Zum Hörbuch
Друзья! Спасибо, что присоединились к чтению в платной части книги. Приятного чтения! ❤️❤️❤️
_________________________________
Сидишь, тварь?
Смотрю в поблёскивающие в темноте тёмные глаза-бусины распушившего шерсть зверька. Нет больше металлической коробки, в которой я когда-то заперла его. Нет больше оков, которые, как я надеялась, однажды его задушат.
Теперь он на свободе. Притаился, ощетинившись, больше не позволяет схватить его, скрутить, придушить хотя бы до полусмерти. Огрызается, защищается.
Чёртов Бамблби. Тело разбередил, душу снова вклочья порвал.
Зачем пришёл?
За что?…
Зачем взял меня так, будто отомстил за все грехи мира?
Грубо, жёстко, бешено. Поцелуями жёг кожу, ладонями до синяков сжимал.
Зачем заставлял кричать ему “Ещё!” снова и снова с каждым толчком?
Ненавижу его. Себя ненавижу.
Тело стонет теперь, каждая клетка, каждый сантиметр кожи… снова жаждет. Телу мало. Оно заодно со зверьком. Я теперь в меньшинстве. Я проигрываю. Уже проиграла…
Я попросила его уйти. Приказала, как только дыхание позволило это сделать, но едва он за дверь вышел молча, от минуту назад пережитого, разносящего на молекулы удовольствия меня сорвало в болезненный спазм. Душа застонала, заскрипела, как старая ржавая дверь, а из глаз брызнули слёзы.
Я проплакала не меньше часа, а потом просто отключилась. Но теперь не спится. Лежу и смотрю на острую мордочку чудовища, вырвавшегося наружу. В его беспощадные глаза, сулящие мне новые страдания и боль.
Завтра я буду дома. Увижу Настю. Обниму её, прижму к себе, втяну её невероятный родной запах. И всё будет хорошо. Я соберу себя, а о сегодняшней ночи забуду.
Я постараюсь.
Кое-как мне всё же удаётся уснуть. А утром на электронной почте я обнаруживаю сразу два новых письма – чек от фирмы Семёна на двести тысяч и ответ из московской клиники.
Дрожащими руками открываю его и аж дыхание сбивается от радости. Мне ответил лично профессор! Я уже готова была к отписке секретаря или даже к автоматической, но мне ответил сам врач. Приглашает в Москву на обследование! Пишет, что прежде чем давать какие-то прогнозы и обещания, должен ознакомиться лично. Но ещё пишет, что уже работал с такими пациентами и лечение было успешным.
Сжимаю крестик на груди и шепчу молитву, прикрыв глаза, в надежде, что всё получится, и проблему Насти решат. Мне так хочется, чтобы моя девочка вела полноценную жизнь и пошла на балет, как она мечтает.
Вздрагиваю от стука в дверь.
– Василина, такси будет через сорок минут, – слышу приглушённый голос.
По телу пробегает горячая волна, накрывая воспоминаниями прошедшей ночи. Сердце в груди заходится в бешеном ритме. Сдавленно выдыхаю несколько раз, приводя сердцебиение в порядок, и отвечаю почти спокойно:
– Собираюсь.
Времени уже много. У нас скоро вылет, пора собрать кусочки по имени “Василина” воедино, вещи сложить и настроиться на три часа пытки рядом с ним.
Скоро. Совсем скоро мы снова разойдёмся как в море корабли. Я увижу дочь и дышать станет легче. С ней рядом всегда легче, пусть она и есть постоянное, живое напоминание.
Принимаю душ, приглаживаю волосы, складываю в чемодан вещи, собрав по полу своё бельё, туфли и платье Риммы.
Экран телефона загорается сообщением от незнакомого номера.
“Buenos días, señora Vasilina. Ya dejo el nublado Petersburgo y vuelvo a la soleada Valencia. Lástima que no estés conmigo, pero me voy volando con tu imagen sobrenatural en fantasías. Y estoy seguro de que pronto serán una realidad. Mario”
*Доброе утро, сеньора Василина. Я уже покидаю пасмурный Петербург и возвращаюсь в солнечную Валенсию. Жаль, что ты не со мной, но я улетаю с твоим неземным образом в фантазиях. И уверен, скоро они станут реальностью. Марио.
