям.
По мне градом льется пот, как и по его телу. Меня накрывает так сильно, что я снова пытаюсь кричать, и его рука накрывает мой рот снова, буквально вгоняя в него четыре пальца, которые я яростно прикусываю, закатывая глаза и сотрясаясь от ослепительного, едчайшего, как серная кислота, оргазма. Меня так сильно сжимает судорогами, что я буквально стискиваю его член, сдавливаю конвульсиями и слышу низкое грохотание-рычание, а внутри разливается его сперма, усиливая наслаждение, от которого пронизало электричеством каждый атом моего тела.
Секунды…долгие секунды общего слияния в одну дикую и адскую нирвану. Трясет обоих, оба всхлипываем, пытаясь отдышаться, и все еще впившиеся губами в губы друг друга. Прижимаясь лбами, взмокшие, задыхающиеся, обессиленные и на какие-то нано-мгновения честные до боли.
Его губы трутся о мои. Всего лишь один раз, мимолетно, почти незаметно. А потом словно пришел в себя. Швырнул на стол, как ненужную тряпку, снова выпил и развалился на диване. Закрыл глаза одной рукой.
– Помойся.
Скомандовал, и я, шатаясь, пошла в ванну. Все тело болит, саднит… а внутри все еще подергивается отголосками оргазма истерзанная им плоть. Мне хочется что-то сказать, а я не могу. У меня вырезали возможность сказать ему, как скучала, как безумно хотела его увидеть и что я готова ждать его сколько угодно, и что для меня не имеет значения, что он теперь не тот, кем был…
Пусть говорит что угодно…пусть отталкивает меня, пусть гонит прочь, но он лжет. Он рад мне, он скучал, он голоден по мне. Я все это ощутила, когда взял так яростно, когда вонзился поцелуями в мой рот, когда кусал до крови мои губы и позволял кусать свои и выл, вбиваясь в меня. Как провел губами по моим губам после…Он делал так раньше. Вот это тыкание губы в губы после. Почти нежное. Почти, потому что нежность – это никогда не про него. Потому что нежность сдохла, когда мы впервые увидели друг друга.
Вода стекает вниз на пол, льется мне под ноги, а я трогаю свое собственное тело, свои изодранные губы, свои болезненные после его объятий груди, свои руки со следами его пальцев на плечах, на ребрах и бедрах. Вся заклейменная им, отмеченная, запятнанная так, что внутри все горит и орет от унизительного и болезненного счастья. Это он, со мной, во мне. ОН. Разве не этого я так хотела? И пусть как угодно сейчас, и пусть сейчас не как в мечтах. С ним всегда не мечты, а кошмары, но это НАШИ кошмары. Только вместе.
Мой палач, мою любовник, мой хозяин…отец моего сына и нерожденного, ушедшего на облака малыша. Мой настолько, что даже его запах кажется мне не просто родным, а до одержимости собственным. Мне кажется, я сама вся пахну так же, как и он.
Завернулась в казённое полотенце и вышла из ванной. Ноги все еще неуверенно ступают по полу, колени дрожат и подгибаются. Мне хочется сесть где-то рядом и просто смотреть на него. Пусть позволит мне впитать в себя его образ.
– Оделась и пошла вон!
Не верю своим ушам. Начинает трясти так, что я уже не могу сдержаться. Словно ударил наотмашь, словно проехался шипованным хлыстом прямо по ребрам, там, где трепыхается вырванное наружу сердце.
– Пе…
– ЗАТКНИСЬ! Вон пошла. Пусть дадут мне другую соску. Ты никчёмная. Никакая.
Даже не смотрит на меня, глаза так и закрыты рукой. Только вижу, как эта рука дрожит. Или…или мне кажется.
– Одно слово, и я тебя просто изувечу.
И я молчу…но не поэтому, а потому что знаю – мне нельзя говорить, и меня об этом предупредили. Слезы покатились по щекам, и я слышу, как он тяжело дышит, все тяжелее и тяжелее. Пока не стукнул кулаком по стене.
– На х*й заберите ее отсюда!
– Нет…
Пожалуйста, любимый…пожалуйста. Два дня, хотя бы минимальные двое суток. Почему? Почемуууу? Черт бы тебя побрал? Я же вижу… я же чувствую…почему!!!
– ЗАБРАТЬ НА ХЕР!
И дверь отворяется, меня уводят, а я не сдерживаю слез, я рыдаю навзрыд. Меня поддерживают за плечи. Кто-то дает стакан воды.
– Это хорошо, что так быстро. Могло быть и хуже. Радуйся.
Говорит мужской голос. Я не могу пить, меня буквально выворачивает от боли, от непонимания, от разочарования.
– Куда ее? Может…
– НЕТ! Приказано вызвать машину и увезти.
– Ясно. Странно. Хотя хер с ним, он всегда такой еб*утый! Черт его вечно знает, что в голову взбредет. Увозите.