Ловлю себя на том, что улыбаюсь сообщению. Мне слишком больно сейчас, сеньор Кортес, и я пока не могу ответить тебе теми же ожиданиями. Злобный зверёк сидит рядом и рычит, когда читаю это сообщение, вот-вот в ногу вцепится своими острыми как бритва зубами. Но может позже… Когда я снова смогу дышать.
“Vuelo sin nubes, Señor cortés. Saluda al sol de Valencia” – отправляю ему сообщение и убираю телефон в сумку.
*Безоблачного полёта, сеньор Кортес. Передавайте привет солнцу Валенсии.
Выхожу из номера собранной и спокойной, настроившись и глазом не моргнуть при встрече лицом к лицу. И зверька пинаю в угол. Выбрался из клетки – сиди, хотя бы, тихо!
Семёна в номере уже нет, там горничная снимает постельное бельё.
– Здравствуйте, – улыбается мне. – Вас ждут внизу, такси приехало.
– Спасибо, – киваю и выхожу.
Спускаюсь на лифте и через холл иду на улицу. Такси стоит у входа, а водитель забирает у меня чемодан и кладёт в багажник. Семён стоит у открытой двери рядом с водителем.
– Доброе утро, – кивает мне без улыбки, но взгляд его прожигает. Тяжёлый, острый, будто обвиняющий. Будто это я виновата, что он вчера сорвался сам и меня в пропасть столкнул. Только сам выкарабкался, а меня мокрым пятном на камнях оставил.
– Доброе, – киваю в ответ и сажусь на заднее сиденье.
Колени будто ослабели. Это всё нервы. Мышцы бёдер тянет после вчерашнего. Пульс неровный.
– Чек секретарь должна была выслать, – говорит нейтральным тоном, пока водитель присаживается за руль и пристёгивается.
– Всё пришло. Благодарю.
Я ему отвечаю, а у самой какое-то странное двоякое чувство появляется. Возникает порыв ответить, что пусть эти деньги оставит себе.
Но потом одёргиваю себя. Какого чёрта? Я их заработала. За переводную работу, а не за секс. Так что в задницу дурацкие неудобные мысли.
Не знаю, как мне хватает выдержки спокойно пройти регистрацию в аэропорту и расположиться в салоне самолёта. Тут же включаю аудиокнигу в наушниках и максимально эмоционально отгораживаюсь.
Всего три часа, Василина. Всего три часа.
По прилёту мы выходим из самолёта и направляемся к терминалам. И уже в зале я собираюсь пойти в нужную мне сторону, когда Семён останавливает меня, придержав рукой за локоть.
– Василина…
– Мама! – слышу родной голос совсем рядом и вздрагиваю. Нет-нет, только не сейчас! – Мамуля!
Настя бросает руку моей сестры и, прихрамывая, торопиться на встречу. Бежать она не может, но спешит, как получается, лучезарно улыбаясь.
– Стася! – поворачиваюсь к ней, порываясь навстречу, но понимаю, что мужские пальцы всё ещё сжимают ткань моего жакета.
– Мне нужно идти, Семён, – высвобождаю руку у застывшего восковой фигурой Радича и убегаю к дочери.
– Вась, это же… – округляет глаза Люда, когда садимся в машину.
– Знаю.
– Нет, подожди, – она мотает головой. – Я думала, что показалось, но ведь это…
– Да, Люд, это он, – злюсь, но понимаю, что сестра ни в чём не виновата, а потому смотрю на неё с извинением за повышенный тон. – Я… я не знала, что Римма работает на Семёна. Сама была в шоке.
– Бедная моя Васечка, – Люда сжимает мою руку, а я прикусываю губы.
– Мам, у тебя что-то болит? – встревоженно сводит бровки Настя, беспокойно ёрзая в автокресле на заднем сидении.
– Нет, солнышко, – успокаиваю её. – Тётя Люда…
– Решила, что мама голодна, – вставляет сестра. – Так что всё хорошо, мышонок, вот сейчас заберём Сашку из школы и заедем в пиццерию.
– Ура! Мне, пожалуйста, “Четыре сыра”. И кусочек мармеладной.
– Вот же разбаловалась, – качаю головой.
Люда улыбается, но вижу, что взгляд её внимательный и проницательный, когда мельком смотрит на меня, остановившись перед светофором в ожидании зелёного.
– И что теперь делать, Вась? – спрашивает, когда Настя надевает свои любимые розовые наушники с кошачьими ушками. – Он же Стаську увидел.
– Да что делать… ничего, Люд, – отвечаю, а у самой внутри подрагивает. – Больше пяти лет прошло, мало ли где я и с кем.
– Вася, ты шутишь? Я сейчас это очень чётко увидела, стоило взглянуть на твоего мажора: Стася – его ксерокопия.
– Да ладно, – привожу последний аргумент, а у самой уверенности ноль целых, ноль десятых. – Глазки у неё голубенькие. Мои.
– Ага, и всё. А так вылитый папочка, – сестра недовольно сигналит подрезавшему нас придурку перед поворотом.
– Люда, – снова сердито смотрю на сестру, и теперь уже заслуженно, – Стаська – моя. Точка. Никаких папочек. Ты знаешь, что я пыталась связаться и чем это закончилось. Хотел бы знать – узнал. Ему было не нужно. Думаю, и сейчас не особенно. Так что давай тему свернём.
– Как скажешь, – пожимает плечами Люда и сворачивает на школьную парковку.
Мы идём за Сашкой, встречаем его, когда учительница выводит весь класс к забору.
– Привет, тётя Вася, – улыбается племянник. – А я сегодня по чтению пять получил, и по рисованию. Хочешь, рисунок покажу?
– Конечно хочу!
Саша достаёт из портфеля альбом и разворачивает. На странице изображён большой разноцветный луг с цветами, бабочками и какими-то жучками. Огромное количество мелких, очень мастерски, как для второклассника, прорисованных деталей. У Саши талант, это очевидно. Люда как раз подумывает отдать его в школу искусств. Волнуется, что нагрузка на глаза будет, но Аслан её уверяет, что Сашкиному зрению ничего не грозит. Не более, чем любому ребёнку со здоровым зрением.
И в такие моменты, как сейчас, рассматривая его рисунки, я понимаю, что тогда не зря наступила себе на горло и не швырнула деньги Радичам обратно. Их грязные деньги, всученные мне на аборт, сослужили доброе дело.
Мы усаживаем детей в машину и едем в пиццерию, как и обещали. Сашка и Стася болтают, двоюродный брат рассказывает моей дочери с важным видом о том, что быть школьником – это большая ответственность, и что если она не хочет опозориться, когда пойдёт в школу, то ей стоит перестать пачкаться во время еды.
Говорит, а у самого на рукаве пятно от кетчупа.
Люда закатывает глаза и цокает языком, называя сына умником, а Стася смущённо оттирает с кончика носа джем от чизкейка.
Дети такие дети. Они живут и радуются каждому дню, солнышку, божьей коровке, севшей на ладошку, куску яблочного пирога. И нас этому учат, потому что взрослые забывают о ежедневных простых радостях жизни. Погрязают в рутине, быте и взрослых проблемах, которые иногда кажутся нерешаемыми. А дети напоминают, что жизнь сама по себе прекрасна.
И я благодарна своей дочери за это. За то, что она только лишь своим существованием напоминает мне, что в жизни есть не только боль, одиночество и осколки. Её светлая, искренняя улыбка каждый раз даёт мне мощнейший заряд.
– Ну что, поехали? – поднимаюсь, когда дети доедают десерт. – Заедем в магазин?
– За сиреневым платьем? – глаза дочери вспыхивают, она уже вторую неделю заворожена красивым сиреневым платьем с белым атласным пояском в соседнем магазине.
– Именно.
– А мне книгу про водных обитателей купим, мам? – спрашивает Сашка у Люды.
– Саш, я же тебе обещала эту книгу, так что обязательно, – отвечаю вместо сестры.
В большом детском магазине сегодня аншлаг. Вроде бы и праздников в ближайшее время не намечается больших, а людей тьма и в примерочных, и у кассы.
Стася светится счастьем, когда мы после примерки кладём платье в корзину, а потом по пути к кассе зависает возле полок с обувью.
– Мам, смотри, – говорит заворожённо, показывая на серебристые балетки на шнуровке. – Какие они красивые!
Настя мечтает танцевать. Смотрит на видеохостинге записи танцев разных коллективов, представляет себя балериной, ставит даже постановки на куклах. И у меня в груди всё переворачивается, когда я вижу её грустные глаза, когда мы проходим мимо музыкальной школы, что у нашего дома. Она просит приподнять её, чтобы заглянуть в окошко танцевальной студии на первом этаже.
Но ей нельзя. У Насти проблемы с суставом на правой ноге, поэтому она хромает. Заболевание вызывает воспалительный процесс, который усугубляет ситуацию. Периодическое лечение препаратами сдерживает разрушение сустава, но ей нужна операция, и делают её только в Москве или за границей.
Я много читала про это заболевание, и выяснила, что надежда на полноценную жизнь у неё есть. И даже на танцы. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось, и я сделаю всё возможное и невозможное, всё что смогу.
Туфли мы тоже покупаем. И вечером Настя с предыханием их надевает под новое платье и крутится у зеркала.
– Смотри, мам, – поворачивается ко мне, сверкая восторженным взглядом. – Смотри, у меня получилось сделать па-де-Бурэ!
Она даже названия некоторых движений выучила по видео, так горит у неё это желание.
Настя переступает ногами, но больная ножка подкашивается, и дочь падает. Взгляд тухнет, а личико вытягивается. Вижу, что она пытается сдержать слёзы.
Подхожу к ней, помогаю подняться и беру на руки. Она худенькая, лёгкая. Начинаю танцевать с нею на руках. Па-де-Бурэ у меня выходит так себе, но я стараюсь, и Настя начинает улыбаться. Поднимает вверх руки в классической позиции, получается такая у нас танцевальная фигура – танцуют мои ноги и её руки.
– Всё у тебя получится, – целую её. – Обязательно.
Настя кивает, и я вижу, что она безоговорочно мне верит.
Вечером она засыпает в моих объятиях, а я всё лежу рядышком, не тороплюсь уходить в свою одинокую постель. Обнимаю дочь, приглаживаю выбившиеся из косичек прядки. И понимаю, что кроме боли и разбитого сердца моя изувеченная любовь к Семёну принесла мне и самое большое счастье – мою дочь, мою Настю.
– Слушай, что там такого случилось в Питере? – спрашивает Римма, делая глоток кофе из своей чашки. – Говорят на фирме, сделка прошла на ура, испанцы приняли все наши условия и даже предложили сами расширить сотрудничество. Этот Кортес потом дополнительно бумаги высылал по новым каналам поставок. Но Семён Владимирович вернулся сам не свой.
– Да вроде бы всё нормально, – пожимаю плечами. Мы с Риммой дружим уже несколько лет, и довольно близко, но сказать ей, что её начальник – отец моей дочери, духу не хватает.
– Очень даже ненормально. Наташка, секретарша его, говорит, рычит на всех, фыркает, даже с другом своим, начальником юридического, повздорил из-за чего-то.
– Ну да мало ли, – опускаю глаза, не выдержав внимательный взгляд Риммы.
– Хм, – сдаётся она. – Может, отец его, гендиректор фирмы нашей, прилетает из Москвы? Семён Владимирович всегда нервный в таком случае и потом ещё дня три лучше не подходить к нему.
– Он на отца работает? – спрашиваю зачем-то.
– Да. И батя его – жуткий мужик и настоящий придурок, – говорит шёпотом, будто кто-то может нас в кофейне подслушать. – И Семёна нашего и в хвост, и в гриву вечно. Постоянно недоволен им, критикует, хотя наш краснодарский филиал самый успешный после московского. А их по России, кажется, шесть.
– Не знаю, всё возможно.
Значит, всё-таки на отца.
Не вяжется у меня в голове образ того Семёна, того бесбашенного, сумасшедшего мажора, живущего на полную катушку, покоряющего вершины, ломающего стереотипы с покорным отцу-деспоту сыном. Не он это. Где-то действительно трещина у него внутри, что сломала того огненного юнца, в которого я когда-то влюбилась.
“Ты ведь посмела? Посмела сломать меня?”
Внутри стекает горячая волна. От лица и до самых пальцев ног. Будто только сейчас я осознала, что он мне сказал. В тот момент не поняла, не восприняла, своими чувствами, пробившими броню, занята была.
Почему он обвиняет меня? Почему? За что? Почему наш секс в отеле в Питере был таким отчаянным, будто Семён пытался наказать меня за что-то, словно обиду засевшую вымещал?
Это ведь он отказался от меня. Он! Он пошёл на условия отца, купив билет в Японию, чтобы ехать с этой рыжей. А мне не сказал, хотя я спрашивала много раз за ту злосчастную неделю после его ареста.
Ареста.
Вот за что он злится. Считает меня виноватой в той ситуации, потому что из-за меня сорвался на подонке Паше. Это позволило его отцу взять над ним контроль, подмять под себя непослушного сына. Выбор у Семёна был невелик: либо тюрьма, либо склонить голову перед отцом.
Но ведь я его не просила.
Безумный, горячий, он вбил себе в голову, что должен наказать моего обидчика, а сам за это в клетку угодил.
За это и злится…
– Вась, – Римма аккуратно трогает меня за руку, напомнив, где я и с кем, – ты куда улетела?
– Прости, – смаргиваю наваждение, а потом откровенно вру. – У Стаси завтра в саду конкурс стихотворений, я задумалась, какое платье наденем.
Римма удивлённо поднимает брови, но решает оставить моё объяснение невпопад без комментария.
– Ладно, давай уже выдвигаться. Мне ещё до офиса доехать нужно, а Красную снова перекрыли, придётся в объезд.
– Да, пошли, мне уже тоже за дочкой в сад скоро – она на полдня ходит в группу сейчас, – киваю и встаю.
Набрасываю жакет, поправляю волосы, проверяю, бросила ли в сумку телефон. Римма отходит к стойке купить с собой ещё бутылку воды.
Я жду её, а потом мы идём к выходу. Но едва Римма берётся за ручку, чтобы толкнуть дверь, та открывается, и мы нос к носу сталкиваемся с Семёном.
– Семён Владимирович, – удивлённо восклицает Римма, а у меня во рту резко пересыхает. Хочется развернуться и сбежать, выйти как-нибудь через кухню, или где там у этой кофейни чёрный ход. – Неожиданно видеть вас здесь.
– Надо поговорить, – кивает, глядя на меня, на ближайший столик, из-за которого мы только что встали с подругой.
Римма, которую он только что фактически проигнорировал, переводит внимательный взгляд то на него, то на меня.
– Мне нужно идти, – отвечаю, улавливая в собственном голосе дрожащие нотки.
– Я это слышал, – он стоит в дверях, явно не собираясь нас пропускать. – В аэропорту. Но, думаю, ты найдёт на меня пять минут своего драгоценного времени, Адамовна.
Боковым зрением замечаю движение мимики на лице подруги. Я ведь ей рассказывала, что у меня была связь со студентом, и это сломало и меня, и мою карьеру. Как-то после бутылочки вина даже расплакалась, рассказывая о том, что преступила моральную черту преподаватель-студент, и судьба жестоко меня за это наказала.
И сейчас в глазах подруги засветилось понимание, удивление и шок.
Это треклятое “Адамовна” меня выдало.
– Мне, наверное, пора в офис, – негромко говорит Римма и, ещё раз внимательно посмотрев на меня, осторожно уходит. А мне хочется вцепиться в неё, умолять малодушно, чтобы не оставляла меня с ним наедине.
Потому что… потому что я даже представлять не хочу, о чём ему нужно со мной поговорить.
Но Римма уходит. А я остаюсь. И Семён тоже.
Делаю спиной несколько шагов к ближайшему столику и опускаюсь на диванчик. Семён садится напротив. Смотрит. В глазах ни тени былой искры. Но взгляд пробирает так же, став куда тяжелее и даже опаснее. Давит свинцом, вызывая безотчётное желание сжаться, спрятаться.
Молчит, а я первой узнать, чего же он хочет, не решаюсь. Язык к нёбу прирастает.
– Почему твоя дочь хромает?
Я ожидала любой другой вопрос, но не этот. Теряюсь даже почему-то. И тогда он продолжает сам:
– У неё заболевание голеностопного сустава, осложнённое воспалением, вызванным аутоиммунной реакцией.
– Откуда ты знаешь? – выдыхаю поражённо.
– Лекарства помогают временно, но проблему с всё более деформирующимся суставом не решают, не так ли? – прищуривается, будто в душу смотрит, самое болезненное ковыряет.
– Справки навёл? – неприятная догадка возникает. – Зачем? – возмущаюсь.
– Нет, не наводил.
– Тогда откуда ты знаешь?
– Оттуда, что по такой же причине мне в четыре года сделали операцию. И только тогда я стал полноценно ходить, смог начать заниматься спортом. А до этого помню лишь боль и бесконечные капельницы.
Поражённо замираю. Где-то в носу начинает печь, и я закусываю губы до боли, чтобы сдержать слёзы.
Не может быть. Он выглядел таким сильным, таким здоровым, преодолевал себя в очень сложном и опасном спорте. Сложно поверить, что прошёл через подобное в детстве.
– Мне жаль. Рада, что тебе смогли помочь, – отвечаю, пытаясь держать себя в руках, а не удариться в панику от того, к чему идёт разговор.
– Это наследственное, Василина, – игнорирует мои слова, продолжая взглядом пригвождать к месту.
Поднимаю на него глаза и смотрю открыто. Не даю прямого ответа, да он и не спрашивает.
Карты раскрыты.
Он в курсе.
Сердце отбивает удары. Раз-два-три. Тук-тук-тук.
Сказать, что это лишь совпадение – глупо. Да он и не поверит. Семён всегда был умным и проницательным.
– Ты что-то предпринимаешь? Какой план лечения? – спрашивает, продолжая истязать меня колючим взглядом.
– Ты правда думаешь, что я ничего не делаю? – вспыхиваю в ответ. Он действительно решил, что я пустила всё на самотёк?
– Я не знаю, – пожимает плечами и складывает руки на груди. Тон ледяной. Как и взгляд. Совсем не по себе становится. – Я ведь многого не знаю. Как её зовут? Какое мороженое она любит? О чём мечтает? Какие мультфильмы предпочитает? – с каждой фразой его голос наливается сталью и слова бьют как пощёчины. – А знаешь, почему я не знаю? Потому что ты, Василина, опустила такую «незначительную» подробность как то, что у меня есть дочь.
Он замолкает, а мне нечего сказать в ответ. Спорить и опровергать – значит показать себя совсем дурочкой. Да и плевать, но так он не поверит же. Ни за что теперь не поверит. А если попробую отпереться, настоит на ДНК-тесте. И тогда всё это будет жутко унизительно.
– А тебе это было нужно? – спрашиваю, вспоминая его далекоидущие планы на поездку с рыжей. Которыми он, к слову, забыл поделиться со мной.
– А ты с какой-то стати подумала, что можешь решать за двоих? А если я сейчас начну принимать решения единолично? Такие, которые тебе, Василина, могут не понравиться. А право я на них имею.
В его словах слышится неприкрытая угроза, от которой у меня все волоски на теле дыбом встают. Раньше он был резким и скорым на решения, импульсивным. Сейчас сюда добавились возможности, властность и взрослая решительность. Он и тогда был опасен, если перейти дорогу ему, стоит вспомнить Пашу, что уж говорить за сейчас.
Кажется, я только в этот момент в полной мере это осознаю. Передо мною больше не тот горячий на решения студент. Не ершистый молодой парень со своим “Я хочу тебя, Адамовна”. Которому море было по колено. Передо мною взрослый, решительный мужчина, обладающий широкими возможностями. Куда более широкими, чем я…
Что если ему вздумается отомстить? Что если он попытается отобрать у меня мою Настю?
От этого предположения стынет кровь. Сердцу в груди становится как-то холодно и тесно.
Я реально понимаю, что противопоставить Семёну в случае его подобного решения мне будет нечего. Он юрист. И, как я помню ещё по его учёбе в университете, по отзывам коллег о нём, весьма талантливый. Умножим на опыт и состоятельность. А я мать-одиночка без официальной работы и своего жилья.
– Может с той стати, что твоя семья заплатила мне за аборт? – выпаливаю и тут же прикусываю язык, но поток эмоций слишком сильный. – Пока ты готовился к развлекательной поездке в Японию. Кому нужна была неудобная, опозоренная преподша с не менее неудобными последствиями? Явно не тебе. О чём твоя мать мне предельно чётко сказала.
Я поднимаюсь резко, нервы на пределе, внутри дрожь, пульс на максимум. Старая боль фонтанирует в груди, всё вокруг заливая горечью.
– А у меня ты мнение спросить забыла, да? – он тоже вскакивает на ноги и повышая голос. – Деньги оказались весомым аргументом? – выплёвывает будто что-то отвратительное.
Меня прошивает насквозь. Он ставит мне в вину, что я взяла эти проклятые деньги! После ножа, воткнутого им прямо в сердце и провёрнутого его матерью. И заботливая мать ему, конечно же, поведала о том злосчастном конверте.
Мы сталкиваемся взглядами. Секундное сражение глаза в глаза истощает в момент, взрывая в груди остатки выстроенных за эти пять лет укреплений над огромной кровоточащей дырой.
– Молодые люди, будьте добры, перенесите свой эмоциональный разговор в другое место, у нас спокойное, уютное заведение, и другим посетителям некомфортно, – к нам подходит администратор.
– Да, нам уже пора, – киваю и протискиваюсь мимо Семёна.
– Уже уходим, – говорит он администраторше и кладёт на стол купюру.
Но пока я вынуждена вернуться за забытым на столе смартфоном, Радич выходит первым и ждёт меня за дверью кофейни. Пытаюсь пройти мимо Семёна, но он сжимает пальцы на моём локте.
– Я тебя не отпускал, – удерживает на месте. – Разговор мы ещё не закончили.
– Мне пора, Семён, – высвобождаю руку. – Настю нужно забрать из сада до часу.
В его глазах на мгновение проскакивает странное выражение, и я понимаю, что это реакция на имя. Я ведь впервые за весь этот болезненный разговор назвала её имя. Но реакция эта недолгая, через секунду его взгляд снова тяжелеет.
– Садись в машину, – кивает на припаркованный у самых ступней мерс. – По пути к саду и договорим.
– Семён, мы пять лет были одни, – разворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. Близко. В горле ком. Я не знаю, как мне объяснить Насте появление чужого для неё человека. – Зачем тебе это? Живи, как и жил. У меня нет ни к тебе, ни к твоей семье никаких претензий.
– Зато у меня есть претензии к тебе. Она моя дочь, Василина, ты же не думаешь, что я останусь в стороне? Тем более, что ребёнку нужна помощь.
– Это наши проблемы. Мы справимся. Тебя это не касается.
Вижу, что он начинает злиться. На скулах проступают желваки, а губы сжимаются в тонкую полоску.
– Меня касается всё, что касается вас двоих, – отрезает жёстко. – Поэтому в машину, Василина, пока я не затолкал тебя туда силой.
Выбора он мне не оставляет. Как впрочем и раньше. Есть только его решение и его мнение. Но что-то мне подсказывает, что спор прямо сейчас может вылиться мне боком. Поэтому я, наступив себе на горло, иду к машине.